Предсѣдатель Граньонъ, по своему обыкновенію, взялъ насмѣшливо-презрительный тонъ и не спускалъ своихъ маленькихъ, пронзительныхъ глазъ съ защитника Дельбо, котораго называлъ анархистомъ, собираясь его уничтожить однимъ движеніемъ мизинца. Онъ острилъ, стараясь вызвать смѣхъ въ публикѣ; его возмущало спокойствіе Симона, котораго невозможно было сбить съ толку; онъ говорилъ только правду, и потому его нельзя было уличить въ противорѣчіи. Мало-по-малу Граньонъ становился дерзкимъ, желая вызвать какое-нибудь замѣчаніе со стороны Дельбо; но тотъ, зная, съ кѣмъ имѣетъ дѣло, молча улыбался. Въ общемъ первый день засѣданія возбудилъ надежды симонистовъ и очень обезпокоилъ антисимонистовъ: подсудимый точными и увѣренными отвѣтами вполнѣ установилъ время своего возвращенія въ Мальбуа, объяснилъ, какъ онъ прямо прошелъ въ свою квартиру, къ женѣ, и предсѣдатель суда не могъ опровергнуть его показаній никакимъ точнымъ и убѣдительнымъ фактомъ. Появившіеся свидѣтели защиты были встрѣчены криками и свистками, и на ступеняхъ зданія суда чуть-чуть не произошла драка.
На слѣдующій день, во вторникъ, начался допросъ свидѣтелей при еще большемъ стеченіи публики. Первымъ былъ допрошенъ младшій учитель Миньо, который не былъ на судѣ такъ твердъ въ отвѣтахъ, какъ передъ слѣдственнымъ судьей; онъ нерѣшительно указывалъ тотъ часъ, когда слышалъ шаги; его совѣсть честнаго малаго какъ будто трепетала передъ ужасными послѣдствіями его показаній. Но мадемуазель Рузеръ, напротивъ, давала свои показанія съ точною жестокостью: она спокойно указывала часъ — одиннадцать безъ четверти, прибавляя, что отлично распознала голосъ и шаги Симона. Затѣмъ послѣдовалъ длинный рядъ желѣзнодорожныхъ служащихъ, случайныхъ прохожихъ; посредствомъ ихъ показаній старались установить, воспользовался ли подсудимый поѣздомъ десять тридцать, какъ то утверждалъ прокуроръ, или онъ вернулся пѣшкомъ, какъ показывалъ самъ; показанія были безконечны, противорѣчивы и сбивчивы, но общее впечатлѣніе получилось скорѣе въ пользу защиты. Наконецъ появились столь нетерпѣливо ожидаемые отецъ Филибенъ и братъ Фульгентій. Первый отвѣчалъ очень сдержанно и разочаровалъ публику; онъ просто объяснилъ глухимъ голосомъ, въ какомъ видѣ нашелъ жертву на полу около кровати. Братъ Фульгентій, напротивъ, позабавилъ всю аудиторію необыкновенно сбивчивымъ, но восторженнымъ разсказомъ того же самаго событія, причемъ кривлялся и размахивалъ руками, какъ сумасшедшій; онъ, повидимому, остался очень доволенъ произведеннымъ впечатлѣніемъ, такъ какъ умышленно путалъ и перевиралъ все, что говорилъ съ самаго начала слѣдствія. Наконецъ были допрошены три помощника, братья Исидоръ, Лазарь и Горгій, которые были вызваны въ качествѣ свидѣтелей защитниками подсудимаго. Дельбо легко пропустилъ двухъ первыхъ, послѣ нѣсколькихъ незначительныхъ вопросовъ; но когда очередь дошла до Горгія, онъ всталъ и выпрямился во весь свой ростъ. Бывшій крестьянинъ, сынъ садовника при помѣстьѣ Вальмари, Жоржъ Плюме, превратившійся впослѣдствіи въ брата Горгія, былъ крѣпкій и здоровый