Ровно через сутки на рассвете ударил Михельсон на объединённый отряд. Не успевшие ещё отдохнуть и оправиться, не ожидавшие так скоро нового нападения, пугачевцы сразу дрогнули. Видя это, с тем большей стремительностью ринул на них Михельсон губительные потоки картечи. Когда же Салават приказал повернуть пушки и под огнём сам подскакал отдать приказ снять их с передков, михельсоновская конница, как буря, налетела на него.
Очутившись среди гусар, только саблей отмахивался от них Салават, и не сам бежал, а взбесившийся конь, раненный пулей в круп, вынес его из битвы.
Башкиры бежали.
Рассеялся и отряд Белобородова. Пушки остались в руках Михельсона.
* * *
На другой день Михельсон, не давая отдыха бежавшим, снова напал на них, перейдя вброд глубокие воды коварной Юрузень-Идель; Салават и Белобородов снова отступили. Теперь они шли к Саткинскому заводу. Отдельные отбившиеся толпы повстанцев нагоняли их, выезжая из лесов и гор, и вдруг до беглецов долетел слух, что «сам государь», усилив войска в Магнитной крепости казаками, идёт к ним в башкирские земли.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Российская дворянская империя очнулась от первоначальных иллюзий в отношении Пугачёва: в Петербурге поняли, что Пугачёв не разбойник, а вождь восставших народов, что разрозненными отрядами гарнизонных инвалидов не одолеть его сил, питавшихся повседневно из щедрого источника всенародного гнева и ненависти к тиранам-помещикам, к хищной чиновничьей своре и заводским живодёрам.
Был, говорили, момент, когда Екатерина в припадке воинственной истерики натянула сама перед зеркалом Преображенский мундир и грозила кровавой расправою взбунтовавшейся черни, которая посягнула на святость дворянских прав…
Императрица требовала отпустить с турецкого фронта самого Суворова, чтобы послать его против Пугачёва. Но Румянцев, опасаясь дурного отклика за границей, не отпустил Суворова, а Панинсумел уговорить царицу послать на Урал более опытных полководцев, чем она сама.