— Замолчи! замолчи!
Семидесятитрехлѣтняя старуха прокричала вторично эти слова такимъ повелительнымъ голосомъ, что дочь снова въ страхѣ опустила свою сѣдую голову надъ вышиваньемъ. Наступило тяжелое молчаніе; бѣдная женщина вздрагивала отъ сдерживаемыхъ рыданій, и слезы одна за другою катились по ея впалымъ щекамъ.
Маркъ былъ страшно потрясенъ разыгравшейся передъ нимъ семейной драмой, о существованіи которой онъ только догадывался. Онъ почувствовалъ глубокую симпатію къ печальной вдовѣ, сбитой съ толку болѣе чѣмъ десятилѣтнимъ гнетомъ материнскаго деспотизма. Если бѣдная женщина и не сумѣла защитить Женевьеву, если она и оставляла ихъ обоихъ, его и жену, на произволъ ярости бабушки, онъ прощалъ ей это малодушіе, видя, какую муку терпитъ она сама.
Затѣмъ госпожа Дюпаркъ продолжала спокойно:
— Вы видите, сударь, что одно ваше присутствіе даетъ поводъ къ ссорѣ и насилію. Вы оскверняете все, къ чему бы вы ни прикоснулись; ваше дыханіе заражаетъ воздухъ, куда бы вы ни показались. Дочь моя, никогда не позволявшая себѣ возвышать въ моемъ присутствіи голоса, лишь только вы вошли сюда, выходитъ изъ повиновенія и оскорбляетъ мать… Ступайте, ступайте, сударь, къ вашимъ грязнымъ дѣлишкамъ. Оставьте честныхъ людей въ покоѣ и продолжайте работать надъ освобожденіемъ изъ каторги вашего преступнаго жида, который тамъ и сгніетъ, — я вамъ это предсказываю, потому что Богъ не допуститъ пораженія своихъ вѣрныхъ служителей.
Маркъ, несмотря на охватившее его волненіе, не могъ удержаться отъ улыбки.
— Ахъ, наконецъ-то мы договорились! — сказалъ онъ тихо. — Вѣдь въ сущности все сводится къ процессу, — не такъ ли? Вамъ надо во что бы то ни стало уничтожить во мнѣ друга, защитника Симона, приверженца справедливости, и вы хотите достигнуть этого путемъ гоненія и нравственной пытки… Можете быть увѣрены, что рано или поздно истина и справедливость восторжествуютъ: Симонъ вернется съ каторги, и день оправданія его настанетъ; настанетъ также и тотъ день, когда истинные виновники, обманщики, носители мрака и смерти, будутъ сметены съ лица земли!
Затѣмъ, обращаясь къ госпожѣ Бертеро, погрузившейся снова въ свое обычное состояніе приниженности, онъ проговорилъ еще болѣе тихимъ голосомъ:
— Я жду Женевьеву; скажите ей, что я жду ее; скажите ей это, когда вы замѣтите, что она можетъ понять васъ. Я буду ждать ее до тѣхъ поръ, пока мнѣ ее наконецъ вернутъ. Можетъ быть, пройдутъ годы, но она все-таки вернется ко мнѣ,- я знаю… Для страданія нѣтъ мѣры; надо много, много страдать, чтобы получить удовлетвореніе и познать, что такое счастье.
Сказавъ это, онъ ушелъ; сердце его ныло отъ перенесенной горькой обиды и въ то же время было исполнено отваги. Госпожа Дюпаркъ снова принялась за свое нескончаемое вязанье, и Маркъ почувствовалъ, какъ послѣ его ухода маленькій домикъ опять погрузился въ холодный полумракъ, который нагоняла на него сосѣдняя церковь.