От Заречья к пристани спускался Матвей Майоров. Был он в новом, угольно-черном, с расшитой грудью, романовском полушубке, несокрушимых, подкованных бахилах и заячьей шапке-ушанке. Полушубок его был подтянут английским офицерским ремнем с крючками вместо пряжек.
— За полушубок душу продал! Иуда! — крикнули из толпы. Матвей посмотрел из-под пригоршни в сторону крика, но крикнувший сам шел на него. Это был Капралов.
— Совсем, гад, захолуился! — еще издали, горячо заговорил литейщик. — И нас и их предаешь, старая собака!
— Прости, брат! Нужда одолела. По неволе к полю, коли лесу нет!
— Поневоле? Врешь! Ты нам сусоли не размусоливай! Таких гадов, как ты, надо натло уничтожать! — крикнул визгливо, со слезами Капралов и, поднявшись на цыпочки, ударил лоцмана кулаком по лицу. Новая шапка-ушанка Матвея упала в грязь.
— Не сметь!.. Не сметь драться, мерзавец! — выдернув из кобура револьвер, побежал к старикам поручик. — Застрелю.
— Стрели ладом! — сказал сурово Капралов. — Промашки, гляди, не дай!
— Грозишь, старая ветошь? — взвел курок офицер.
— Погоди, барин! — загородил Матвей Капралова. — Подъявый меч от меча погибнет! Ничего, я стерплю. Господь терпел и нам велел.
И, поклонившись низко Капралову, сказал смиренно: