Мы вернулись к костру. Он потухал. Угли его то мутились серой пленкой золы, то вспыхивали алым жаром. Тонкое затишье ночи нарушали лишь невидимые в темноте лошади, — сыто фыркали, шумно отряхивались от росы, гремели боталами и цепными путами.
Вася вдруг бросил резко на костер сушину и, когда она разгорелась, сказал тоскливо:
— Человек вот у меня не получается. У человека лицо трудное. То смеется, то плачет, то радуется, а то горюет! Как вот тут быть?
— Давно, Вася, этим делом занимаешься? — спросил приятель.
— С позапрошлой зимы. Нас из школы в музей водили, на Касли, в завод. Там из чугуна отливки всякие, люди, звери. Меня и завлекло. Сначала из снега пробовал, но из глины лучше.
Пушкин. Каслинское литье.
Я начал говорить Василию о том, что ему надо будет, со временем, поехать в специальную школу, в Москву или Ленинград. Там его научат лепить и людей, их радостные или печальные лица. Он слушал меня с жадным любопытством, не отрывая от меня своих серых, влажных от дыма костра глаз.
Но беседу нашу внезапно прервал Ленька:
— Не суйся середа раньше четверга! — солидно сказал он. — Ваське в Москву ехать? Смехота!