— Так поедем же, Гриша, и ты увидишь, что монах говорить вздор. Мне ни откуда не грозить опасность. Народ меня боится, стрельцы готовы положить за меня свои головы, а царевна София приглашает меня на пир и дружбу. Разве Милославский и Голицын, но что они мне сделают без воли царевны? Нет! дядечка твой видно какой-нибудь лазутчик у моих врагов, который чрез тебя хотел напугать меня, чтобы я и сам не поехал сегодня по приглашена царевны Софии. И так едем! Гей! все ли готово к отъезду, — вскричал Хованский, высовываясь из раскрытого окна.
Фомка доложил, что все готово.
— Прощай, княгиня! Помолимся вместе на дорогу и не будем больше думать об этом вздоре, — сказал Хованский.
Бедная, расстроенная княгиня, не отвечая ни слова, встала, подошла к киоту, упала на колени и заплакала.
— Что ты, [милый друг! — вскричал князь, — успокойся. Если б я не был уверен даже, что все сказанное монахом — чистый вздор, то и тогда не боялся бы, потому, что никакой вины за собою не знаю. Обними же меня и будь спокойна. А как я уеду, то вели отцу Иоанну отслужить молебен «Всем Скорбящим». К вечеру жди меня домой.
Хованский хотел было выйти, но княгиня остановила его. Она взяла Гришу за руку и, подведя его к киоту, положила руку свою на его голову и сказала:
— Господь да благословить и наградить тебя, дитя мое, за твое доброе намерение и привязанность к нам. Будь всегда так честен и верен своему долгу и совести и покров всех святых осенит тебя посреди опасностей.
Гриша преклонил колени и с благоговением поцеловал руку княгини, которая в избытке чувств склонилась и поцеловала голову Гриши.
— Ну, полноте! — ласково сказал князь, — пора ехать, ведь не близко. Прощай, княгиня.
Хованский вышел, Гриша последовал за ним, а княгиня, не будучи в силах провожать их, присела на скамью и долго просидела в состоянии какого-то оцепенения, не замечая даже того, как слезы струились по её щекам.