Маркъ возмутился. Феру слишкомъ увлекался своею ненавистью къ клерикаламъ.
— Вы съ ума сошли! Никто не подозрѣваетъ, да и не осмѣлился бы подозрѣвать Симона. Всѣ признаютъ въ немъ честнаго и порядочнаго человѣка. Самъ кюрэ Кандьё только что мнѣ говорилъ, что имѣетъ доказательства его отеческаго отношенія къ бѣдному ребенку.
Судорожный смѣхъ потрясалъ худое, костлявое тѣло Феру, и волосы еще болѣе встали дыбомъ надъ его некрасивымъ лицомъ, напоминавшимъ лошадиную морду.
— Ну, и чудакъ же вы! Не воображаете ли вы, что они станутъ церемониться съ какимъ-то жалкимъ евреемъ? Развѣ жидъ заслуживаетъ снисхожденія? Вашъ Кандьё и вся его братія распустятъ такіе слухи, какіе имъ выгодно, и если имъ надо, чтобы паршивый жидъ былъ виноватъ во всемъ, онъ и будетъ уличенъ въ преступленіи, а вмѣстѣ съ нимъ будемъ оплеваны и всѣ мы, безпризорные, жалкіе люди, которыхъ они постоянно обвиняютъ въ томъ, что мы портимъ французскую молодежь.
Когда Маркъ, возмущенный до глубины души, пытался его оспаривать, Феру продолжалъ съ возрастающимъ негодованіемъ:
— Вѣдь вы прекрасно знаете, какъ мнѣ живется въ Морё. Я околѣваю съ голода, я всѣми презираемъ, я хуже всякаго послѣдняго каменщика, который разбиваетъ камни на большой дорогѣ. Аббатъ Коньясъ, отправляясь въ церковь, чтобы служить обѣдню, готовъ плюнуть мнѣ въ лицо, если я повстрѣчаюсь на его пути. Если я нуждаюсь въ хлѣбѣ насущномъ, то только потому, что отказываюсь звонить въ колокола и пѣть на клиросѣ… Вы знаете аббата Коньяса: вы сами только тогда побороли его, когда сошлись съ мэромъ, и онъ заступился за васъ. Тѣмъ не менѣе между вами происходятъ постоянныя стычки, и онъ бы охотно проглотилъ васъ, еслибы это отъ него зависѣло. Учитель — вѣдь это презрѣнное животное; онъ долженъ преклоняться передъ всѣми; у него нѣтъ никакихъ правъ; крестьяне чуждаются его, а кюрэ охотно сожгли бы всѣхъ учителей для того, чтобы по всей странѣ проповѣдывать одинъ только катехизисъ!
Онъ съ горечью перечислялъ всѣ лишенія и страданія несчастныхъ мучениковъ начальнаго образованія народа, какъ онъ ихъ называлъ. Самъ онъ былъ сыномъ пастуха, отлично кончилъ сельское училище и поступилъ въ нормальную школу, откуда вышелъ съ прекрасными отмѣтками; между тѣмъ онъ постоянно нуждался въ деньгахъ, потому что имѣлъ глупость жениться на дочери шапочника, такой же бѣдной, какъ и онъ самъ, послѣ того, какъ она отъ него забеременѣла, когда онъ еще былъ помощникомъ учителя въ Мальбуа. Развѣ самъ Маркъ, хотя жена его имѣла богатую бабушку, которая постоянно дѣлала ей подарки, — развѣ онъ самъ не путался тоже въ долгахъ и не велъ постоянной борьбы съ кюрэ, чтобы хоть сколько-нибудь отстоять свое достоинство и независимость? Къ счастью, онъ имѣлъ союзницу въ лицѣ учительницы школы для дѣвочекъ, мадемуазель Мазелинъ, умной и стойкой дѣвицы, которая помогла ему заслужить симпатіи членовъ муниципальнаго совѣта и постепенно переманить ихъ на свою сторону.
Такой примѣръ былъ, пожалуй, единственнымъ во всемъ департаментѣ, и этому содѣйствовало особенно благопріятное стеченіе обстоятельствъ. А то, что происходило въ Мальбуа, дополняло картину. Мадемуазель Рузеръ была всецѣло предана духовной власти, сокращая часъ преподаванія, чтобы вести дѣтей въ церковь, и настолько удачно подражая святымъ сестрамъ, что онѣ не сочли нужнымъ устраивать здѣсь церковное училище для дѣвочекъ! А бѣдный Симонъ! Онъ, конечно, былъ честнымъ человѣкомъ, но постоянно опасался, чтобы его не оскорбили, какъ еврея, и потому преклонялся передъ всѣми, позволялъ племяннику посѣщать конгрегаціонную школу и заискивалъ передъ клерикалами, которые отравляютъ всю страну.
— Жалкій жидъ! — докончилъ свою рѣчь Феру. — Онъ и останется вѣчно презрѣннымъ жидомъ! Учитель и жидъ! Это верхъ несчастья! Вы увидите, сами увидите!
Онъ исчезъ въ толпѣ, размахивая руками; вся его жалкая, нескладная фигура выражала душившее его негодованіе.