— Салаватка мой дом зорил, брата стрелил, а мне плюнуть нельзя!.. — закричал тот, не отступив под угрозой удара.
— Салаватка — вор! Что нащальство его жалеет!.. — выкрикнул ещё один голос, и рослый, широкоплечий, богато одетый башкирский купец рванулся к несчастному через солдатскую цепь.
— Восемь… — произнёс экзекутор вслед за ударом кнута.
Но вокруг шла сумятица, давка, круг народа стеснился настолько, что палачу не хватало места для размаха кнутом.
Заводские рабочие пытались оттеснить откуда-то взявшихся здоровенных башкир, наседавших со всех сторон из толпы, но они с неистово искажёнными злобою лицами рвались к Салавату…
— Вот нехристи, черти, и так человека терзают, а вы на него же! — крикнул кто-то из заводчан.
— Небось раньше вместе шли, были дружками!..
— Кто дружка его?! Кто дружка?! — напирая на всех, надрывался пузатый старик.
— Своя рука его резать буду! — подхватил, прорываясь в кольцо, солдат, молодой задира.
Офицер всем телом рванулся вперёд, желая предупредить самосуд над преступником, но оренбургский чиновник сдержал его осторожным пожатием за локоть. Ему показалось, что расправа самих башкир над Салаватом будет принята благоприятно в «высших кругах» Петербурга.