— Нет, нет, этого я тебе сказать не могу... — упирается редактор. — Может, мы как раз тебя и решим изобразить.
— Постой, да за что же?
— Почему «За что...» Просто дружеский шарж!..
— Шарж? — повторяет Семеныч не совсем понятное ему слово и вдруг наклоняется к самому уху редактора: — Слушай, а что ежели бы меня в это самое дело не тово... Ты сам посуди...
— Уж это будет решать редколлегия... — улыбаясь, отвечает редактор. — А потом, что ты так всполошился?
— Всполошишься, когда ни за что ни про что в газетку пихают... За это, брат, тоже не погладят!..
— Знаешь, папаша, — редактор снова берется за перо, — я думаю, твоя старуха тебя заждалась. Серьезно!
— Это тебя не касается... — сердито обрывает Семеныч. — Скажет тоже, ей богу!.. Да моя старуха на том свете давно.
Старику хочется еще что-то спросить, но у редактора такой занятой вид, что пропадает всякое желание разговаривать.
На следующий день Семеныч с самого утра поднимает шум. С необычным для него оживлением он бегает по цеху, держа в каждой руке по резцу.