— Отойди отъ двери, — повторила она рѣзко. — Пойми, что рѣшеніе мое непоколебимо. Вѣдь не хочешь же ты скандала? Онъ не принесъ бы тебѣ никакой пользы: тебѣ отказали бы отъ мѣста, и ты былъ бы лишенъ возможности продолжать то, что ты называешь своимъ дѣломъ; у тебя отняли бы этихъ дѣтей, которыхъ ты предпочелъ мнѣ, и изъ которыхъ, благодаря твоему ученью, выйдутъ разбойники… Продолжай, продолжай! Жалѣй себя, береги себя для твоей проклятой школы и позволь мнѣ вернуться къ моему Богу, который еще нашлетъ на тебя кару.
— О бѣдная женщина! — пробормоталъ Маркъ чуть слышно, съ болью въ сердцѣ,- это не ты говоришь со мною: я знаю, жалкіе люди употребляютъ тебя, какъ смертоносное орудіе; я хорошо узнаю ихъ рѣчи; я отлично знаю ихъ пламенное желаніе увидѣть меня лишеннымъ мѣста, мою школу закрытой, мое дѣло убитымъ. Имъ мѣшаетъ въ моемъ лицѣ другъ правосудія, — не такъ ли? Имъ хотѣлось бы уничтожить этого защитника Симона, невинность котораго онъ стремится обнаружить… Ты права, — я вовсе не желаю скандала: онъ порадовалъ бы слишкомъ многихъ.
— Такъ дай же мнѣ уйти, — сказала она, все еще не оставляя своего упорства.
— Сейчасъ… Но прежде всего знай, что я тебя люблю попрежнему, даже еще больше; люблю, какъ больного ребенка, страдающаго одною изъ самыхъ заразительныхъ горячекъ, леченіе котораго идетъ такъ медленно. Но я не теряю надежды: ты, въ сущности, натура здоровая и добрая, разсудительная и любящая, — придетъ время, и ты проснешься отъ кошмара… Мы прожили вмѣстѣ почти четырнадцать лѣтъ; возлѣ меня ты стала женщиною, женою и матерью, и если я и не сумѣлъ тебя перевоспитать, то я все-таки заронилъ въ твою душу слишкомъ много новаго, чтобы оно не дало себя знать… Ты ко мнѣ вернешься, Женевьева!
Она насмѣшливо захохотала.
— Едва ли!
— Да, ты ко мнѣ вернешься, — повторилъ онъ твердымъ голосомъ, — когда узнаешь истину; любовь, которую ты питала ко мнѣ, довершитъ остальное; ты — нѣжная, ты неспособна на долгую несправедливость… Я никогда не насиловалъ твоихъ убѣжденій, я всегда уважалъ твою волю; обратись же къ своему безумію, извѣдай его до основанія, такъ какъ иного средства излечить тебя отъ него не существуетъ.
Онъ отошелъ отъ двери; онъ уступилъ ей дорогу. Казалось, она переживала минуту колебанія; въ дорогое сердцу жилище проникали тьма и холодъ; домашній очагъ погасъ. Лица ея нельзя было разглядѣть, но слова мужа тронули эту женщину. Она рѣшилась сказать еще слово и внезапно крикнула сдавленнымъ голосомъ:
— Прощайте!
Луиза, плакавшая все время въ темномъ углу класса, бросилась къ матери и хотѣла, въ свою очередь, помѣшать ей уйти.