— Он не велел мне ехать с тобою сегодня к царевне.
— Только-то? Так пожалуй не езди, я тебя насильно не тащу.
— Да я то непременно хочу ехать с тобою, чтобы тебя защитить или умереть с тобою, — решительным тоном проговорил Гриша.
— Что ты за чепуху городишь? Защитить… умереть… Да разве мне грозить опасность в пути? Какую гиль насказал тебе твой дядя чернец невидимке! — возразили, смеясь, Хованский.
— Вот в том-то я дело, только он не велел мне тебе сказывать, — ответил Гриша.
— Почему же, разве он мне желает зла?
— Не знаю, только я за твои благодеяния ко мне не хочу скрывать от тебя того, что слыхал от монаха. Я спал крепким сном, как вдруг, пред рассветом, чувствую, что меня кто-то будить. Проснувшись, я увидел пред собою монаха, который мне сказал: — «Знаешь ли ты меня?» — Не помню, батюшка, отвечал я ему со страхом. — Слишком десять лет тому назад я привел тебя в дом Хованского, — сказал монах. — Теперь вспомнил! — отвечал я. — «Молчи! Никто на свете не должен знать кто я и где я и слушай, что я тебе скажу: не езди сегодня с Хованским к царевне, его постигнет там несчастье. Не смей ему об этом сказывать, потому что это не поможете ему. Скоро я к тебе опять явлюсь и тогда мы с тобою поближе познакомимся».
Сказавши эти слова, монах исчез, я встал и, несмотря на запрещение монаха, решился идти к тебе и рассказать все, что слышал.
Конечно, сколько я могу припомнить свое младенчество, монах этот кормил, поил меня и всегда запирал в своей кельи, не разговаривая со мною ни одного слова и за это я обязан ему благодарностью;—но ты князь, с доброю княгинею десять лет пеклись обо мне, как родные и я готов за вас умереть. А потому, что ни случилось бы с тобою, я еду и разделю твою судьбу.
С минуту князь призадумался, потом встал, перекрестился и, с принужденною веселостью в голосе, сказал: