Пока я искал понтон, бычки не отставали от меня ни на шаг везде и всюду, куда бы я ни повернул. Они ныряли за мной в водоросли, суетились в облачках пепельного ила, рылись в следах моих калош на песке, заглядывали со всех сторон под синие валуны, обнюхивали гальку, дрались из-за раздавленной ракушки и снова догоняли меня.
Глаза мои уже застилал соленый пот Я еле волочил водолазный шланг. Феска у меня съехала с головы. Я то и дело прикладывался пересохшими губами к медному холодному ободку иллюминатора, на котором, как в крошечной рюмочке, стояла горькая морская вода, попавшая сверху через головной золотник.
Уже дважды я видел бледную тень, шел к ней. думая, что это понтон, но узнавал затонувший корабль и снова уходил в сторону. А чей-то голос мне кричал не умолкая: «Ну, как? Есть? Нашли?»
Ничего мы не нашли. Понтон исчез, как сквозь грунт провалился. Будто его и не было совсем.
Водолазы вернулись наверх, потные, измученные и злые.
Эта весть потрясла морские сердца от безусого юнги до старого капитана. Переполошила всех моряков.
Даже кочегар балагур Вострецов замолк. Он не шутил. Все про наш понтон знали и все искали его, старались помочь горю. Моряки — народ дружный. «Понтон не иголка, — утешали они Подшивалова, — где-нибудь прибило к берегу, найдем».
Наш понтон искала подводная лодка, которую мы в свое время спасли. Военные тральщики обшаривали тралами дно моря. Но понтон не нашелся. Кто же украл его?
Тайна пропажи становилась всё более непонятной.
Я еще раз старательно вспомнил все по порядку: как ложились понтоны на грунт при затоплении, как я охотился на акулу, и тут меня будто кипятком ошпарило: «Да ведь это моя акула!» Понтон исчез с борта Никитушкина, а она как раз туда и помчалась! Мы еще не знаем, на что способна разъяренная акула. Может быть, у нее, как у раненого медведя, дикого кабана или африканского носорога, удесятерились силы?