Десять из четырнадцати пушек, взятых в Красноуфимске, шли с Салаватом на помощь войскам, осаждавшим Кунгур. За ними везли подводами порох, картечь и ядра.
С самим Салаватом ехало всего сотни три молодых всадников, но имя героя и пушки, которые вёз он, должны были впятеро увеличить силы войск, осаждающих крепость.
Конный разъезд по пути прискакал к Салавату сказать, что вдоль по реке Уфе нагоняет их тысячный конный полк. Тотчас заняв вершину горы, Салават сам расставил на ней пушки, заслоняя дорогу к Кунгуру, и выслал разъезды, надеясь разбить с горы пушками любого врага.
К вечеру, возвратясь, разъезды сказали, что это идёт им же на помощь войско царя, набранное по горным заводам и из крестьян-хлебопашцев. Салават решил дождаться его.
Только утром другого дня показалось войско вдали на белизне снегов. Салават выехал навстречу начальнику.
Крепкий, рослый, широкоплечий атаман, ехавший впереди приближавшейся рати повстанцев, показался Салавату знакомым, но он не сразу признал в грозном военачальнике с широкой чёрной бородой, как сединой, покрывшейся инеем, перепоясанном саблей, с ружьём за плечами и с бригадирским знаком на лихо заломленной мохнатой казацкой папахе табынского кузнеца Ивана Степановича Кузнецова, с дочкой которого, черноглазой пылкой Оксаной, провёл Салават любовную ночь…
Бригадир Кузнецов тоже не сразу узнал Салавата. Лишь повитавшись за руки и поглядев друг другу в глаза, оба они улыбнулись, как старые знакомцы.
— Здоров, господин Салават-полковник! — приветствовал табынский кузнец.
— Здоров, господин бригадир! Иван Степаныч, кажись…
— Верно вспомнил — Иван Степаныч! К тебе я, полковник, — сказал Кузнецов. — Государь указал мне тебе пособить. Ведь ныне я главный российских и азиятских войск предводитель.