— Я все знаю и в другое время был бы сердить на безумную любовь безродного стрельца е моей дочери. Но ты дважды спас ее и я могу только спасти тебя. Нарочно я напросился у царя допрашивать вас, чтобы повидаться с тобою, пытался было я спросить у царя не прикажет ли он представить ему тех, кого можно помиловать? Но получил отказ. Гнев царя справедлива Но решишься ли ты сказать на допросе царском, что не знал куда ведут и в бою не принимал никакого участия?
— Нет, князь, этого я не сделаю, — отвечал Гриша, лицо которого вспыхнуло негодованием.
— Но где теперь твой дядя? Царь обещает свое помилование тому, кто укажет место его пребывания, сказал Трубецкой.
— Так не за тем ли ты, князь, пожаловал! ко мне, чтобы я выдал тебе голову родного дяди, возразил Гриша с возрастающим негодованием.
— Нет, Григорий! Ты меня худо понял! Если бы я узнал о нем что-нибудь, то не воспользовался бы этим. Сейчас объявлю всем стрельцам волю царскую, быть может кто-нибудь из них и скажет, — возразил Трубецкой.
Лицо Гриши покрылось смертельною бледностью. Он сообразил, что всякий спасая собственную жизнь, может сказать, что сегодня за обедней видел его. От зорких глаз Трубецкого не скрылось смущение Гриши и он был уверен, что местопребывание Ионы было ему известно.
Выходя от Гриши, Трубецкой сказал:
— Прощай, Григорий! Не теряй совсем надежды. Может быть Бог еще поможет мне умилосердить царя.
Выйдя на двор, где были собраны все стрельцы, заключенные в Савинском монастыре, Трубецкой объявил им, что тот будет помилован, кто скажет, что видел мнимого монаха где либо после боя, но ни один из стрельцов ничего не сказал. Раздосадованный князь сказал уходя:
— Пропадайте же вы окаянные!