Под дубом сидели Айтуган, кривой Аллагуват и юноша Абдрахман, который под Бердою спас Салавата от выстрела Творогова. Они разговаривали громко, будучи уверены, что кругом никого нет.
— Вот бы до русской мечети добраться. Я видал — у них идолы богато одеты: в золото, в серебро, в камни, — говорил Абдрахман.
— Погоди, Салават подальше уйдёт, — сказал Аллагуват, весело подмигивая ему.
— Салават продался урусам, — сказал Айтуган.
— Не продался, а дурак, баба. Одно слово — певец. Они испокон веков, блаженненькие, лишней капли крови боятся да про луну поют. Как дело дойдёт до того, чтобы гяуру кровь лишнюю выпустить, уши неверных обрезать, он станет монахом. «Как можно, мы должны с гяурами в мире жить, гяур тоже сабан таскал, табун растил. Гяур — подневольный человек!» — передразнил Аллагуват.
— А зачем он муллу Ульдана зарубил? Нет, я знаю — Пугач купил его, — возразил Айтуган. — Он Бухаира в подвал упрятал.
— Да нет, не купишь Салаватку — знаю я его, не продажный, а просто юродивый. Это ему блажь такая нашла, что не урус во всём виноват, а бай, — мулла, мол, тоже бай, и русский лавочник, и помещик, а который гяур бедно живёт — он друг башкирам, — сказал кривой.
— Это Салават говорит? — спросил насмешливо Айтуган. — А сам-то он разве не бай? Юлай помрёт — у него сколько будет добра!
— Он говорит, что который бай против царицы — не злой, а который против царя — опасный, потому что новый царь ему обещал, когда победит царицу, всем башкирам дать волю и военный набор сложить и подати снять, — досадливо объяснил Аллагуват.
— Ну да, жди! Нам царя тоже надо бы в топоры, — разгорячился молодой Абдрахман. — Бухаир говорит…