— «Смертью их казните, рубите и вешайте, — продолжал старик твёрдо и громко, — выбирайте себе десятников и сотников, старшин и атаманов и судей из тех людей, кои вам любы, и пусть они по правде чинят управу…» По казачьим порядкам, значит, — вставил от себя чтец. — «Всех вас жалую вольным казачеством, жалую всех серебром, хлебом и солью, бородой и крестом и всякими угодьями, а кто противиться будет, тому смерть. А кто промежду моих слуг рознь и раздоры сеет, тому тоже смерть, головы их рубите и именье грабьте».
Ещё не кончил чтец, как на колокольне загудел трезвон. В гвалте и шуме кончилось чтение манифеста. С криками пошла толпа к дому приказчика. Послышался дребезг оконных стёкол и крики. Салават потребовал приказчика к себе. К нему привели маленького, бледного, трясущегося старикашку с большим животом. За ним несли окованный железом сундук с деньгами.
— Сколько денег? — спросил Салават.
— Восемь тысяч с половиной, да ещё медью на тридцать три рубля, — трясясь, отвечал старичок.
Салават посадил считать деньги двоих башкир. Когда деньги были пересчитаны, сундук запечатали заводской печатью, которую Салават взял себе.
Заводчане волновались и шумели на площади, выбирая атаманов и сотников. Женщины судачили, стоя кучками в стороне от схода, и, радуясь больше мужчин, говорили: «Мы теперь вольные казачки, не крепостные, не продажные».
К вечеру собрание закончилось, и к Салавату в избу пришёл новый атаман — литейщик Голубев.
— Когда выступать, сударь полковник? Наши казаки готовы в любой час. Каков приказ государя?
— Пока ждать надо, ружьё справлять.
— А кто теперь на Катавском заводе?