Когда начались школьныя занятія, и Маркъ вернулся въ Жонвиль, ему пришлось перенести еще другую непріятность, помимо той тревоги, въ которой онъ находился благодаря дѣлу Симона. Мѣстный кюрэ, аббатъ Коньясъ, пытался склонить на свою сторону мэра, крестьянина Мартино, дѣйствуя при посредствѣ его жены, красивой женщины, и тѣмъ подготовляя большія непріятности учителю.
Этотъ аббатъ Коньясъ былъ очень непріятный человѣкъ, высокій, худой, съ острымъ подбородкомъ, крючковатымъ носомъ и цѣлой гривой жесткихъ черныхъ волосъ. Глаза его горѣли свирѣпымъ огнемъ, и костлявыя, довольно грязныя руки готовы были свернуть шею всякому при малѣйшемъ противодѣйствіи. Ему было лѣтъ подъ сорокъ, и жилъ онъ одинокій съ шестидесятилѣтней служанкой, горбатой и злющей, ужасной скрягой, по имени Пальмира; ея боялась вся округа еще больше, чѣмъ самого аббата, котораго она берегла и защищала, какъ цѣпная собака. Про него говорили, что онъ ведетъ строгую, добродѣтельную жизнь; это не мѣшало ему наѣдаться и напиваться, хотя никто не видалъ его пьянымъ. Сынъ крестьянина, недалекій и упрямый, онъ придерживался строгой буквы катехизиса и довольно сурово управлялъ своей паствой, требуя до послѣдней копейки того, что ему причиталось за требы, и не спуская ни гроша даже самому бѣднѣйшему крестьянину. Ему давно уже хотѣлось забрать въ свои руки мэра Мартино, чтобы явиться въ дѣйствительности полновластнымъ хозяиномъ прихода и, помимо религіознаго вліянія, заполучить и кое-какія личныя выгоды. Ссора его съ Маркомъ произошла изъ-за тридцати франковъ, которые община платила учителю за то, чтобы тотъ звонилъ въ колоколъ; Маркъ продолжалъ получать эту сумму, хотя рѣшительно отказался звонить на колокольнѣ.
Мартино, однако, былъ не такой человѣкъ, котораго легко было покорить, если у него была поддержка. Онъ былъ однихъ лѣтъ съ аббатомъ; у него было толстое, упрямое лицо, большіе глаза навыкатѣ и рыжіе волосы; онъ говорилъ мало и не довѣрялъ никому. Его считали за самаго богатаго и самаго уважаемаго земледѣльца общины; главною причиною такого отношенія къ нему односельчанъ было то, что ему принадлежали самыя обширныя поля, и благодаря этому его постоянно избирали мэромъ, девять лѣтъ подрядъ. Онъ былъ совершенно необразованъ, съ трудомъ читалъ и писалъ, и не любилъ выказывать предпочтенія ни церкви, ни школѣ, держась политики невмѣшательства, хотя, въ концѣ концовъ, всегда переходилъ на сторону сильнѣйшаго, или кюрэ, или учителя. Въ душѣ онъ всегда былъ на сторонѣ послѣдняго, такъ какъ у него въ крови была наслѣдственная ненависть крестьянина къ духовнымъ лицамъ, постоянно празднымъ, но любившимъ житейскія блага; онъ находилъ, что эти аббаты очень жадны и, кромѣ того, постоянно подчиняютъ себѣ чужихъ женъ и дочерей во имя какого-то жестокаго и ревниваго божества. Самъ онъ не ходилъ въ церковь, но и не выступалъ открыто противъ духовенства, сознавая въ душѣ, что между ними попадаются очень вліятельные люди. Видя неустанную энергію и необыкновенное трудолюбіе Марка, Мартино мало-по-малу сталъ на его сторону, поощрялъ его, но все же держался насторожѣ.
