Когда Маркъ ушелъ изъ лавки, мать Виктора проводила его на улицу и еще разъ попросила устроить дѣло такъ, чтобы не произошло крупной непріятности. Она вспомнила о генералѣ Жарусѣ, своемъ кузенѣ, который, конечно, будетъ недоволенъ тѣмъ, что завязалась такая исторія. Онъ когда-то сдѣлалъ имъ честь своимъ посѣщеніемъ и объяснилъ, что всякая ложь почтенна, когда отечество находится въ опасности. А если генералъ Жаруссъ разсердится, что станется съ ея сыномъ Викторомъ, который разсчитывалъ на своего дядю, чтобы сдѣлаться такимъ же важнымъ генераломъ?!
Вечеромъ Маркъ долженъ былъ обѣдать у госпожи Дюпаркъ, куда онъ изрѣдка ходилъ, чтобы не оставить свою жену всецѣло подъ вліяніемъ бабушки. Онъ не могъ забыть словъ Полидора, чувствуя, что за этими словами скрывается частица истины, которой онъ не можетъ постигнуть. Когда онъ входилъ въ домикъ госпожи Дюпаркъ, онъ замѣтилъ въ кухнѣ молодого человѣка, который о чемъ-то шептался со служанкою Пелажи. Старуха встрѣтила Марка такъ холодно, что онъ сразу угадалъ враждебное настроеніе. Мать Женевьевы, госпожа Бертеро, съ каждымъ годомъ все болѣе и болѣе ослабѣвала; она была постоянно погружена въ состояніе безысходной тоски. Но госпожа Дюпаркъ, несмотря на свои семьдесятъ лѣтъ, оставалась такою же энергичною и ревностною ханжою. Когда Маркъ обѣдалъ у нихъ, она никогда никого не приглашала, точно желая подчеркнуть, что онъ недостоинъ встрѣчаться съ почтенными лицами, которыя были ея постоянными завсегдатаями; онъ не могъ не догадаться, что они считали его отверженникомъ, съ которымъ порядочные люди не хотятъ имѣть ничего общаго. И на этотъ разъ обѣдъ, по обыкновенію, прошелъ среди молчаливой враждебности и натянутой холодности. По недовольнымъ лицамъ присутствующихъ и по злобнымъ ухваткамъ прислуживающей Пелажи Маркъ догадался, что въ воздухѣ носится гроза, и что дѣло не обойдется безъ непріятнаго объясненія. Госпожа Дюпаркъ, впрочемъ, сдерживалась до дессерта и разыгрывала роль корректной хозяйки дола; но когда Пелажи внесла груши и яблоки, она сказала ей:
— Я вамъ позволяю оставить своего племянника съ обѣду.
Старая служанка отвѣтила своимъ грубымъ и ворчливымъ голосомъ:
— Бѣдняга! Онъ такъ разстроенъ! Несчастнаго ребенка хотѣли жестоко обидѣть!
Маркъ внезапно понялъ, что бабушка и другія обитательницы маленькаго дома уже знали о найденной прописи; Полидоръ, вѣроятно, нарочно прибѣжалъ къ своей теткѣ и разсказалъ ей объ этомъ событіи. Маркъ, конечно, не зналъ, что побудило его къ такой поспѣшной откровенности, но онъ не могъ не улыбнуться.
— О! Кто же это собирался обидѣть Полидора? Ужъ не я ли сегодня утромъ, когда встрѣтился съ нимъ у госпожи Миломъ, и онъ хотѣлъ провести меня, разыгрывая дурачка?
Но госпожѣ Дюпаркъ не понравилось такое шутливое отношеніе къ столь важному событію. Она заговорила со своею обычною рѣзкостью, не допускающею никакого возраженія. Неужели мужъ ея внучки снова готовъ приняться за это мерзкое дѣло Симона? Защищать гнуснаго убійцу, который заслужилъ еще злѣйшей казни, — вѣдь это настоящее безуміе! Создавать какую-то неправдоподобную легенду объ его невинности и сваливать вину на достойныхъ служителей церкви, — вѣдь это — возмутительное упрямство! Что же, Маркъ хочетъ отдать Францію въ руки евреевъ? И для этого онъ погружается въ самыя грязныя, недостойныя интриги и разыскиваетъ какое-то доказательство, какую-то улику, о которой уже столько кричали. Хороша улика, — какой-то лоскутокъ бумаги, о которомъ ему наболталъ мальчишка. Глупая дѣтская выдумка!
— Бабушка, — спокойно возразилъ ей Маркъ, — вѣдь мы рѣшили никогда не касаться этого вопроса; и вотъ вы сами снова заговорили объ этомъ дѣлѣ, хотя я не далъ вамъ къ тому никакого повода. Зачѣмъ подымать безполезный споръ? Мои убѣжденія вамъ хорошо извѣстны.
— И вы знаете настоящаго преступника и хотите донести на него? — спросила старуха внѣ себя отъ гнѣва.