малый, хотя и худощавый; низкій и суровый лобъ, выдающіяся скулы и чувственный ротъ подъ острымъ, хищнымъ носомъ не внушали никакой симпатіи. Черный, гладко выбритый, онъ поражалъ постояннымъ нервнымъ подергиваніемъ лица, особенно лѣвой стороны верхней губы, причемъ онъ невольно оскаливалъ зубы, и это придавало ему зловѣщій, непріятный видъ. Когда онъ появился въ своей старой, обтрепанной рясѣ съ бѣлыми брыжжами довольно сомнительной чистоты, но всей аудиторіи пронеслось какое-то содроганіе, совершенно необъяснимое. Между свидѣтелемъ и адвокатомъ сразу же загорѣлся словесный поединокъ; вопросы сыпались острые, какъ удары шпаги; отвѣты, которые парировали нападеніе, были отрывистые; его спрашивали, какъ онъ провелъ вечеръ въ день преступленія, сколько времени затратилъ, чтобы отвести домой маленькаго Полидора, и когда вернулся въ училище. Публика слушала въ недоумѣніи, не понимая, куда клонятся вопросы защитника, и какое значеніе имѣетъ подобный допросъ, такъ какъ сама личность монаха была для большинства совсѣмъ незнакома. Впрочемъ, братъ Горгій не затруднялся въ отвѣтахъ и давалъ ихъ рѣзкимъ, ироническимъ тономъ; онъ привелъ доказательства, что въ половинѣ одиннадцатаго лежалъ въ своей кельѣ и спалъ; братья Исидоръ и Лазарь были вновь допрошены, а также привратникъ школы и двое изъ горожанъ, запоздавшихъ на прогулкѣ: всѣ подтвердили то, что говорилъ Горгій. Эта схватка, впрочемъ, не окончилась безъ вмѣшательства предсѣдателя суда Граньона, который воспользовался случаемъ, чтобы лишить Дельбо голоса; онъ сдѣлалъ это на томъ основаніи, что тотъ ставилъ духовному лицу оскорбительные вопросы. Дельбо возражалъ; загорѣлся споръ, во время котораго братъ Горгій стоялъ съ торжествующимъ видомъ и бросалъ презрительные взгляды въ сторону Дельбо, точно хотѣлъ показать, что не боялся ничего, потому что находился подъ покровительствомъ своего Бога, неумолимаго въ преслѣдованіи и наказаніи невѣрныхъ. Хотя Дельбо и не добился никакихъ благопріятныхъ результатовъ, но самый инцидентъ произвелъ большую сенсацію; многіе боялись, что у присяжныхъ могли возникнуть сомнѣнія, и Симонъ могъ бытъ оправданъ. Этотъ страхъ, впрочемъ, вскорѣ смѣнился торжествомъ, когда приглашенные эксперты, Бадошъ и Трабю, объяснили среди всеобщаго смятенія, какимъ образомъ они раскрыли иниціалы Симона Е и С, переплетенные вмѣстѣ, въ уголкѣ прописи, гдѣ никто ничего не могъ разобрать. Эта пропись являлась собственно единственнымъ вещественнымъ доказательствомъ, и показаніе этихъ двухъ экспертовъ имѣло рѣшающее значеніе. Ихъ слова представляли собою осужденіе Симона, и въ эту минуту отецъ Филибенъ, который внимательно слѣдилъ за ходомъ дѣла, обратился съ просьбой къ предсѣдателю позволить ему сдѣлать еще показаніе. Онъ заговорилъ громкимъ и восторженнымъ голосомъ, совершенно непохожимъ на тотъ глухой тонъ, какимъ онъ давалъ свои первыя показанія; онъ сообщилъ о томъ, что видѣлъ письмо, подписанное точно такими же иниціалами. Когда Граньонъ сталъ настаивать на болѣе подробномъ показаніи, отецъ Филибенъ протянулъ руки къ распятію и заявилъ театральнымъ голосомъ, что это секретъ исповѣдальни, и что онъ ни слова не можетъ прибавить къ своимъ показаніямъ. Засѣданіе было закрыто при общемъ смятеніи и невыразимомъ шумѣ и гвалтѣ. Въ среду былъ поставленъ вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Предстояло выслушать отчетъ о судебномъ вскрытіи и допросить дѣтей. Предсѣдатель суда имѣлъ право рѣшить вопросъ о закрытыхъ дверяхъ. Не оспаривая этого права, Дельбо старался доказать весь вредъ подобной таинственности. Граньонъ, тѣмъ не менѣе, настоялъ на своемъ и приказалъ очистить залу; жандармы, которыхъ было достаточное количество, немедленно исполнили его приказаніе, выталкивая публику изъ дверей залы. Получилась страшная суматоха, толкотня, и затѣмъ въ коридорахъ начались разговоры, которые носили страстный и бурный характеръ. Допросъ продолжался два часа, и за это время возбужденіе постепенно усиливалось. Все то, что говорилось въ залѣ, казалось, проникало сквозь стѣны; передавались самыя ужасныя подробности, которыя волновали публику и вызывали всеобщее негодованіе. Говорили о тожъ, что было написано въ отчетѣ судебнаго вскрытія; обсуждали каждое выраженіе, дополняя его новыми подробностями, до сихъ поръ неизвѣстными, и которыя еще больше подтверждали виновность Симона. Затѣмъ послѣдовали догадки о показаніяхъ учениковъ, дѣтей Бонгара, Долуара, Савена и Миломъ. Имъ приписывали то, чего они никогда не говорили. Всѣ прониклись увѣренностью, что дѣти были также подвергнуты насилію; наконецъ многіе утверждали, несмотря на протесты Дельбо, что сами симонисты просили о томъ, чтобы допросы были произведены при закрытыхъ дверяхъ, ради спасенія свѣтской школы отъ такого посрамленія. Оставалось ли послѣ этого какое-нибудь сомнѣніе въ томъ, что Симонъ будетъ осужденъ? Тѣхъ, которые еще могли говорить о недостаточности уликъ, можно было убѣдить тѣми доказательствами, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, и которыя были имъ неизвѣстны. Когда двери были снова раскрыты, публика ворвалась въ залу бурнымъ потокомъ, разнюхивая и выслѣживая, что тутъ было говорено безъ нея, и возбужденная таинственными, грязными предположеніями. Конецъ засѣданія прошелъ въ допросѣ нѣсколькихъ свидѣтелей, вызванныхъ защитой, въ томъ числѣ и Марка; всѣ говорили о томъ, какой добрый и мягкій человѣкъ Симонъ, какой онъ нѣжный мужъ и любящій отецъ. Одинъ изъ свидѣтелей обратилъ на себя особенное вниманіе публики: это былъ инспекторъ народныхъ школъ, Морезенъ, которому Дельбо устроилъ очень непріятную штуку, вызвавъ его въ качествѣ свидѣтеля. Морезенъ являлся оффиціальнымъ представителемъ министерства народнаго просвѣщенія и, желая, съ одной стороны, угодить непосредственному начальству, инспектору академіи Баразеру, котораго считалъ скрытымъ приверженцемъ симонистовъ, принужденъ былъ дать хорошій отзывъ о Симонѣ, какъ о преподавателѣ; зато потомъ Морезенъ не могъ воздержаться, чтобы не сдѣлать нѣсколько намековъ на его плохую нравственность, лукавство и коснуться вообще вопроса о религіозной нетерпимости.
Весь четвергъ и всю пятницу, цѣлыхъ два дня, продолжались рѣчи: обвинительная Ла-Биссоньера и защитительная Дельбо. Первый старался какъ можно меньше принимать участія въ допросѣ свидѣтелей и ограничивался тѣмъ, что дѣлалъ замѣтки или любовался своими ногтями. Въ сущности онъ не былъ вполнѣ спокоенъ за исходъ дѣла и раздумывалъ о томъ, не отказаться ли ему отъ нѣкоторыхъ пунктовъ обвиненія за недостаточностью уликъ. Поэтому его рѣчь оказалась довольно безцвѣтной. Онъ ограничился тѣмъ, что основывалъ свое обвиненіе на очевидной правдоподобности преступнаго дѣянія обвиняемаго. Онъ кончилъ тѣмъ, что призывалъ къ точному примѣненію закона о наказуемости. Говорилъ онъ неполныхъ два часа, и успѣхъ его рѣчи былъ сомнительный. Дельбо не кончилъ своей защиты въ тотъ день и перенесъ окончаніе рѣчи на слѣдующее утро. Вполнѣ владѣя собою, онъ въ нервныхъ и законченныхъ фразахъ обрисовалъ весь нравственный обликъ Симона; онъ представилъ его образцовымъ преподавателемъ, любимымъ своими учениками, прекраснымъ мужемъ восхитительной женщины и отцомъ прелестныхъ малютокъ. Затѣмъ онъ развернулъ передъ слушателями всю ужасную картину звѣрскаго преступленія, его животную, грубую форму, и спросилъ, могъ ли такой человѣкъ, какъ Симонъ, совершить подобный поступокъ? Онъ разбивалъ одно за другимъ всѣ доказательства, приведенныя обвиненіемъ, и доказалъ ихъ невозможность, ихъ полную неосновательность. Въ особенности онъ протестовалъ противъ показаній обоихъ экспертовъ, Бадоша и Трабю, выставилъ всю очевидную нелѣпость ихъ экспертизы и доказалъ, что листокъ прописей не можетъ быть ни въ какомъ случаѣ сочтенъ за улику противъ Симона. Разбирая всѣ подробности дѣла, онъ коснулся и тѣхъ обвиненій, которыя были высказаны при закрытыхъ дверяхъ, за что на него снова обрушились громы и молніи со стороны предсѣдателя Граньона, и между ними завязался отчаянный споръ. Съ этой минуты Дельбо говорилъ подъ страхомъ, что его лишатъ права слова; изъ защитника онъ превратился въ обвинителя и бросилъ въ лицо суда, братьевъ капуциновъ и іезуитовъ самыя жестокія истины, не жалѣя также и отца Крабо; онъ напалъ на него, какъ на главу всей шайки. Преступленіе могло быть совершено только однимъ изъ братьевъ, и, не называя имени, онъ все же далъ понять, что настоящимъ преступникомъ былъ не кто иной, какъ братъ Горгій; онъ привелъ всѣ доказательства, которыя заставили его придти къ такому убѣжденію; набросалъ картину клерикальныхъ интригъ и цѣлаго громаднаго заговора, составленнаго съ цѣлью погубить Симона, осудить невиннаго, чтобы спасти виновнаго. Обращаясь къ присяжнымъ, онъ громкимъ голосомъ закончилъ свою рѣчь, объясняя имъ, что ихъ склоняютъ не къ осужденію убійцы Зефирена, а къ тому, чтобы погубить свѣтскаго преподавателя-жида. Такой выводъ, среди протестовъ предсѣдателя и криковъ негодованія всей залы, могъ быть сочтенъ за торжество ораторскаго искусства, но кліентъ его долженъ былъ заплатить за такое торжество еще болѣе суровымъ наказаніемъ. Тотчасъ же со своего мѣста поднялся Ла-Биссоньеръ и съ печальнымъ, негодующимъ лицомъ началъ ему возражать. «Произошелъ невѣроятный скандалъ, — говорилъ онъ: — защита осмѣлилась обвинить одного изъ братьевъ, не представивъ ни одной серьезной улики. Она поступила еще хуже: она выставила соучастниками преступленія другихъ духовныхъ лицъ, ихъ начальниковъ, и коснулась даже одного высокопоставленнаго