Тогда аббату Коньясу пришло въ голову дѣйствовать черезъ посредство жены Мартино; она не принадлежала къ числу прилежныхъ прихожанокъ, но появлялась въ церкви аккуратно каждое воскресенье. Смуглая, съ большими глазами и свѣжимъ ртомъ, довольно полная, она имѣла репутацію порядочной кокетки; она любила щегольнуть нарядами, надѣть хорошее платье, кружевной чепчикъ, навѣсить на себя золотыя украшенія. Ея постоянное хожденіе въ церковь объяснялось тѣмъ, что это было единственное мѣсто, гдѣ она постоянно могла щегольнуть новыми нарядами, себя показать и на другихъ посмотрѣть, окидывая любопытнымъ взоромъ всѣхъ своихъ сосѣдокъ. Среди этого села съ восемьюстами жителей не было другого мѣста, гдѣ бы можно было показать себя людямъ, кромѣ какъ въ церкви, которая являлась такимъ образомъ и салономъ, и театромъ, и гуляньемъ, — единственнымъ мѣстомъ развлеченія для такихъ женщинъ, которыя гонялисъ за удовольствіями; всѣ почти крестьянки, какъ и жена Мартино, приходили въ церковь, чтобы имѣть возможность принарядиться и похвастать своими костюмами. Матери учили этому своихъ дочерей, и такимъ образомъ установился обычай, котораго держались всѣ. Польщенная вниманіемъ аббата Коньяса, госпожа Мартино пыталась убѣдить мужа, что въ этой исторіи о тридцати франкахъ право на сторонѣ аббата. Но Мартино сразу ее осадилъ и заставилъ замолчать, совѣтуя ей знать своихъ коровъ и не мѣшаться въ дѣла, которыхъ она не понимаетъ; онъ еще придерживался того мнѣнія, что женщинамъ нечего соваться въ мужскія дѣла.
Въ сущности исторія съ тридцатью франками была очень простая. Съ тѣхъ поръ, какъ въ Жонвилѣ существовала школа, учитель получалъ эти тридцать франковъ за то, что звонилъ въ колоколъ. Маркъ, который отказался отъ этой обязанности, уговорилъ муниципальный совѣтъ дать этимъ тридцати франкамъ другое назначеніе, говоря, что если кюрэ желаетъ имѣть звонаря, то можетъ оплатить его изъ своихъ средствъ. Древніе часы на колокольнѣ шли такъ плохо, что постоянно отставали; случилось, что старый часовой мастеръ, вернувшійся на родину, требовалъ какъ разъ тридцать франковъ въ годъ, чтобы чинить ихъ и слѣдить за правильнымъ ходомъ часовъ. Маркъ сперва завелъ всю эту исторію просто такъ, ради шутки, но крестьяне серьезно занялись этимъ вопросомъ и стали высчитывать, что имъ выгоднѣе: чтобы звонили къ обѣднѣ, или чтобы часы на башнѣ точно указывали время; они, конечно, и не подумали поставить на очередь вопросъ о другихъ тридцати франкахъ и получить и то, и другое: крестьяне не любили обременять свой бюджетъ лишними тратами. Завязалась борьба между властью кюрэ и вліяніемъ учителя, и послѣдній въ концѣ концовъ одержалъ побѣду, между тѣмъ какъ аббатъ Коньясъ, несмотря на то, что извергалъ громы и молніи и угрожалъ проклятіемъ тѣмъ, которые хотѣли заставить умолкнуть божественный благовѣстъ, долженъ былъ наконецъ уступить. Послѣ того, какъ колоколъ молчалъ въ продолженіе цѣлаго мѣсяца, онъ вдругъ въ одно прекрасное утро снова зазвонилъ съ необыкновеннымъ усердіемъ. Оказалось, что старая служанка, ужасная Пальмира, забралась