III
Прошелъ годъ, полный безпокойства и борьбы; клерикалы дѣлали послѣднія усилія, чтобы вернуть себѣ утраченное владычество. Никогда еще они не находились въ такомъ отчаянномъ положеніи; со всѣхъ сторонъ слышались угрозы, и имъ приходилось дать рѣшительное сраженіе, чтобы удержать за собою еще на одно столѣтіе безпредѣльную власть надъ умами толпы. Для этого имъ нужно было прежде всего удержать въ своихъ рукахъ воспитаніе и просвѣщеніе французской молодежи; невѣжество и глупость — что были тѣ средства, при помощи которыхъ они угнетали толпу, внушая ей рабскую покорность, способствуя развитію суевѣрія и воспитывая умы въ томъ направленіи, въ какомъ было желательно для ихъ цѣлей. Въ тотъ день, когда имъ будетъ запрещено содержать школы, клерикалы должны будутъ отступить по всей линіи, и ихъ торжеству наступитъ тогда конецъ. Освобожденный народъ двинется впередъ во имя другого идеала — идеала истины и справедливости; имъ будутъ руководить научныя знанія, а не та ложь, которая столь долгое время окутывала мракомъ всякій проблескъ здраваго смысла.
Пересмотръ дѣла Симона — вѣроятное торжество невиннаго страдальца — долженъ былъ нанести послѣдній ударъ клерикальной школѣ и прославить школу свѣтскую. Отецъ Крабо, желавшій спасти предсѣдателя Граньона, самъ очутился въ очень невыгодномъ положеніи, такъ что прекратилъ свои посѣщенія свѣтскихъ салоновъ и забился въ кельѣ, содрогаясъ отъ страха. Отецъ Филибенъ скрывался въ какомъ-то монастырѣ въ Римѣ; о немъ не было ни слуху, ни духу, и многіе говорили, что онъ умеръ. Братъ Фульгентій былъ удаленъ отъ завѣдыванія школой: его начальство было недовольно убылью учениковъ, почти на одну треть; его отослали въ дальнюю провинцію, гдѣ онъ опасно заболѣлъ. Что касается брата Горгія, то онъ просто-на-просто сбѣжалъ, боясь, что его арестуютъ, такъ какъ чувствовалъ, что духовныя власти готовы были предать его въ видѣ искупительной жертвы. Его бѣгство окончательно смутило защитниковъ церкви; они совершенно растерялись и по необходимости должны были собрать всѣ свои силы, чтобы еще разъ попытаться, при пересмотрѣ дѣла Симона, занять потерянную позицію и, отбросивъ всякую жалость, спасти себя отъ окончательной гибели.
Маркъ тоже готовился къ этой послѣдней битвѣ, сознавая все значеніе предстоящей борьбы; онъ очень горевалъ о томъ, что плохое здоровье Симона мѣшало его возвращенію во Францію. Почти каждыя четвергъ онъ отправлялся въ Бомонъ, иногда одинъ, иногда въ сопровожденіи Давида, чтобы навести справки. Онъ посѣщалъ Дельбо, бесѣдовалъ съ нимъ, разспрашивалъ о мельчайшихъ событіяхъ, которыя произошли въ продолженіе недѣли. Затѣмъ онъ отправлялся къ Сальвану, который держалъ его въ извѣстности относительно настроенія умовъ въ городѣ, которое постоянно колебалось и вызывало сильныя смуты. Въ одно изъ такихъ посѣщеній, проходя по бульвару Жафръ, онъ былъ сильно пораженъ совершенно неожиданной встрѣчей.
На одной изъ боковыхъ аллей, почти всегда пустынныхъ, на скамьѣ сидѣла Женевьева, подавленная, разбитая, въ холодномъ полумракѣ, который падалъ отъ сосѣдняго собора; эта аллея была до того сырая отъ близости каменной громады, что всѣ стволы деревьевъ здѣсь были покрыты мохомъ.
Въ минуту Маркъ простоялъ неподвижно, пораженный этой встрѣчей. Онъ нѣсколько разъ видѣлъ Женевьеву на улицахъ Малибуа, но видѣлъ мелькомъ, когда она шла въ церковь въ обществѣ госпожи Дюпаркъ; у нея обыкновенно былъ разсѣянный видъ, и она даже не оборачивалась въ его сторону. Но теперь они очутились другъ противъ друга, безъ свидѣтелей, и поблизости не было никого, кто бы могъ помѣшать ихъ свиданію. Женевьева увидала его и смотрѣла на него такимъ взглядомъ, въ которомъ онъ прочиталъ сильное страданіе и какъ бы просьбу о помощи. Онъ подошелъ и осмѣлился присѣсть на скамью, на другой ея конецъ, боясь, какъ бы она не разсердилась и не обратилась въ бѣгство. Оба молчали.
Былъ іюнь мѣсяцъ; солнце медленно опускалось къ горизонту, заливая листья золотистымъ отблескомъ; жаркій день смѣнялся прохладой; изрѣдка чувствовалось легкое дуновеніе вѣтра, пріятно обвѣвавшее лицо. Маркъ сидѣлъ и смотрѣлъ на Женевьеву, не говоря ни слова; онъ былъ пораженъ ея поблѣднѣвшимъ лицомъ, которое казалось еще красивѣе; ея пылкая, здоровая, страстная красота теперь точно преобразилась въ красоту духовную, какъ бываетъ съ людьми, перенесшими или тяжелую болѣзнь, или сильное горе; оно выражало острую душевную боль, безконечную тоску, и пока Маркъ смотрѣлъ на нее, двѣ крупныя слезы выкатились изъ-подъ потемнѣвшихъ вѣкъ и медленно скатились по лицу. Тогда Маркъ заговорилъ, какъ будто они разстались лишь наканунѣ, боясь ее огорчить какимъ-либо намекомъ на прошлое.
— Нашъ Климентъ здоровъ?
Она отвѣтила не сразу, боясь выдать то волненіе, которое испытывала. Ребенокъ, которому уже минуло четыре года, былъ взятъ ею отъ кормилицы, и она его держала при себѣ, несмотря на злость бабушки.
— Онъ здоровъ, — отвѣтила она наконецъ слегка дрожащимъ голосомъ, прикидываясь также, какъ и Маркъ, равнодушной къ этой случайной бесѣдѣ.