— Про Абдрахмана? Слыхал ведь, конечно… Погорячился ты, сын. Абдрахман ведь малайка, что понимал?
— Его Бухаир направил, — сказал Салават.
— Ай-бай-бай! Может, врака какая! Мало ли что наболтают люди! — качнул головою Юлай.
— Сам Абдрахман признался. Не Абдрахман виноват, — Бухаирка и ты, отец, — вот виновники. Оба остались живы…
— А я-то тут, значит, при чём? Ведь я-то, сказать, Абдрахманку не видел уж знаешь сколько!
— Ты отпустил Бухаира, атай! — жёстко заговорил Салават. — Ты наделал измену. Бухаирка сеет раздоры между башкир и русских. Русские были с нами. Всюду в заводах и в крепостях принимали башкир подобру. Бухаирка поднимет против нас русских. Вчера Михельсон собрал на заводах сто русских людей против нас. Он говорит, что за помощь против башкир царица простит им участие в мятеже.
В этом столкновении с сыном не помогли ни осторожность, ни хитрость, ни внешнее простодушие Юлая, которым всю жизнь оборонялся он.
Салават знал отца лучше других и всё время ловил его на хитростях и увёртках. И Юлай согласился от имени верных государю башкирских старшин составить письмо к башкирам и русским.
Салават сам сочинял это письмо к народам. Он сочинял его вдохновенно, как песню: «У нас в сердцах нет злобы против русских. У нас один государь и одни враги. И тот наш враг, кто между нами сеет раздоры, кто русских поднимает на башкир, а башкир на русских. С одним царём во главе, под одними знамёнами нам вместе идти против общих злодеев: русских и башкирских воров, кто друг на друга народы хочет поднять, хватайте их и расправу над ними чините!..»
Юлаю Салават оставил первое место для подписи, сам подписал следом, за ними — Кинзя, Акжягет и Айтуган. И десятки всадников повезли это воззвание по горным дорогам и тропам к кочевьям башкир, к русским сёлам и деревням.