на колокольню и звонила, размахивая изо всѣхъ силъ своими короткими руками. Съ тѣхъ поръ аббатъ Коньясъ, видя, что мэръ ускользаетъ изъ-подъ его вліянія, перемѣнилъ тактику. Онъ сдѣлался необыкновенно остороженъ, внимателенъ и вѣжливъ, несмотря на тотъ гнѣвъ, который кипѣлъ въ его душѣ. А Маркъ почувствовалъ, что его значеніе возросло; Мартино часто обращался къ нему за совѣтомъ, будучи увѣренъ, что онъ можетъ на него положиться. Маркъ сдѣлался секретаремъ совѣта старшинъ и понемногу началъ вліять на ходъ дѣлъ, оставаясь въ сторонѣ, стараясь не задѣть чужого самолюбія; тѣмъ не менѣе въ его рукахъ оказалась сила, потому что онъ олицетворялъ собою умъ и твердую разумную волю, руководившую крестьянами, которые желали одного, чтобы все шло мирно, и чтобы ихъ интересы не страдали. Маркъ являлся представителемъ добраго начала: просвѣщеніе постепенно распространялось по всей округѣ, вносило всюду свѣтъ, разрушало суевѣрія, помогало искоренять предразсудки и сѣяло всюду благосостояніе, потому что только знаніе можетъ поднять матеріальное благополучіе. Никогда еще Жонвиль не находился въ такихъ благопріятныхъ условіяхъ, и его можно было считать самымъ счастливымъ мѣстечкомъ во всей округѣ. Маркъ находилъ большую поддержку въ мадемуазель Мазелинъ, учительницѣ школы для дѣвочекъ, которая находилась рядомъ со школою для мальчиковъ; ихъ раздѣляла только стѣна. Маленькая брюнетка, некрасивая, но необыкновенно симпатичная, съ открытымъ лицомъ, доброй улыбкой большого рта и большими ласковыми глазами, она вся горѣла желаніемъ придти на помощь своимъ ближнимъ; она также олицетворяла собою здравый умъ и волю, направленную на добро; казалось, что она родилась для того, чтобы быть воспитательницей, — она сумѣла совершенно преобразовать довѣренныхъ ей дѣвочекъ. Воспитаніе свое она получила въ нормальной школѣ Фонтене-о-Розъ, гдѣ добрый, сердечный руководитель, при помощи отличной методы, создавалъ цѣлый рядъ піонерокъ, которыя, разсыпаясь по странѣ, работали надъ созданіемъ отличныхъ женъ и просвѣщенныхъ матерей. Въ двадцать четыре года она занимала уже самостоятельное мѣсто, благодаря тому, что Сальванъ и Баразеръ сумѣли ее оцѣнить и были увѣрены, что она принесетъ большую пользу всей округѣ. Они испробовали ея силы въ этомъ заглохшемъ мѣстечкѣ, немного обезпокоенные лишь ея свободомысліемъ, боясь, какъ бы она не возстановила противъ себя родителей антиклерикальнымъ направленіемъ преподаванія и твердымъ убѣжденіемъ, что женщина принесетъ въ міръ счастье только тогда, когда будетъ освобождена отъ вліянія аббатовъ. Она вносила въ преподаваніе много разумнаго веселья и, хотя не водила дѣвочекъ къ обѣднѣ, но такъ умѣло съ ними занималась и такъ ихъ берегла, что родители были отъ нея въ полномъ восторгѣ и положительно ее обожали. Такимъ образомъ она являлась для Марка сильной и твердой поддержкой; рука объ руку съ нею, онъ могъ доказать, что можно, любя трудъ больше Бога, не ходить къ обѣднѣ и все-таки быть хорошимъ человѣкомъ, честно трудиться и жить, поступая во всемъ согласно съ совѣстью.
