— Подымай!
Боцман Груздев стоял у лебедки и распоряжался подъемом.
— Вира помалу!
На палубу тяжело опускались заплесневелые бочонки и мокрые тюки.
И вдруг над бортом заплясал на стропе небольшой ящик, коричневый, с железными углами.
— Не твой ли сундучок, Михаил Терентьевич? — спросил кочегар Жуков. — Поспорим, что он.
— Нет, — сказал боцман, вскинув голову.
Тут ящик опустился на палубу, и с него сняли строп. Боцман наклонился к нему, повернул его с боку на бок и вдруг сказал, разводя руками:
— А ведь, правда, мой. Зря отказался. Только разве он такой был? Обработало его море, — и не узнать даже.
Открыть сундук было нелегко. Проржавели петли, уголки. Музыка тоже заржавела. От зеркальной полировки не осталось и следа.