Конечно, они слыхали объ этомъ ужасномъ дѣлѣ; ихъ лица, до сихъ поръ лишь недовѣрчивыя, теперь совершенно окаменѣли и ничего не выражали, ни малѣйшаго движенія мысли или чувства. Что за дѣло было другимъ до того, что они думали? Они знали одно, что надо быть осторожнымъ, чтобы не понасть впросакъ; иногда одного слова довольно, чтобы засудили человѣка.
— Такъ вотъ, — продолжалъ Маркъ, — я бы хотѣлъ знать, видѣлъ ли вашъ сынъ въ классѣ такія прописи?
Маркъ самъ написалъ на бумажкѣ красивымъ почеркомъ: «любите своихъ ближнихъ», крупными буквами, какими пишутся прописи. Объяснивъ, въ чемъ дѣло, онъ вынулъ бумажку и показалъ листокъ Фернанду, который смотрѣлъ на буквы, не будучи въ состояніи сообразить, чего отъ него требовали.
— Смотри хорошенько, мой другъ, видѣлъ ты такія прописи въ школѣ?
Но прежде чѣмъ мальчикъ могъ отвѣтить хотя бы одно слово. Бонгаръ осторожно замѣтилъ:
— Онъ не знаетъ, ничего не знаетъ. Развѣ ребенокъ можетъ знать?
А жена его повторила слова мужа:
— Конечно, ребенокъ, — развѣ онъ можетъ знать?
Маркъ настаивалъ, не обращая вниманія на то, что говорили родители; онъ сунулъ мальчику въ руку пропись, и Фернандъ, смущенный, боясь, что его накажутъ, проговорилъ наконецъ:
— Нѣтъ, сударь, такой прописи я не видалъ.