Будучи нѣсколько стѣсненъ въ своемъ вліяніи на прихожанъ въ Жонвилѣ, благодаря значенію Марка, аббатъ Коньясъ облегчалъ свой гнѣвъ и досаду, пользуясь неограниченною властью въ небольшомъ сосѣднемъ мѣстечкѣ Морё, которое лежало въ четырехъ километрахъ отъ Жонвиля и, не имѣя самостоятельнаго кюрэ, было приписано къ его приходу. Въ Морё было всего около двухсотъ жителей; мѣстечко находилось среди горъ, дороги туда были ужасны, и жители были какъ бы отрѣзаны отъ всего прочаго міра; населеніе, однако, было зажиточно, и тамъ не знали, что такое нищета. У каждой семьи былъ свой участокъ плодородной земли, и жизнь здѣсь сложилась спокойная по установленнымъ стариной обычаямъ. Мэромъ мѣстечка былъ крестьянинъ Салеръ, толстый, здоровенный мужчина съ короткой шеей и массивной головой; онъ нажилъ большое состояніе благодаря удачной продажѣ своихъ луговъ, лѣсовъ и скота анонимному обществу скотоводства, которое захватило въ свои руки весь округъ. Со времени продажи земель Салеръ устроилъ себѣ виллу довольно безвкусной архитектуры и жилъ, какъ разбогатѣвшій буржуа; сынъ его Оноре посѣщалъ гимназію въ Бомонѣ, собираясь поступить въ парижскій университетъ. Хотя жители мѣстечка не любили Салера и только завидовали ему, его все-таки выбирали на каждыхъ выборахъ по той единственной причинѣ, что ему нечего было дѣлать, и что онъ все свое свободное время могъ посвящать дѣламъ общины. Въ виду своего полнаго невѣжества, Салеръ всѣ дѣла поручалъ учителю Феру, который, какъ секретарь муниципальнаго совѣта, долженъ былъ составлять отчеты, писать письма и вообще исполнять всякія порученія, получая за это сто восемьдесятъ франковъ въ годъ жалованья. Салеръ могъ только съ трудомъ подписывать свое имя на бумагахъ, тѣмъ не менѣе онъ относился къ Феру съ презрѣніемъ богача, который сумѣлъ нажиться, несмотря на свое невѣжество. Онъ, кромѣ того, былъ золъ на Феру за то, что тотъ не ладилъ съ аббатомъ Коньясомъ, отказавшись водить своихъ учениковъ въ церковь и пѣть на клиросѣ; это было тѣмъ болѣе странно, что самъ Салеръ не ходилъ на исповѣдь, а только посѣщалъ церковь для порядка, также какъ и его жена, худощавая, рыжая, незначительная особа, которая ходила къ обѣднѣ ради того, что считала это обязанностью всякой приличной дамы; Салеръ объяснялъ свое недовольство тѣмъ, что вражда между учителемъ и аббатомъ усиливала постоянныя недоразумѣнія между жителями Море и аббатомъ Жонвиля. Крестьяне жаловались, что съ ними обращались очень невнимательно, что имъ приходилось пользоваться обрывками обѣдни, и то изъ милости, что они должны были посылать своихъ дѣтей въ Жонвиль на уроки Закона Божія и для причастія; кюрэ отвѣчалъ съ досадой, что, если они хотятъ пользоваться милостями Господа Бога, то должны содержать собственнаго аббата. Закрытая въ продолженіе всей недѣли, церковь въ Морё наноминала пустой, заброшенный сарай. По воскресеньямъ туда появлялся аббатъ Коньясъ, но всего на полчаса, торопливо читалъ молитвы, вѣчно недовольный и сердитый, такъ что прихожане боялись его, какъ огня.
