Луиза, видя отчаяніе матери, которая рыдала, зарывшись головою въ одѣяло, переживая самую мучительную борьбу и точно изнемогая отъ ужаснаго потрясенія, рѣшилась возразить старухѣ очень вѣжливо, но рѣшительно:
— Бабушка такъ больна: ее надо пожалѣть. Мама тоже очень страдаетъ, и разстраивать ее слишкомъ жестоко… Не лучше ли, чтобы всякій изъ насъ поступалъ такъ, какъ ему велитъ совѣсть…
Женевьеву тронула до глубины души мужественная кротость дочери; она горячо принялась цѣловать умирающую и успокаивала ее нѣжной лаской:
— Мама, мама, будь спокойна! — говорила она ей, — я не хочу, чтобы изъ-за меня ты страдала хотя одну лишнюю минуту… Я обѣщаю сдѣлать все, что подскажетъ моя любовь къ тебѣ… Да, да, ты права: вся правда нашей жизни только въ томъ, чтобы любить и быть доброй.
Лицо госпожи Бертеро прояснилось отъ радостнаго умиленія; она обняла дочь и внучку и, усталая, откинулась на спинку кушетки. Наступилъ вечеръ; небо прояснилось, и комната слабо освѣщалась звѣздами, которыя зажглись на потемнѣвшемъ небосклонѣ; на площади Капуциновъ царила все та же мертвая тишина, только откуда-то издалека доносился веселый смѣхъ ребенка. И среди этой полной тишины, среди возвышеннаго, примиряющаго настроенія, которое осѣнило больную и склоненныхъ около нея любящихъ женскихъ фигуръ, снова раздался суровый, рѣзкій голосъ упрямой старухи, неспособной проникнуться даже умильнымъ трепетомъ этой трогательной минуты.
— Я отрекаюсь отъ васъ — отъ тебя, моя дочь, отъ тебя, внучка и правнучка. Подталкивая одна другую, вы теряете разсудокъ и обрекаете себя на вѣчную погибель. Господь отречется отъ васъ, какъ я отъ васъ отрекаюсь!
Затѣмъ она вышла, громко хлопнувъ дверью. Въ полутемной комнатѣ осталась лишь умирающая, окруженная нѣжною лаской дочери и внучки. Онѣ втроемъ еще долго плакали тихими слезами, прижавшись другъ къ дружкѣ, и въ ихъ общей скорби заключалось много утѣшительной отрады.
Два дня спустя госпожа Бертеро скончалась, исполнивъ всѣ послѣдніе обряды согласно требованіямъ католической церкви. Во время похоронъ всѣмъ бросалась въ глаза суровая фигура госпожи Дюпаркъ, облеченная въ глубокій трауръ. Ее сопровождала одна Луиза: Женевьева испытала за послѣднее время такое нервное потрясеніе, что лежала больная, ничего не видя и не слыша, что творилось вокругъ нея. Она провела такимъ образомъ нѣсколько дней, не поднимая головы съ подушекъ и повернувшись лицомъ къ стѣнѣ; она ни съ кѣмъ не говорила ни слова, даже съ дочерью. Иногда она громко стонала и плакала и вся содрогалась отъ сильныхъ душевныхъ мукъ. Когда бабушка поднималась къ ней въ комнату и принималась ее отчитывать, доказывая ей необходимость смягчить Божій гнѣвъ, Женевьева еще громче рыдала, и наконецъ съ нею стали дѣлаться сильные нервные припадки. Тогда Луиза, рѣшивъ избавитъ свою мать отъ такихъ напрасныхъ страданій, лишь обострявшихъ тотъ мучительный кризисъ, который она переживала, заперла на ключъ дверь ея комнаты и сидѣла около нея, какъ вѣрный стражъ, не впуская къ ней ни единой души.
На четвертый день послѣ похоронъ произошла развязка всего, что переживалось за эти дни. Одной только Пелажи удавалось проникнуть въ комнату больной, подъ предлогомъ помочь молодой дѣвушкѣ въ уборкѣ. Ей было теперь уже подъ шестьдесятъ лѣтъ; она до того исхудала, что казалась высохшей муміей; но лицо ея, съ острымъ носомъ, было попрежнему сурово и какъ бы вѣчно чѣмъ-то недовольно. Она давно всѣмъ надоѣла своей нескончаемой воркотней, и даже старухѣ Дюпаркъ нерѣдко приходилось выслушивать отъ нея дерзости; всякую новую служанку, которую приглашали ей въ помощь, она очень скоро спроваживала изъ дому. Но госпожа Дюпаркъ не могла съ нею разстаться, несмотря на ея недостатки, потому что привыкла имѣть подъ рукою эту вѣрную рабу, которой могла помыкать, неограниченно проявляя свои деспотическія наклонности. Она сдѣлала изъ нее своего шпіона, исполнительницу самыхъ низменныхъ проявленій своей воли и взамѣнъ должна была выносить вспышки ея сквернаго характера, которыя еще усиливали атмосферу мрачной злобности, царившей въ этомъ домѣ.
На утро четвертаго дня, вскорѣ послѣ утренняго кофе, Пелажи прибѣжала къ своей госпожѣ и доложила ей съ растеряннымъ видомъ: