— Высохнешь, Бог вымочил, а люди высушат, — с оттенком раздражительности в голосе проговорил монах.
Войдя в Боровицкие ворота, ночные путешественники остановились у одного дома, ворота коего были заперты. Заметив небольшое углубление в стене дома, монах поставил мальчика и, сунув ему за пазуху небольшой сверток бумаги сказал:
— Ты, Гриша, постой здесь и отдай этот сверток тому, кто сейчас сюда придет.
— А ты, дядечка, уйдешь? — робко спросил Гриша, готовый заплакать.
— Да, уйду а ты подожди здесь. Молись
Богу помни меня, мы с тобою еще увидимся. Господь да будем к тебе милосерд!
Сказав это, монах схватил обеими руками голову Гриши и с жаром поцеловал ее. Не привыкший к таким ласкам Гриша с изумлением и непонятною тоскою смотрел на монаха, схватил безотчетно его руку, поцеловал и горько заплакал, сам не зная почему. Монах скрылся в ночной темноте, а Гриша продолжал реветь, простирая свои окоченелые ручонки вслед монаху, не осмеливаясь последовать за ним. Видя бесполезность своих слез, он присел на корточки, прислонившись к стене и благодаря затишью от ветра и дождя, вскоре уснул.
Спустя полчаса к воротам подъехали два всадника, из коих один, видимо слуга, соскочил с лошадей и сталь стучать в ворота. На этот стук прежде всего отозвалась лаем цепная собака за воротами и вскоре подошел привратник и стал их отпирать. Ворота были отперты и подворотни сняты. Давая дорогу своему господину, слуга. сделал два шага в сторону и наступил на ногу спавшему Грише, который взвизгнул, не столько от боли, сколько от испуга. Слуга в свою очередь, в испуге отскочил.
— Что там у тебя, Фомка? — спросил господин, осадив свою лошадь, готовую войти в ворота.
— Бог весть что такое, то ли зверь, то ли человек или сам домовой, — отвечал Фомка, набожно крестясь.