Маркъ отлично зналъ положеніе дѣлъ и отъ души жалѣлъ несчастнаго Феру. Онъ одинъ среди всѣхъ жителей мѣстечка, довольно зажиточныхъ, не всегда наѣдался досыта. Бѣдственное положеніе сельскаго учителя въ его лицѣ принимало трагическій характеръ. Будучи младшимъ помощникомъ въ Мальбуа, онъ получалъ девятьсотъ франковъ; ему было тогда двадцать четыре года; затѣмъ, послѣ шестилѣтняго упорнаго труда, его затерли въ эту отдаленную деревеньку за непокорный нравъ; здѣсь онъ получалъ всего тысячу франковъ, за вычетомъ семидесяти девяти франковъ въ мѣсяцъ, ровно 52 су въ день; а у него была жена и три дочери, которыхъ надо было кормить и одѣвать. Въ старомъ, полусгнившемъ школьномъ домѣ царила постоянная нужда, — подавался такой супъ, которымъ побрезговали бы и собаки; малютки ходили безъ сапогъ, жена — въ обтрепанномъ платьѣ. А въ то же время долгъ постоянно возрасталъ и давилъ несчастнаго, точно призракъ; таковъ удѣлъ многихъ чиновниковъ! А сколько мужества нужно было имѣть, чтобы скрывать свое бѣдственное положеніе, одѣваться въ потертый сюртукъ, съ сознаніемъ своего достоинства, и поддерживать это достоинство, не имѣя права заняться ни торговлей, никакимъ мастерствомъ, чтобы заработать лишній грошъ, потому что такое занятіе несовмѣстимо съ должностью сельскаго учителя! Каждый день борьба начиналась сызнова; каждый день проявлялись чудеса энергіи и силы воли. Феру былъ сынъ пастуха и сохранилъ наслѣдственную независимость духа; онъ былъ очень умный человѣкъ и съ рвеніемъ занимался своимъ дѣломъ, забывая иногда свое несчастное положеніе. Жена его, миловидная блондинка, была дочерью лавочника, съ которой онъ познакомился у своей тетки, продавщицы фруктовъ въ Мальбуа; онъ женился на ней по чувству чести, послѣ того, какъ прижилъ отъ нея дѣвочку; она по возможности помогала мужу, занималась съ дѣвочками, учила ихъ грамотѣ, рукодѣлію, а онъ между тѣмъ возился съ мальчишками, большими сорванцами, неспособными и злыми. Трудно было ему мириться со своей долей, и неудивительно, что на него нападало иногда отчаяніе, и онъ громко протестовалъ, жалуясь на судьбу. Родившись въ бѣдности, онъ всю жизнь страдалъ отъ плохой пищи; всегда носилъ плохую одежду съ побѣлѣвшими локтями; съ тѣхъ поръ, какъ онъ превратился въ господина, бѣдность казалась ему еще мучительнѣе. Кругомъ него жили крестьяне, счастливые и довольные: у нихъ была земля, они ѣли досыта и кичились скопленными грошами. Большинство вело чисто животную жизнь; рѣдко кто умѣлъ считать до десяти, и всѣ обращались къ учителю, если имъ нужно было написать письмо. Онъ же, единственный интеллигентный человѣкъ, единственный образованный и начитанный среди всѣхъ этихъ невѣждъ, нуждался иногда въ нѣсколькихъ грошахъ, чтобы купить себѣ бумажный воротникъ или отдать въ починку прорванные сапоги. Его презирали и всячески издѣвались надъ нимъ за его потертый сюртукъ, которому завидовали въ глубинѣ души. Для него была особенно невыгодна та параллель, которую крестьяне проводили между нимъ и кюрэ: трудъ учителя былъ плохо оплаченъ, мальчишки обращались съ нимъ грубо и непочтительно, родители ихъ его презирали, начальство плохо заступалось за него, не проявляя должнаго авторитета; кюрэ, напротивъ, получалъ лучшее содержаніе, имѣлъ еще побочные доходы въ видѣ разныхъ подарковъ и подношеній, имѣлъ твердую опору въ епископѣ, его постоянно ублажали разныя ханжи, и самъ онъ могъ говорить во имя строгаго судьи, располагавшаго громомъ и молніей, дождемъ и солнцемъ. Такимъ образомъ Коньясъ властвовалъ надъ прихожанами, хотя находился въ постоянной ссорѣ съ обитателями Морё, которые почти утратили вѣру и перестали исполнять свои обязанности по отношенію къ церкви. А учитель Феру, вѣчно голодный и раздраженный, поневолѣ становился опаснымъ человѣкомъ и былъ на худомъ счету у начальства за то, что позволялъ себѣ осуждать общественный порядокъ, допускавшій, чтобы онъ, единственный представитель интеллигенціи и знанія, умиралъ съ голоду, въ то время, какъ рядомъ съ нимъ процвѣтали глупость и невѣжество, пользуясь правами на счастье и довольство.
