Но и такому богатырю нелегко было отогнуть толстую сталь. Тяжело работать навесу, размахнуться у борта негде; одно неверное движение — и полетишь на дно.
Стальные края пробоины, когда корабль лежит спокойно на грунте, легко обрезать автогеном. Но какой может быть сейчас автоген, когда даже баллон с кислородом было опасно вынести на палубу: он тотчас взорвется. Да и автогенная горелка при таких толчках у борта ударит водолаза обратным огнем.
Бомбы падали уже далеко, но толчки от них в воде были еще очень сильны. Подшивалова бросало грудью прямо на стальное острие заусениц, и мы видели, как вместе со взмахами кувалды поднимается кверху какой-то буро-ржавый туман.
— Выходи! — не выдержав, закричал дядя Миша.
Подшивалов не отвечал и продолжал отгибать железо. Из его костюма били фонтаном бело-фиолетовые пузыри. Это сквозь дыры, пробитые в костюме, выходил воздух, вырывался так густо, что Подшивалов уже не нажимал на золотник, а мы качали изо всех сил помпу. Но вода всё больше обжимала водолаза, и он тяжелел.
— Выходи наверх! — снова закричал дядя Миша в телефонную трубку.
Подшивалов уже выпустил кувалду из рук и, подтянув к себе пластырь, налег на него всей грудью.
Мы схватились за подкильные концы и прижали пластырь к пробоине.
Корабль быстро пошел на откачку. Помпы вскоре захрапели, осушая трюм. Корабль выровнялся. Пластырь плотно лег к пробоине, будто его заложили в сухом доке.
Мы уперлись ногами в борт и вытянули на сигнале отяжелевшего Подшивалова.