— Вы сомнѣваетесь въ любви Женевьевы?
— О, нѣтъ! — воскликнулъ Маркъ.
Они снова замолчали, а затѣмъ Маркъ сказалъ, подавивъ невольное смущеніе:
— Могу ли я сомнѣваться въ ней?.. Она меня такъ любитъ, такъ счастлива моею любовью… Но вы себѣ представить не можете, какіе непріятные дни мы переживали у ея бабушки нынѣшнимъ лѣтомъ, пока я занимался дѣломъ Симона. Увѣряю васъ, я часто приходилъ въ отчаяніе; со мною обращались, какъ съ постороннимъ, и даже служанка избѣгала говорить со мною. Въ тѣхъ рѣдкихъ словахъ, которыми мы обмѣнивались, звучала глухая вражда, готовая перейти въ открытую ссору. Я чувствовалъ себя тамъ совершенно потеряннымъ, какъ будто попалъ на другую планету, гдѣ у меня не было никакихъ связей. Мы совершенно расходились во всемъ… Эти дамы, наконецъ, повліяли на мою Женевьеву: она снова становилась прежней воспитанницей монастыря Визитаціи, такъ что она сама, наконецъ, испугалась и страшно обрадовалась, когда мы опять вернулись въ Жонвиль, въ наше гнѣздышко, гдѣ мы живемъ, тѣсно прижавшись другъ къ другу…
Онъ прервалъ свою рѣчи и вздрогнулъ; потомъ продолжалъ:
— Нѣтъ, нѣтъ, оставьте меня на прежнемъ мѣстѣ! Я исполняю свой долгъ; я работаю въ томъ направленіи, которое должно принести пользу. Каждый работникъ не можетъ совершить больше того, что онъ въ состояніи сдѣлать.
Сальванъ медленно ходилъ по комнатѣ; наконецъ онъ остановился противъ Марка.
— Мой другъ, я не хочу заставить васъ принести жертву. Если вы боитесь за свое счастье, если внѣшнія вліянія могутъ отравить вашу семейную жизнь, — я никогда не простилъ бы себѣ, что причинилъ вамъ горе. Но, я знаю, вы изъ той глины, изъ которой дѣлаютъ героевъ… Не давайте мнѣ окончательнаго отвѣта. Подумайте и вернитесь въ слѣдующій четвергъ; у васъ недѣля на размышленіе. Мы еще поговоримъ и обсудимъ дѣло.
Маркъ вернулся вечеромъ въ Жонвиль встревоженный и смущенный: дѣло касалось вопроса совѣсти. Долженъ ли онъ заглушить всѣ свои страхи, въ которыхъ онъ даже не смѣлъ себѣ признаться, и рѣшиться на неизбѣжную борьбу съ бабушкою и матерью своей жены, — борьбу, въ которой можетъ погубить все свое счастье? Прежде всего онъ рѣшилъ откровенно объясниться съ Женевьевой; но потомъ онъ отложилъ это намѣреніе, зная, что она просто отвѣтитъ ему, чтобы онъ поступалъ такъ, какъ считаетъ за лучшее. Онъ даже не сказалъ ей ни слова о предложеніи Сальвана; имъ овладѣло недовольство собою, и тайный страхъ мѣшалъ ясному мышленію. Два дня прошли въ нерѣшительныхъ сомнѣніяхъ; онъ со всѣхъ сторонъ обдумывалъ причины, которыя могли принудить его принять или отказаться отъ мѣста въ Мальбуа.
Прежде всего ему представлялся городокъ такимъ, какимъ онъ сдѣлался послѣ дѣла Симона. Онъ подумалъ о мэрѣ Даррасѣ, добромъ и развитомъ человѣкѣ, но который не смѣлъ громко высказывать свои убѣжденія, боясь не быть избраннымъ и потерять выгодное мѣсто. Затѣмъ передъ нимъ прошли Бонгаръ, Додуаръ, Савенъ, Миломъ, всѣ эти существа средней нравственности и недалекаго развитія, которыя говорили ему такія странныя, жестокія и глупыя рѣчи; за ними стояла сплошная толпа, еще болѣе забитая, которая вѣрила всякимъ сказкамъ и была способна на еще болѣе звѣрскіе поступки. Въ народной массѣ гнѣздились предразсудки варварскихъ временъ, обожаніе фетишей, жажда крови и убійствъ; въ ней не замѣчалось ни доброты, ни разума. Въ такомъ случаѣ вопросъ становился ребромъ: почему эта масса пребывала въ грязи, въ невѣжествѣ и лжи? Почему эти люди отказывались отъ логическаго мышленія, отъ простого здраваго размышленія? Почему они боролись съ непонятною ненавистью противъ всего хорошаго, свѣтлаго, и чувствовали ужасъ передъ всѣмъ, что чисто и свято? Почему они закрывали глаза и отворачивались отъ блеска солнца, отказывались отъ свѣта и стремились къ мраку? Почему, наконецъ, въ этомъ дѣлѣ Симона они выказали себя неспособными къ справедливости, не хотѣли ни знать, ни видѣть, на чьей сторонѣ правда, а стремились погрязнуть во лжи и требовали смерти и казни, подавленные суевѣріями и предразсудками? Конечно, газеты — вродѣ «Маленькаго Бомонца» и «Бомонской Крестовой» — отравляли умы этихъ людей, предлагая имъ ежедневно грязный и отвратительный напитокъ, одуряющій и зловредный. Всѣ непросвѣщенные умы, всѣ слабые сердцемъ, всѣ страдающіе, изнуренные подъ долгимъ игомъ рабства, — всѣ они являлись легкою добычею лжецовъ и эксплуататоровъ народнаго довѣрія. Всесильные міра сего всегда царили надъ толпою, отравляя ея сознаніе, послѣ того какъ сами ее ограбили; они поддерживали свою власть, вселяя въ сердца ужасъ, а въ умы — ложныя представленія. Но чѣмъ объяснить постоянную сонливость мысли и неподвижность народной совѣсти? Если народъ позволяетъ опутывать себя ложью, то лишь потому, что въ немъ нѣтъ достаточной силы для сопротивленія. Ядъ дѣйствуетъ только на тѣхъ, кто невѣжественъ, кто ничего не знаетъ, кто неспособенъ на размышленія и критику. Слѣдовательно, основаніе всѣхъ общественныхъ бѣдъ лежитъ въ недостаточности образованія; этотъ недостатокъ является причиной медленнаго движенія человѣчества по трудному пути, который ведетъ къ свѣту, среди кровавыхъ стычекъ и тѣхъ преступленій, которыя составляютъ исторію народа. Поэтому всѣ усилія должны быть направлены къ устраненію этой причины; только работая въ этомъ направленіи, т. е. просвѣщая народъ, можно достигнуть желаемаго; невѣжественная, непросвѣщенная нація неспособна на пониманіе справедливости; только истина, понятная и доступная всѣмъ, можетъ, наконецъ, научить людей быть справедливыми и великодушными.