Зима этого года была очень сурова; уже съ ноября мѣсяца Жонвиль и Морё были погребены подъ сугробами снѣга. Маркъ зналъ, что у Феру были больны дѣвочки, и что онъ не могъ даже согрѣть ихъ бульономъ въ этотъ адскій холодъ. Онъ постарался помочь ему, но такъ какъ его собственныя средства были очень ограничены, то онъ долженъ былъ прибѣгнуть къ содѣйствію мадемуазель Мазелинъ. Маркъ тоже получалъ только тысячу франковъ жалованья; но, какъ секретарь мэріи, онъ имѣлъ нѣкоторое добавочное содержаніе, болѣе щедрое, чѣмъ то, которое получалъ Феру въ своемъ мѣстечкѣ; школьное зданіе было гораздо лучше, и потому его семья находилась въ лучшихъ гигіеническихъ условіяхъ. Онъ, впрочемъ, едва ли могъ бы сводить концы съ концами, еслибы имъ не помогала госпожа Дюпаркъ, бабушка его жены: она посылала теплыя платья ребенку, снабжала бѣльемъ Женевьеву и дѣлала имъ денежные подарки къ праздникамъ. Съ тѣхъ поръ, какъ у нихъ возникли недоразумѣнія благодаря дѣлу Симона, старуха прекратила свои вспомоществованія, и Маркъ былъ этому почти радъ, такъ какъ его очень оскорбляли тѣ жестокія слова, которыми госпожа Дюпаркъ сопровождала свои подачки. Однако, семья находилась теперь въ очень стѣсненныхъ обстоятельствахъ, и надо было напрягать всѣ свои силы, изощряться въ самой суровой экономіи, чтобы сводить концы съ концами и сохранить свое достоинство. Маркъ очень любилъ свое дѣло и теперь принялся за него съ удвоеннымъ рвеніемъ; видя его въ классѣ, въ эти холодные ноябрьскіе дни, оживленнымъ и энергичнымъ, никому не пришло бы въ голову, что въ его душѣ таится глубокая печаль, что его гложетъ ужасное отчаяніе, которое онъ тщательно скрывалъ подъ видомъ спокойнаго героизма. Осужденіе Симона поразило его своею чудовищною несправедливостью, и онъ не могъ оправиться отъ этого тяжелаго удара. Вечеромъ, послѣ окончанія классовъ, онъ часто сидѣлъ, подавленный горемъ, и глубоко вздыхалъ; Женевьева слышала, какъ онъ говорилъ про себя: «Ужасно, ужасно! Мнѣ казалось, что я знаю свою страну, а я ея совсѣмъ не зналъ!» Для него было непостижимо, какъ могла Франція, его любимая Франція, стоявшая всегда во главѣ великаго освободительнаго движенія, совершить такую вопіющую несправедливость. Онъ обожалъ ее за ея великодушное стремленіе къ истинѣ, за независимое мужество, за все, что она свершила великаго и благороднаго. И вдругъ она допустила, потребовала осужденія невиннаго; она вернулась къ прежнему безумію, къ прежнимъ пыткамъ суевѣрія! Это былъ страшный позоръ, котораго онъ не могъ забыть, который угнеталъ его, какъ будто онъ самъ несъ на себѣ частицу отвѣтственности… Въ немъ жила страсть къ истинной справедливости; онъ стремился научить другихъ понимать правду жизни, и для него было невыносимо переживать торжество лжи и не быть въ состояніи побороть ее и объявить во всеуслышаніе ту правду, которую онъ считалъ истинной! Маркъ постоянно обдумывалъ всѣ подробности дѣла, стараясь ухватиться за настоящую нить въ той путаницѣ, которую создали искусныя руки. Сидя вечеромъ послѣ тяжелаго дня труда около зажженной лампы рядомъ съ Женевьевой, онъ не скрывалъ своего отчаянія; видя его такимъ разстроеннымъ, она подходила къ нему, обнимала и цѣловала, стараясь ласкою успокоить его и облегчить страданія любимаго человѣка.
— Мой бѣдный другъ, — говорила она, — ты, наконецъ, захвораешь, если будешь такъ мучиться; старайся не думать объ этомъ грустномъ дѣлѣ.
Марка трогала до слезъ заботливость жены, и онъ, въ свою очередь, нѣжно ее цѣловалъ.