Сыромятная кожа кнута, как ножом, резанула между багровых рубцов на спине Салавата и высекла брызги крови.
— Раз… два… три… — в общем безмолвии вслух считал экзекутор при каждом из мерных редких ударов.
Несколько человек в толпе заводских рабочих, сняв шапки, перекрестились. И вдруг неожиданно громко и Дерзко раздался голос:
— Так его, так!.. Ещё крепще!..
— Мало его, собака такуй!.. — подхватил второй голос с четвёртым ударом.
— Постарайся, палач! Слышь — свои же башкирцы просят! — сказал оренбургский чиновник.
— Старайся, старайся, палач, мала-мала! — с этими словами тучный седой башкирин, расталкивая толпу, приблизился к месту казни.
Салават не поверил себе, услышав до боли знакомый и близкий голос. Он стоял спиною и не видал говоривших, но как мог не узнать он голоса Кинзи, хотя бы кнут палача опустился ещё двадцать раз!..
— Конщать его надо! — подхватил третий голос так же задорно и злобно, и молодой крикливый башкирин, вплотную прорвавшись к страдальцу, плюнул ему в лицо.
— Отойди! — рявкнул ему солдат, замахнувшись прикладом ружья.