и всѣми уважаемаго лица, передъ которымъ всѣ честные люди преклоняются съ почтеніемъ. Подобныя рѣчи подрываютъ религію, даютъ волю дикимъ страстямъ и приводятъ отечество на край гибели, потакая всякимъ его врагамъ и вольнодумцамъ». Прокуроръ, не переставая, говорилъ три часа на эту тему громкимъ голосомъ, нападая на враговъ общества и употребляя необыкновенно цвѣтистыя выраженія; онъ выпрямлялся во весь свой небольшой ростъ, какъ будто его уносили къ небу возвышенныя мысли и стремленія къ повышенію, которыми онъ былъ проникнутъ. Кончая, онъ ударился въ иронію и заявилъ, что неужели достаточно быть евреемъ, чтобы оказаться невиннымъ, и, обращаясь къ присяжнымъ, просилъ ихъ примѣнить законъ во всей его строгости и наказать по заслугамъ ужаснаго истязателя и убійцу невиннаго ребенка. Раздались бурныя рукоплесканія. Дельбо въ заключительномъ словѣ, не стѣсняясь, излилъ все свое негодованіе и за это былъ освиставъ самымъ безпощаднымъ образомъ; со всѣхъ сторонъ слышались крики и угрозы.
Было уже семь часовъ вечера, когда присяжные удалились въ совѣщательную комнату. Такъ какъ вопросовъ было поставлено немного, то публика надѣялась, что придется ждать не болѣе часа, и можно еще будетъ поспѣть къ обѣду домой. Наступила темнота; нѣсколько лампъ, разставленныхъ по столамъ, плохо освѣщали громадную залу. На скамейкѣ, гдѣ сидѣли журналисты, кипѣла работа, и тамъ были разставлены свѣчи, которыя казались погребальными факелами. Воздухъ былъ туманный и жаркій; по комнатѣ точно скользили грязныя тѣни, тѣмъ не менѣе ни одна дама не покинула залы; публика упорно ждала, и скудно освѣщенныя лица казались привидѣніями. Страсти разыгрались: слышались громкіе разговоры среди общаго шума, напоминавшаго кипѣніе котла. Немногіе находившіеся тутъ симонисты торжествовали, увѣряя другъ друга, что присяжные не могутъ вынести обвинительнаго приговора. Несмотря на бурный успѣхъ заключительной рѣчи Ла-Биссоньера, антисимонисты, которые наполняли собою залу, благодаря заботливости предсѣдателя Граньона, находились въ довольно нервномъ настроеніи, опасаясь, какъ бы очистительная жертва не ускользнула изъ ихъ рукъ. Говорили, что архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, высказывалъ кому-то свои тревоги, боясь осудить человѣка, противъ котораго почти не было уликъ. Упоминались имена еще трехъ присяжныхъ, лица которыхъ во время преній выражали сочувствіе подсудимому. Являлось опасеніе, что его оправдаютъ. Ожиданіе становилось все тягостнѣе и мучительнѣе; оно продолжалось безконечно, гораздо дольше, чѣмъ предполагали. Пробило восемь часовъ, потомъ девять, а присяжные все еще не выходили. Два часа подрядъ они сидѣли взаперти и, вѣроятно, не могли придти къ соглашенію. Хотя двери совѣщательной комнаты были плотно заперты, однако оттуда долеталъ шумъ голосовъ, и въ залу проникали, неизвѣстно — какимъ образомъ, подробности спора; все это страшно волновало публику, умиравшую съ голода, усталую и разбитую. Внезапно разнесся слухъ, что старшина присяжныхъ, отъ имени своихъ коллегъ, проситъ предсѣдателя суда придти въ совѣщательную комнату. Другіе говорили, что самъ предсѣдатель предложилъ присяжнымъ свои услуги, желая поговорить съ ними; это показалось недостаточно корректнымъ. Потомъ снова началось ожиданіе; минуты проходили медленно одна за другой, безконечныя, скучныя.
Что дѣлалъ предсѣдатель въ совѣщательной комнатѣ?
