Это были послѣднія слова; дверь медленно затворилась. Затѣмъ съ обѣихъ сторонъ осторожно задвинули засовы, но они заржавѣли и издали короткій, жалобный звукъ. Этотъ звукъ навѣялъ еще большую грусть. Все было кончено: доброта и дружба были убиты слѣпою ненавистью.
Прошелъ еще мѣсяцъ. Маркъ остался вдвоемъ съ дочерью; онъ чувствовалъ, какъ одиночество и заброшенность подкрадываются къ нему все ближе и ближе, Луиза продолжала посѣщать уроки мадемуазель Мазелинъ, которая, преслѣдуемая любопытными взглядами ученицъ, старалась обходиться съ нею, какъ съ другими, не отдавая ей никакого предпочтенія. Дѣвочка уже не оставалась у нея послѣ занятій, а тотчасъ же возвращалась домой, чтобы готовить уроки съ отцомъ. Встрѣчаясь на улицѣ, учитель и учительница обмѣнивались простымъ поклономъ и ограничивались разговорами, имѣвшими прямое отношеніе къ исполняемымъ ими обязанностямъ. Такое поведеніе было тотчасъ же замѣчено, и въ Мальбуа каждый выражалъ по этому поводу свои догадки. Люди благоразумные были очень довольны, что они сумѣли сразу положить конецъ распущенной на ихъ счетъ низкой клеветѣ, но зато другіе издѣвались и торжествовали: это еще ничего не доказываетъ, что они соблюдаютъ приличія передъ людьми, — кто запрещаетъ влюбленнымъ видѣться по ночамъ, и если только у дѣвочки чуткій сонъ, можно себѣ представить, чего она наслушается. Когда Маркъ узналъ черезъ Миньо эти новыя подлыя сплетни, на него напало страшное уныніе. Бывали дни, когда мужество его ослабѣвало: къ чеку обращать жизнь въ мученіе, отказываться отъ счастья, если никакая жертва не удовлетворяетъ злого врага? Никогда еще одиночество не казалось ему столь горькимъ и невыносимымъ. Съ приближеніемъ ночи, когда онъ оставался вдвоемъ съ Луизой въ холодномъ, опустѣломъ жилищѣ, его охватывало непреодолимое отчаяніе при одной мысли, что можетъ настать день, когда онъ потеряетъ и этого ребенка, и у него не останется ни одного любящаго, дорогого ему существа.
Дѣвочка обыкновенно сама зажигала лампу и садилась за приготовленіе уроковъ.
— Папа, прежде чѣмъ я лягу спать, я хочу еще разъ повторить урокъ исторіи, — говоритъ она.
— Хорошо, моя дорогая, работай.
На него ночная тишина пустого дома наводила безпокойство. Маркъ не могъ продолжать поправку ученическихъ тетрадей; онъ всталъ и тяжелыми шагами ходилъ изъ угла въ уголъ по большой комнатѣ, словно желая схорониться во мракѣ, наполнявшемъ комнату, — лампа подъ абажуромъ освѣщала лишь небольшое пространство.
Проходя мимо дочери, онъ наклонялся надъ нею и со слезами на глазахъ цѣловалъ ея волосы.
— Папа, что съ тобою? — спрашивала она. — Ты все еще горюешь!
Порою на ея лобъ падала горячая слеза. Она оборачивалась, обнимала его, ласкалась къ отцу и усаживала его рядомъ съ собою.
— Ты напрасно, папа, такъ сильно отчаиваешься, когда мы остаемся вдвоемъ. Днемъ ты всегда храбрый, а вечеромъ тебя забираетъ страхъ, какъ бывало прежде со мною, когда я боялась оставаться въ потемкахъ. У тебя есть работа; ты долженъ работать.