— Был. А что?
— А ты ничего не заметил?
— Это насчет спиртного?
— Да нет, не то, — сказал Яковенко и, присев на кровать, зашептал Груздеву на ухо: — Понимаешь, сижу я утром у себя в каюте, мензурки перетираю. Вдруг он входит и говорит: — «Дай-ка мне, Яковенко, спирту». — Для чего? — спрашиваю. — «Пить буду». Ну, налил я ему сто кубиков, а он двести попросил. Опрокинул разом, а, потом достал из кармана письмо и говорит: «Вот, Яковенко, мне один человек новость привез. Было у меня два сына, а теперь ни одного нет. Младшего прошлый месяц убили, а старший еще зимой погиб, — я и не знал». Повернулся и ушел к себе. Я к нему в каюту стучался, стучался, — не отзывается… Ну, не думал я, что нынче он к тебе придет…
Боцман долго лежал в жару — тиф у него был самый тягучий и упорный. Доктора говорили — «возвратный».
Фельдшер Яковенко давно уж перестал навещать Михаила Терентьевича, а капитан всё ходил и ходил.
И вдруг не пришел.
«Что же это случилось? — подумал боцман. — Уж если в тот раз, когда письмо получил, всё-таки пришел, то, значит, нынче важное дело его задержало».
Еле дождался боцман следующего дня. Вот и четыре часа тридцать минут, а капитана всё нет.
И тут принес кто-то в барак новость. Ушли из города англичане и французы, а вместе с ними и кое-кто из белогвардейцев. Говорят, что иностранцы не слишком-то хотели брать с собой за границу своих белых союзников. Собрались они как-то незаметно, в одну ночь. Теперь в городе остались единственными хозяевами белогвардейцы. Да тоже, должно быть, ненадолго.