Эти слова сильно взволновали мадемуазель Мазелинъ.
— Для меня это несчастье очень тяжело… Я не только лишаюсь пріятной вечерней бесѣды, но теряю возможность быть вамъ полезной; мнѣ тяжело и грустно думать, что я оставляю васъ теперь еще болѣе одинокимъ и несчастнымъ. Простите мнѣ мое невольное тщеславіе, мой другъ, но я была искренно счастлива, помогая вамъ въ вашемъ дѣлѣ, сознавая, что я могу служить вамъ утѣшительницей и опорой! Теперь я постараюсь только думать о васъ, одинокомъ, покинутомъ, лишенномъ даже подруги… Въ самомъ дѣлѣ, какіе есть скверные люди!
Маркъ съ трудомъ скрывалъ свое волненіе.
— Они именно этого и добивались: оставить меня одинокимъ, заставить покориться, лишивъ всякой привязанности. Признаюсь вамъ, это единственная рана, отъ которой я дѣйствительно страдаю. Все остальное — всѣ ихъ открытыя нападки, обиды, угрозы — все это только разжигаетъ и укрѣпляетъ во мнѣ потребность въ истинномъ мужествѣ. Но сознавать, что изъ-за меня не щадятъ также и моихъ близкихъ, видѣть, какъ ихъ безчестятъ, оскорбляютъ, какъ на эти жертвы обрушивается вся жестокость позорной борьбы, — это наводитъ на меня такой ужасъ, что я становлюсь малодушнымъ… Они отняли у меня жену, теперь разлучаютъ меня съ вами и скоро кончатъ тѣмъ, что лишатъ меня и дочери.
Мадемуазель Мазелинъ, глаза которой наполнились слезами, остановила его:
— Осторожнѣе, другъ мой: идетъ Луиза.
— Мнѣ нечего ея остерегаться, — сказалъ онъ порывисто. — Я ждалъ ее: она должна все узнать.
И когда дѣвочка, весело улыбаясь, подошла и усѣлась между ними, отецъ сказалъ ей:
— Дорогая моя, ты нарвешь сейчасъ букетикъ для мадемуазель; мнѣ хотѣлось бы, чтобы у нея были наши цвѣты, прежде чѣмъ я запру на замокъ дверь, ведущую въ ея садъ.
— Ты хочешь запереть дверь на замокъ! Но зачѣмъ, папа?