Послѣ долгаго, мучительнаго молчанія Давидъ, въ свою очередь, задалъ вопросъ:
— А вы, мой другъ, что скажете хорошаго?
— Я принесъ вамъ доброе и очень важное извѣстіе.
Маркъ подробно разсказалъ имъ все происшествіе: признаніе Себастіана, отчаяніе его матери, послѣдовавшія затѣмъ угрызенія совѣсти, и какъ она вручила ему пропись, на которой находилась печать школы братьевъ съ несомнѣнною подписью брата Горгія.
— Вотъ она, — смотрите!.. Вотъ здѣсь видна печать, на томъ самомъ уголкѣ, который былъ оторванъ отъ прописи, найденной подлѣ Зефирена. Мы допустили возможность, что несчастный самъ откусилъ этотъ уголокъ зубами; но теперь ясно, что онъ былъ оторванъ не кѣмъ инымъ, какъ отцомъ Филибеномъ, — мой товарищъ Миньо отлично это помнитъ… Теперь обратите вниманіе на подпись: сходство поразительное; но здѣсь отдѣльныя буквы разобрать гораздо легче. Ясно видно, что прописныя буквы это F и G — иниціалы брата Горгія, но чрезвычайные эксперты, Бадошъ и Трабю, въ своемъ ослѣпленіи приняли ихъ за L и S, иниціалы вашего брата… Я глубоко убѣжденъ. что виновникъ преступленія — это братъ Горгій.
Всѣ со страстнымъ любопытствомъ впились глазами въ листокъ пожелтѣвшей бумаги при тускломъ свѣтѣ лампы. Старики Леманы оставили свое шитье, и ихъ унылыя лица вдругъ освѣтились лучомъ надежды. Но больше всѣхъ была потрясена Рахилъ; извѣстіе это сразу вывело ее изъ обычнаго оцѣпенѣнія; дѣти, Жозефъ и Сара, подымались на цыпочки, стараясь также взглянуть на бумагу; глаза ихъ горѣли. Давидъ взялъ листокъ, и въ глубокой тишинѣ этого дона скорби слышно было только шуршанье бумаги все время, пока его переворачивали и разсматривали со всѣхъ сторонъ.
— Да, да. я теперь также убѣжденъ, какъ и вы. Наши догадки подтверждаются. Виновный — несомнѣнно братъ Горгій.
Затѣмъ послѣдовалъ продолжительный обмѣнъ мыслей; припоминались отдѣльныя подробности; ихъ сопоставляли, старались связать въ одно общее цѣлое, неопровержимое въ своей очевидности. Взаимно уясняя другъ другу факты, они всѣ приходили къ одному и тому же заключенію. Не говоря уже о тѣхъ вещественныхъ доказательствахъ, которыя понемногу накоплялись у нихъ, дѣло само по себѣ прииамало такую ясность, что для пониманія его достаточно было простого здраваго смысла. Неясными оставались лишь какіе-нибудь два-три пункта: какъ могла очутиться пропись у брата въ карманѣ, и что означало исчезновеніе уголка бумаги, гдѣ должна была находиться печать, и который, но всей вѣроятности, былъ уже уничтоженъ. Но зато съ какою ясностью развертывались теперь всѣ остальныя событія: возвращеніе Горгія, неожиданное появленіе его у освѣщеннаго окна, соблазнъ, убійство; на другой день новая случайность: туда же являются отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій, замѣшанные въ драму, принужденные дѣйствовать для того, чтобы спасти одного изъ своихъ собратій! Какимъ краснорѣчивымъ свидѣтелемъ заявлялъ себя этотъ крохотный, недостающій уголокъ бумаги; какъ настойчиво указывалъ онъ на виновнаго, имя котораго слышно было и въ крикахъ изступленной толпы; какъ явно обличалъ онъ попытку клерикаловъ затушить это дѣло и осудить невиннаго! Развѣ каждый день не приносилъ имъ новыхъ разоблаченій? Огромное зданіе, возведенное на лжи, должно было неминуемо рухнуть.
— Такъ, значитъ, конецъ несчастію! — замѣтилъ старикъ Леманъ повеселѣвшимъ голосомъ. — Стоитъ только показать эту бумажку, и намъ тотчасъ же вернутъ Симона.
Дѣти уже принялись скакать по комнатѣ и весело распѣвали: