— Потому что мадемуазель Мазелинъ перестанетъ сюда приходить… У насъ отымаютъ нашего друга, какъ отняли твою мать.
Лицо Луизы приняло серьезное, сосредоточенное выраженіе. Всѣ молчали. Она посмотрѣла на отца, потомъ на мадемуазель Мазелинъ. Она не задала ни одного вопроса, но казалось, что она все понимаетъ; на лицо этой не по лѣтамъ развитой дѣвочки легли легкія тѣни, въ глазахъ свѣтилась тихая грусть.
— Я сдѣлаю букетъ, — отвѣтила она наконецъ, — и ты, отецъ, передашь его мадемуазель Мазелинъ.
И пока дѣвочка, выбирая самые лучшіе цвѣты, ходила взадъ
и впередъ вдодь клумбы, они провели вмѣстѣ еще нѣсколько минутъ, полныхъ грусти и очарованія. Они больше не разговаривали, но обмѣнъ мыслей продолжался; они безъ словъ понимали другъ друга, оба занятые думой о счастьѣ будущихъ поколѣній, о примиреніи враждующихъ, о женщинѣ, образованной и свободной, освобождающей въ свою очередь мужчину. Между ними была полная солидарность, исключая любви, — это лучшее, что можетъ подарить дружба двухъ существъ, мужчины и женщины. Онъ былъ ея братомъ; она была его сестрою. И ночь, надвигаясь все ближе и ближе на благоухающій садъ, вливала въ ихъ изболѣвшія души живительную отраду.
— Отецъ, вотъ букетъ; я связала его стебелькомъ травки.
Мадемуазель Мазелинъ встала, и Маркъ отдалъ ей букетъ.
Затѣмъ всѣ трое направились къ двери. Когда они дошли до нея, то остановились, постояли съ минуту, все еще не говоря ни слова, точно радуясь, что они могутъ еще затянуть минуту разлуки. Наконецъ Маркъ распахнулъ двери настежь; мадемуазель Мазелинъ прошла въ свой садъ, оглянулась и посмотрѣла въ послѣдній разъ на отца, котораго обнимала дочь, спрятавъ свое лицо у него на груди.
— Прощайте, другъ мой, — проговорила учительница.
— Прощайте, другъ мой, — отвѣтилъ Маркъ.