Лемарруа сидѣлъ въ своемъ кабинетѣ, большой комнатѣ, убранной въ строгомъ стилѣ, когда къ нему вошелъ Маркъ; завидя его, онъ всталъ ему навстрѣчу и протянулъ обѣ руки съ привѣтливой, добродушной улыбкой. Брюнетъ, съ небольшою просѣдью, хотя ему было почти пятьдесятъ лѣтъ, Лемарруа поражалъ блескомъ живыхъ, черныхъ глазъ и красивымъ профилемъ, какіе выбиваются на медаляхъ.
— А! Мой милый! Я жду васъ и догадываюсь, что именно привело васъ сюда!.. Какое ужасное дѣло — этотъ процессъ Симона! Онъ невиненъ, несчастный! Доказательствомъ его невинности служитъ то остервенѣніе, съ какимъ его хотятъ затравить… Я — на вашей сторонѣ! О, всѣмъ сердцемъ и душой!
Обрадованный такимъ сердечнымъ пріемомъ и успокоенный, что встрѣтилъ наконецъ честнаго человѣка, Маркъ поспѣшилъ ему объяснить, что пришелъ просить его всесильной поддержки. Надо же было что-нибудь предпринять; нельзя покинуть невиннаго и допустить, чтобы его осудили. Но Лемарруа перебилъ его, разводя руками:
— Дѣйствовать?.. Конечно!.. Однако, что же мы сдѣлаемъ, если общественное мнѣніе противъ насъ? Весь округъ теперь въ смятеніи!.. Вамъ, конечно, извѣстно, что положеніе становится все болѣе и болѣе обостреннымъ… А вѣдь въ будущемъ маѣ выборы, — осталось всего девять мѣсяцевъ! Разсудите сами, какъ осторожно приходится дѣйствовать, чтобы не погубить окончательно республику?
Онъ сѣлъ въ кресло и вертѣлъ въ рукахъ большой разрѣзной ножъ изъ слоновой кости. Онъ началъ высказывать Марку всѣ свои опасенія, описывать ту сумятицу, которая царитъ въ округѣ благодаря проискамъ соціалистовъ, отвоевавшихъ себѣ позицію. Онъ ихъ, конечно, не боялся, потому что пока ни одинъ кандидатъ изъ соціалистовъ не пройдетъ; но вѣдь и на прошлыхъ выборахъ въ число депутатовъ попали два реакціонера, въ томъ числѣ и Сангльбефъ, только потому, что боялись пропустить соціалиста. Въ маѣ борьба поведется еще съ большимъ ожесточеніемъ. Самое слово «соціалистъ» принимало въ его устахъ какое-то особенное злобное значеніе; видно было, что буржуазная республика не на шутку боялась надвигающагося соціалистическаго броженія.
— Такъ вотъ, дорогой мой, что же вы мнѣ прикажете дѣлать? Какъ вамъ помочь? Вы сами понимаете, что я связанъ по рукамъ и ногамъ, что я долженъ считаться съ общественнымъ мнѣніемъ… О! Я за себя не боюсь, я увѣренъ, что меня выберутъ; но вѣдь я долженъ выказать солидарность со своими коллегами, чтобы не поставить ихъ въ непріятное положеніе… Не правда ли? Еслибы дѣло еще касалось только моего личнаго мнѣнія, то я, конечно, прокричалъ бы на всѣхъ углахъ о томъ, что я считаю правдой; но тутъ замѣшанъ престижъ республики, и не можемъ же мы подвести ее подъ бѣду. Еслибы вы знали, какое переживаемъ омерзительное душевное настроеніе!
Затѣмъ онъ началъ жаловаться на префекта Энбиза, который вѣчно красовался съ моноклемъ въ глазу, напомаженный и расфранченный, и нисколько не помогалъ ему, рѣшительно ни въ чемъ, боясь потерять хорошее мнѣніе о немъ министра или провиниться въ глазахъ іезуитовъ; онъ постоянно повторялъ, точно школьникъ, боящійся начальства: «Избавьте меня отъ скандаловъ!» Ясное дѣло, что онъ склонялся на сторону духовенства и военныхъ, и за нимъ надо было зорко слѣдить, не противорѣча слишкомъ рѣзко его тактикѣ и склонности къ компромиссамъ.
— Вы видите, мой дорогой, что въ продолженіе этихъ девяти мѣсяцевъ я не могу ничего предпринять; я долженъ остерегаться каждаго неловкаго шага, взвѣсить каждое слово, иначе меня освищутъ на столбцахъ газеты «Маленькій Бомонецъ» и тѣмъ доставятъ еще большее торжество клерикаламъ. Процессъ Симона пришелся въ очень неблагопріятное время… Еслибы не выборы! О, я бы сейчасъ выступилъ на борьбу!
И вдругъ, несмотря на свое обычное спокойствіе духа, онъ вышелъ изъ себя.
— Къ тому же вашъ Симонъ, мало того, что посадилъ намъ на шею такое непріятное дѣло, въ самый неподходящій моментъ, онъ имѣлъ еще неосторожность выбрать своимъ защитникомъ адвоката Дельбо, соціалиста, это пугало всѣхъ здравомыслящихъ людей. Это ужъ черезчуръ, и, право, можно подумать, что вашъ Симонъ хочетъ, чтобы его осудили во что бы то ни стало.