— Самое противное в тюрьме — это параша. Когда у арестанта заболит живот, его не пускают выйти в коридор, в уборную или там, скажем, во двор, а заставляют оправляться в той же комнате, в парашу. От этой параши идет такой запах… Ну, это и запах, скажу я вам! Куда сильнее, чем у вас, когда вы шалите, а форточки не открываете.
— Ы-ы-ы…—промычал Алеша Черногоров, ткнув пальцем в живот Вовке, как будто говорили именно про них…
— В камере грязь, пыль, плевки, подтеки от параши. Спали на нарах, на полу, под нарами, сидя…
— А где ты обедал, папа?
— Нас, милок, обедами не кормили. Мы были для них хуже свиней. Мясо давали нам тухлое. Мы так мало получали еды, что через несколько недель каждый из нас еле двигал ногами. Больных не убирали с нар. Они тут же бредили, а многие умирали.
— А белые к вам в тюрьму приходили?
— Не только приходили, а не давали покою. Все время глядят в дырку, что мы делаем?
— Пусть убьют, чем жить, как собакам,— думали мы…
— В тюрьму приезжали русские, английские, французские белые офицеры, брали с собой большевиков, увозили их за город и там расстреливали…
— Я помню один случай… Часа в два дня выстроили всех нас по камерам и не велели подходить к окнам, не велели шевелиться. Кто не послушается, того грозили застрелить… И вот мы услыхали, — на дворе раздался залп, потом — второй, затем еще не сколько отдельных выстрелов. Мы поняли, что белые кого-то расстреливают на дворе. Позже мы узнали, что они расстреляли красного партизана Ларионова и его товарищей. Дня два их трупы валялись неубранными на дворе, а белым офицерам хоть бы что: смеются, покуривают, водку пьют.