Это мог сделать только он — первый силач на корабле. Меня сразу подхватили под руки, на ходу сняли шлем и, не раздевая, закупорили в чугунную камеру, как бычка в консервную банку.
Меня заперли сюда, чтобы я не заболел кессонной болезнью, так как с глубины был поднят без выдержек. В камеру стали накачивать воздух, как будто я всё еще находился на дне. И даже пистолет был тут же, со мной. Не было только акулы.
А потом в окошко ко мне заглядывал Никитушкин и кричал в телефонную трубку: «Тридцать, двадцать пять, восемнадцать…» Это он убавлял мне глубину. Я смотрел в зеленоватое стекло камеры и видел, как по палубе перекатывались морские волны, в окно била вода, и мне казалось, будто я действительно поднимаюсь с глубины.
Корабль качало, и я держался за скамейку. Подо мной стучали машины.
Я взял трубку и спросил Никитушкина:
— Что станет с акулой, если ей в брюхо залепить железный болт? Зарастет или нет?
— Что? Что? — спросил вдруг голос Подшивалова. — Сейчас пришлю к тебе доктора Цветкова!
Он подумал, что я заболел кессонной болезнью и у меня начинается бред. Я сразу приумолк и молчал, пока «глубина» не стала ноль. Тогда открыли крышку камеры и выпустили меня.
Доктор Цветков пощупал мой пульс и сказал: «В порядке», а Подшивалов спросил, как легли понтоны.
Я не знал, что ему ответить.