— Не огорчайся, моя дорогая, — говорилъ онъ женѣ. — Вѣдь это только ошибка, ужасная ошибка. Все, вѣроятно, разъяснится послѣ допроса, и я скоро вернусь къ тебѣ.
Но она рыдала все громче и громче; ея красивое лицо было залито слезами и совершенно искажено горемъ, когда она подняла дѣтей, чтобы онъ могъ поцѣловать малютокъ.
— Люби, люби этихъ дорогихъ крошекъ, хорошенько люби и береги ихъ, пока я не вернусь… Прошу тебя, не плачь, иначе я лишусь послѣдняго мужества.
Онъ вырвался изъ ея объятій и въ эту минуту замѣтилъ Марка; лицо его прояснилось невыразимымъ счастьемъ. Онъ быстрымъ движеніемъ схватилъ руку, которую тотъ ему протянулъ.
— Ахъ! Добрый товарищъ, спасибо тебѣ! Предупреди сейчасъ моего брата Давида и скажи ему, что я невиненъ. Онъ всюду долженъ искать, пока не найдетъ преступника; ему я поручаю свою честь и честь моихъ дѣтей.
— Будь покоенъ, — просто отвѣтилъ Маркъ: — я помогу тебѣ,- добавилъ онъ взволнованнымъ голосомъ.
Комиссаръ, наконецъ, подошелъ и прекратилъ раздирательную сцену; пришлось увести госпожу Симонъ, которая какъ бы лишилась разсудка, видя, что мужа уводятъ подъ стражей. Что произошло затѣмъ, было ужасно. Похороны маленькаго Зефирена были назначены въ три часа, арестъ же Симона долженъ былъ произойти въ часъ, дабы предотвратить возможныя осложненія и безпорядки. Но обыскъ затянулся такъ долго, что отъѣздъ его совпалъ съ началомъ процессіи. Когда Симонъ показался на крыльцѣ, вся площадь была запружена любопытными, пришедшими, чтобы взглянуть на похороны и, насладившись зрѣлищемъ, дать волю своей злобной болтовнѣ. Вся эта толпа прониклась инсинуаціями «Маленькаго Бомонца» и находилась въ лихорадочномъ возбужденіи, взволнованная подробностями преступленія; неудивительно, что, завидѣвъ учителя, она разразилась страшными криками; жидъ, убійца, которому была необходима кровь христіанскаго ребенка, уже освященная принятіемъ причастія, для совершенія религіозныхъ обрядовъ, — вотъ та легенда, которая ходила теперь изъ устъ въ уста, распаляя воображеніе легковѣрнаго, невѣжественнаго народа.
— Смерть, смерть убійцѣ, оскорбителю святыни! Смерть жиду!
Симонъ, блѣдный, неподвижный, отвѣтилъ толпѣ однимъ крикомъ, который отнынѣ долженъ былъ не сходить съ его устъ, и который казался голосомъ самой совѣсти:
— Я невиненъ! Я невиненъ!