— Так ведь это всё, пожалуй, миной разнесло. Где уж там на дне этакую бутылочку искать или книгу рукописную. Раскисла, верно, давно, и все чернила с нее смылись.
Бородулин подобрал с пола позеленевший бачок и ушел к себе на камбуз.
Но с тех пор стал он еще чаще высовываться из дверей на палубу и спрашивать у водолазов: «Что, не звонит? А мне что-то послышалось».
В свободные от работы часы водолазы ходили к Бородулину на камбуз, как в театр.
Кажется, ничего особенного он не делает, только капусту сечет. А всякому интересно посмотреть и послушать.
Берет он тугой капустный кочан и начинает выбивать ножами чечетку на капусте или песню о Садко. Нож так и летает по капусте. А если крошит он крупный репчатый лук, то высвистывает морскую песню: «Слезы горькие на холодный гранит проливала». Свистит и дует на лук, сдувает едкий запах на слушателей, те плачут, а глазам Бородулина ничего не делается.
Веселый характер у кока, — он даже кухонные вещи заставляет играть. Моет ложки, а ложки отбрякивают марш. Точит ножи — ножи, как соловьи, свистят, и вылетают из-под их широких лезвий не искры, а прямо — молнии.
И чем веселее Бородулин барабанит, поет и свистит, тем скорее и вкусней у него получается обед. Каждый день он новое блюдо готовит. Но не любит кок заранее об этом блюде говорить. «Скажешь раньше времени — испортишь».
Иной раз пристанет команда к Бородулину, — скажи да скажи, — а он отделывается скороговоркой:
— На первое