По закону, онъ могъ лишь разъяснить присяжнымъ примѣненіе статей закона въ томъ случаѣ, если они боялись навлечь на подсудимаго слишкомъ строгое наказаніе. Для простого разъясненія его пребываніе въ совѣщательной комнатѣ казалось слишкомъ долгимъ; среди приверженцевъ Граньона началъ распространяться другой слухъ, будто онъ, послѣ закрытія засѣданія, получилъ важныя сообщенія, которыя счелъ своимъ долгомъ довести до свѣдѣнія присяжныхъ, помимо прокурора и защитника. Пробило десять часовъ, когда, наконецъ, присяжные засѣдатели вернулись въ залу суда.
Наступила полная тишина, тревожная въ своемъ напряженіи; судьи вернулись на свои мѣста, образуя красныя, кровавыя пятна въ туманномъ полумракѣ; архитекторъ Жакенъ, старшина присяжныхъ, всталъ и слабымъ голосомъ, блѣдный и дрожащій, произнесъ установленную формулу. Отвѣты присяжныхъ были «да» на всѣ пункты обвиненія; затѣмъ они высказали, — безъ всякаго логическаго основанія, исключительно ради того, чтобы смягчить наказаніе, — что обвиняемый «заслуживаетъ снисхожденія». По закону, ему предстояла пожизненная каторга, и предсѣдатель Граньонъ тотчасъ же объявилъ объ этомъ съ обычною своею развязностью, довольный, что наконецъ покончилъ съ этимъ дѣломъ. Прокуроръ республики, Ла-Биссоньеръ, быстрымъ движеніемъ сталъ собирать свои бумаги, успокоенный тѣмъ, что онъ добился своего. Въ залѣ между тѣмъ раздались бурные возгласы восторга, дикія завыванія голодной своры, которой удалось наконецъ затравить свою жертву. Это было настоящее торжество каннибаловъ, пожиравшихъ человѣка съ плотоядною жадностью. Но среди всѣхъ этихъ дикихъ воплей и невообразимаго шума одинъ крикъ раздавался ясно. Это былъ крикъ Симона, который, не переставая, повторялъ: «Я невиненъ! Я невиненъ!» Этотъ упорный возгласъ возвѣщалъ отдаленную истину, которая находила откликъ во всѣхъ честныхъ сердцахъ; адвокатъ Дельбо, заливаясь слезами, обнималъ осужденнаго и братски его лобызалъ.
Давидъ, который не рѣшался присутствовать на судебномъ процессѣ, чтобы не раздражать еще болѣе антисемитскія страсти, дожидался окончанія дѣла на квартирѣ Дельбо, на улицѣ Фонтанье. До десяти часовъ онъ ждалъ съ возрастающей тревогой, считая минуты, сжигаемый какъ бы лихорадкой, не зная, радоваться ему или отчаиваться такому запозданію. Онъ каждую минуту высовывался изъ окна и прислушивался къ малѣйшему шуму. Отдѣльные крики прохожихъ сообщили ему ужасное извѣстіе, когда Маркъ, наконецъ, вбѣжалъ въ комнату и, рыдая, подтвердилъ ему страшный конецъ. Вмѣстѣ съ Маркомъ въ комнату вошелъ и Сальванъ, который встрѣтилъ его у выхода изъ залы суда и въ отчаяніи проводилъ до квартиры адвоката. Всѣ трое провели вмѣстѣ ужасныя минуты. Наконецъ вернулся Дельбо, который навѣстилъ Симона въ тюрьмѣ; онъ нашелъ его твердымъ и мужественнымъ; Дельбо бросился на шею Давида и поцѣловалъ его, какъ поцѣловалъ несчастнаго брата тамъ, въ тюрьмѣ.
— Плачьте, плачьте, мой другъ! — воскликнулъ онъ. — Сегодня свершилась одна изъ самыхъ чудовищныхъ несправедливостей нашего вѣка!