Баркас наш был пришвартован к борту крейсера, но котенок и не пытался взбираться на его палубу. Он то сидел на шее у дяди Миши, то играл на баркасе со шлангами или забирался в водолазный шлем. По-прежнему на свое прозвище он не отзывался. А нам очень хотелось услышать его голос. Мы уже думали, что он оглох на крейсере после боя. Но скоро открылась его тайна.
Мы узнали настоящее имя котенка и услышали его голос. Это случилось в конце ремонта, когда на бронированной палубе появились комендоры и артиллерийские электрики этого крейсера. Корабль-богатырь с их приходом сразу ожил и заговорил, будто в него вложили сердце. Застучало динамо, зашумели водоотливные машины. Солнце спустилось с капитанского мостика по никелированным поручням, зайчиком встало у круглых заглушек бортовых иллюминаторов и запылало на медных подушках надраенных под золото кнехтов. Надраенные внутри, как зеркало, дула орудий поднимались, опускались, разворачивались в башнях, и по звонку к ним из нижнепалубных отсеков бежали снаряды.
Котенок как услышал на палубе артиллерийские звонки, вдруг изогнулся пружинкой на спине у дяди Миши, оттолкнулся от спины и, блеснув зелеными огоньками глаз, сделал огромный прыжок кверху.
Мы и глазом моргнуть не успели, как он уже перепрыгнул через борт и очутился на стволе пушки. Вот так котенок! Пролетел над нами, как настоящая дикая пума.
Котенок не долго сидел на пушке. Его сразу заметили комендоры.
— Мурочка! — радостно крикнул самый молодой из них.
— Мяу! — ответил котенок и прыгнул с пушки на плечо комендора.
— Ишь ты, когда голос подал! — обиженно сказал Никитушкин.
А котенок уже лег горжеткой на шее комендора.
— Кис-кис! — сказал Никитушкин.