Когда Женевьева, потрясенная этой сценой, не могла ей отвѣтить, такъ какъ рыданія душили ее, больная обратилась къ Луизѣ, которая, тоже взволнованная до глубины души, опустилась на колѣни рядомъ съ матерью, по другую сторону кушетки.
— Помоги мнѣ, моя дорогая внучка; я знаю твои убѣжденія; я видѣла, какъ ты всѣ силы употребляешь на то, чтобы вернуть свою мать въ домъ своего отца. Ты — маленькая фея и очень разумная особа, которая много помогала тому, чтобы между нами сохранился хоть призракъ мира… Слушай, твоя мать должна обѣщать мнѣ,- не такъ ли? Скажи ей, чтобы она доставила мнѣ великую радость и согласилась вновь сдѣлаться счастливой!
Луиза схватила руки больной и, покрывая ихъ горячими поцѣлуями, шептала:
— Бабушка, дорогая бабушка! Какъ ты добра, и какъ я тебя люблю! Мама запомнитъ твое послѣднее желаніе; она провѣритъ свое сердце и поступитъ такъ, какъ оно ей подскажетъ.
Госпожа Дюпаркъ все время стояла, какъ статуя, не проронивъ ни слова, только глаза ея сверкали гнѣвомъ на застывшемъ лицѣ. И гнѣвъ этотъ все возрасталъ по мѣрѣ того, какъ она сдерживала себя, чтобы не оскорбить умирающую. Наконецъ она заворчала глухимъ голосомъ:
— Да замолчите же вы наконецъ! Вы всѣ — несчастныя еретички, оскорбляющія Бога, и обречены на пламя ада… Молчите, — я не хочу слышать больше ни единаго слова! Развѣ я здѣсь — не старшая, не хозяйка? Ты, дочь моя, обезумѣла отъ болѣзни и не знаешь, что говоришь; ты, внучка, бѣснуешься потому, что въ тебя вселился сатана, и ты до сихъ поръ не могла изгнать его, несмотря на покаяніе и молитву; а ты, моя правнучка, тоже готова идти на погибель, но я надѣюсь еще расправиться съ тобою, какъ слѣдуетъ, когда у меня руки будутъ развязаны… Молчите, мои дѣти, обязанныя мнѣ своимъ существованіемъ! Я приказываю, и вы сотворите смертный грѣхъ, если не послушаетесь меня.
Она точно выросла отъ волненія и, торжественно протянувъ руки, говорила суровую рѣчь отъ имени своего Бога, призывая Его гнѣвъ и кару. Но ея дочь, чувствуя, что подступающая смерть уже освободила ее отъ земныхъ узъ, продолжала, несмотря на запрещеніе:
— Вотъ уже болѣе двадцати лѣтъ, какъ я повиновалась тебѣ, мать, какъ я молчала и таила свои страданія, и еслибы не насталъ мой смертный часъ, я бы еще, быть можетъ, продолжала молчать по слабости и малодушію… Но теперь я хочу говорить… Все, что я выстрадала, все, что осталось невысказаннымъ, мучило бы меня въ могилѣ, и я не хочу умереть съ этою ужасною тяжестью на сердцѣ. Что бы ты ни говорила, я буду повторять свою предсмертную просьбу… О дочь моя, умоляю тебя, обѣщай, обѣщай мнѣ!
Тогда госпожа Дюпаркъ, внѣ себя отъ гнѣва, строго сказала внучкѣ:
— Женевьева, я, твоя бабушка, запрещаю тебѣ говорить.