Неподступаев улыбнулся Ванюшке, пересыпал любовно с ладони на ладонь шрифт и настороженно играя глазами, тихо сказал:
— А не выпустить ли и нам, ребята, газету, свою, партизанскую? А?
В наступившей тишине слышно стало, как щиплют с хрустом траву выпряженные из повозки кони.
Первым очнулся Ванюшка Золотарев.
— Газету?.. Свою?.. Партизанскую?.. — восторженно крикнул он. — И-эх, вот бы…
Но его тотчас одернул пулеметчик Вакулин:
— Для газеты типография нужна. Киоски тоже. И продавцы. Сам жил в городе, знаю! А зачем, спрашивается, нам газета? Для какой надобности?
Остренькая как сабля бороденка придавала лицу Вакулина что-то угрожающее, и никто не стал с ним спорить. Человек городской, знающий, тертый калач! Лишь Ванюшка сморщился так, словно захотелось ему не то чихнуть, не то выругаться.
— Хоть ты и пулеметчик, а рассуждаешь, как несознательный полотер. Извини, не серчай. Зачем нам газета? А затем, что ежели дали тебе пулемет в руки, то надо дать тебе идею в голову, как бы вдохновение, чтобы знал ты, за что сражаться и кровь проливать. Понятно или повторить?
Это сказал, конечно, командир, бывший пермский наборщик, товарищ Неподступаев.