ГРАЖДАНЕ

Когда я зашел вчера к Оголтелову, он взглянул в мое лицо и ахнул.

-- Что с тобой?

-- Беда, брат!

Он вскочил с дивана, на котором лежал, и подбежал ко мне.

-- Ты меня пугаешь! Что случилось?

-- Вероисповедные законы взяты министерством обратно! Положение Думы шаткое.

Оголтелов лег опять на диван, заложил руки за голову и задумчиво сказал:

-- Тебе не случалось замечать, что иногда встречаешься с человеком, знаешь его, даже дружишь с ним и -- ничего не подмечаешь. Но вот мелькает в нем какая-нибудь маленькая черточка, микроскопический зигзаг, и сразу осветит его: эге, думаешь... Да ведь ты, братец, дурак!

-- Мне не случалось, -- отвечал я после некоторого размышления. -- А тебе... случалось?

-- Да. Не так давно. Сейчас.

-- Оголтелов! -- сказал я, покачав головою. -- Я не дурак... Но мне больно!

-- Что тебе больно?

-- Что осуществление гражданских свобод все отодвигается и отодвигается.

-- И очень тебе больно?

-- Чрезвычайно.

-- Может быть, ты бы заплакал?

-- Мне очень грустно, Оголтелов.

-- Ты извини, что я без жилета!

-- Почему ты извиняешься?

-- Тебе очень важно, чтобы жилет, в который ты сейчас не прочь заплакать, был бы на ком-нибудь надет? Если не важно, достань в шкафу любой из жилетов и плачь на него.

Я печально смотрел в угол.

-- И законы о печати отсрочены, потому что не решен вопрос о чрезвычайном положении... А чрезвычайное положение не может решиться без урегулирования законов о печати. И никаких русскому гражданину нет гражданских свобод.

-- Они ему не нужны, -- лениво улыбнулся Оголтелов.

-- Тт... то есть... кккак... не нужны?

-- Да так. Ну, посуди сам: ведь ты человек, в сущности, не глупый; ну куда русскому человеку -- гражданские свободы?

-- Да что же он, не человек, что ли?

-- Конечно, не человек.

-- А кто ж он?

-- Он?

Оголтелов встал с дивана и принялся одеваться.

-- Если ты свободен, пойдем прогуляемся. На улице я тебе покажу русского человека.

* * *

Мы вышли на улицу, и Оголтелов, взяв меня под руку, подошел к одинокому извозчику.

-- Эй ты!

-- Пожалуйте-с!

-- Нет, не пожалуйте... А что это у тебя на руках?

-- Рукавицы, -- отвечал оторопевший извозчик.

-- Рукавицы? Ах ты мерзавец! В участок хочешь? В Сибири сгною тебя, подлеца! Брось рукавицы!

-- Ваше благородие! Нешто ж можно... Опять же хозяйскую вещь...

-- Бррось рукавицы! -- истерически закричал Оголтелов. -- Тебе говорю -- брось! Какой твой номер? Вот мы его сейчас запишем! Ты, негодяй, не знаешь этого, что ли?

Оголтелов, пошарил в карманах и вынул счет от прачки.

-- Вот. Не читал? Насидишься ты у меня в тюрьме!

Извозчик, путаясь в армяке, торопливо и неуклюже слез с козел, стащил с головы шапку и стал на колени.

-- Батюшка! Не погуби... Чичас брошу, чтоб им пусто было.

-- То-то. Учить вас, дураков, нужно. Пойдем, брат.

Оголтелов взял меня под руку и зашагал дальше.

-- Видал?

-- Слушай... Ты берешь безграмотного, глупого извозчика и строишь на этом...

-- Хорошо! Я возьму грамотного, неглупого не извозчика. Эй, молодой человек!

Мимо нас проходил какой-то господин в котелке и золотом пенсне.

-- Молодой человек!

-- Что вам угодно? -- удивленно спросил прохожий, останавливаясь.

-- Это вы сейчас узнаете. Не будете ли вы так добры пожаловать под эти вот ворота? На одну минутку.

-- Что вам нужно? Отстаньте, я вас не знаю!

-- Не знаете? -- ядовито засмеялся Оголтелое. -- Удивительно! Эй, дворник! Вот этого господина... Позвольте! Вы не вырывайтесь: вам же хуже будет...

-- По какому праву вы... -- возмущенно начал прохожий, вырываясь.

-- Это вы узнаете там, куда я вас предоставлю после результата обыска. Позвольте вас обыскать... Эй, дворник! Что ж ты, осел, стоишь, открыв рот. Помоги мне!

Оголтелов толкнул дворника в грудь, ввел прохожего в арку под воротами и внушительно сказал:

-- Если вы добровольно покоритесь -- вам же лучше будет. Если при вас ничего подозрительного нет, я вас отпущу. Поднимите руки... Вот так. Это что, паспорт? Ага! Позвольте... жилетный карман. Благодарю вас! Извините, что обеспокоил. Можете идти.

Прохожий испуганно огляделся, застегнулся и быстро зашагал от нас.

-- Эй! -- закричал ему Оголтелов. -- Может быть, вы хотите жаловаться? Может, вы считаете меня не имеющим права так поступать? Вы скажите... Желаете пожаловаться?

-- Не-ет! -- донесся из темноты несмелый голос. -- Я ничего не имею...

Оголтелов погрозил дворнику пальцем, взял меня под руку и, отведя в сторону, спросил:

-- Нет ли тут поблизости какого-нибудь общественного учреждения: церкви, почты или театра?

-- Вот в следующем доме почтовое отделение. А что?

Оголтелов вынул из кармана какую-то большую бумагу и развернул ее.

-- Смотри... Видишь -- плакат! Самая магическая штука для русского человека. Всего четыре слова: "Вход посторонним строго запрещается". Смотри.

Оголтелое прицепил бумагу к дверям почтовой конторы и отвел меня в сторону.

-- Смотри!

Изредка по улице деловито пробегали прохожие. Они добегали до дверей почтовой конторы, хватались за дверную ручку, сейчас же отдергивали руку и, потоптавшись у дверей, уходили медленными, нерешительными шагами.

Один чиновник, с телеграммой в руке, стоял у дверей минуты три, очевидно размышляя про себя:

"Постороннее он лицо или нет?"

Решив, что постороннее, почесался, махнул рукой и пошел обратно.

Я не выдержал.

-- Слушайте! -- закричал я, догоняя его. -- Почему вы не вошли в контору?

-- Да там надпись: посторонним нельзя.

-- Чудак вы! Ведь это же общественное учреждение: для публики! Разве может кто-нибудь ни с того ни с сего запретить вход на почту?

Он призадумался.

-- Бог его знает. А вдруг, может.

Я разозлился.

-- Осел вы этакий! Как вы смеете разговаривать со мной, держа руки в карманах. Знаете, кто я такой?! Последнюю телеграмму с лондонской биржи читали? Налог за самовар уплатили? Почему в калошах? О менингите слышали? Вон из этого города! Чтоб духу вашего не было.

В голосе моем дрожали слезы.

Невдалеке стоял Оголтелов и, держась за бока, смеялся до упаду.