Учитель, блѣдный, но спокойный, улыбнулся въ отвѣтъ на слова Марка и, пожавъ плечами, произнесъ:
— А! Такъ вотъ что! Меня начинаютъ подозрѣвать! Понимаю теперь, отчего это люди стоятъ и глазѣютъ на мои окна! Миньо — добрый малый, но онъ повторяетъ то, что говорятъ всѣ, боясь защищать еврея. Что касается мадемуазель Рузеръ, то она меня десять разъ принесетъ въ жертву по одному слову своего духовника, особенно, если ей предстоитъ ради этого повышеніе или какая-нибудь выгода! А! Меня подозрѣваютъ, и вся клерикальная свора теперь бросится по моему слѣду!
Онъ готовъ былъ смѣяться. Но Рахиль, до сихъ поръ спокойно переносившая свое горе, внезапно вскочила со своего мѣста, и лицо ея вспыхнуло негодованіемъ.
— Какъ! Тебя, тебя обвиняютъ въ подобной гнусности, тебя, такого добраго и кроткаго! Вчера ночью ты обнималъ меня съ такою нѣжною ласкою! Но вѣдь это — сумасшествіе! Неужели недостаточно того, что я сказала всю правду, указала часъ, въ которомъ ты вернулся, и объяснила, какъ мы провели съ тобою ночь?
Она бросилась на шею мужа съ горькимъ плачемъ и прижалась къ нему съ довѣрчивою ласкою нѣжно-любимой жены. Онъ обнялъ ее и старался успокоить.
— Не тревожься, моя дорогая: всѣ эти сплетни просто низки и не имѣютъ никакой почвы. Ты видишь, — я спокоенъ; пусть они перероютъ все вверхъ дномъ, имъ не найти здѣсь ни малѣйшей улики. Я скажу правду; она одна побѣдитъ всю злобу и разсѣетъ мракъ.
Обернувшись къ пріятелю, онъ прибавилъ:
— Не такъ ли, мой добрый Маркъ: на чьей сторонѣ правда, тотъ непобѣдимъ?
Еслибы у Марка уже раньше не сложилось прочное убѣжденіе въ невиновности Симона, то эта сцена сама по себѣ уничтожила бы всякое подозрѣніе. Маркъ поддался чувству искренней симпатіи и перецѣловалъ всѣхъ членовъ семьи; онъ обѣщалъ имъ всѣми силами содѣйствовать устраненію могущихъ возникнуть недоразумѣній. Желая приступить немедленно къ дѣлу, онъ свелъ разговоръ на прописи, сознавая, что это самый важный пунктъ обвиненія, на которомъ должно было обосноваться все слѣдствіе. Что за таинственный листокъ! Какое онъ имѣлъ рѣшающее значеніе! Скомканный, прокусанный, смоченный слюной, съ оторваннымъ уголкомъ и чернильнымъ пятномъ, которое могло быть и штемпелемъ, этотъ листокъ со словами: «Любите своихъ ближнихъ» представлялъ жалкую иронію! Откуда онъ? Кто принесъ его: ребенокъ или убійца? Кто могъ это объяснить, разъ такихъ прописей продавали сколько угодно въ лавкѣ сестеръ Миломъ. Симонъ могъ только еще разъ подтвердить, что никогда не пользовался такою прописью въ своемъ классѣ.
— Всѣ мои ученики знаютъ, что такой прописи у насъ не было, и я никогда не давалъ подобнаго листка на урокахъ чистописанія.