Историческій романъ

Переводъ съ итальянскаго

С-ПЕТЕРБУРГЪ

Изданіе Е. А. Благосвѣтловой

1881

Любезный Джіованіоли!

"Хотя у меня и дало времени для чтенія, но я съ жадностью прочелъ вашъ романъ "Спартакъ", и онъ возбудилъ во мнѣ величайшій энтузіазмъ и удивленіе къ вамъ.

"Надѣюсь, что ваши соотечественники оцѣнятъ громадныя достоинства вашего произведенія и, прочитавъ его, научатся непреклонной твердости и мужеству въ борьбѣ за святое дѣло свободы.

"Вы, римлянинъ, изобразили, если не лучшій, то самый блестящій періодъ въ жизни великой республики,-- періодъ, въ который гордые владыки міра начали погружаться въ тину порока и разврата, но вмѣстѣ съ тѣмъ и періодъ, давшій поколѣніе такихъ людей, которые, несмотря на всѣ свои недостатки, являются гигантами, превосходящими людей всѣхъ поколѣній и всѣхъ народовъ.

"Величайшимъ изъ всѣхъ великихъ людей былъ Цезарь, сказалъ знаменитый философъ. Цезарь-же и наложилъ свой отпечатокъ на эпоху, вами описанную.

"А Спартакъ! Какъ Христа-освободителя рабовъ вы изобразили его рѣзцомъ Микель-Анджело. Я, почти вольноотпущенный, благодарю васъ за него. Благодарю васъ за тѣ минуты восторга, которыя я испыталъ, читая романъ. Часто меня наэлектризовывали грандіозныя побѣды великаго рудіарія. Часто слеза катилась по моимъ щекамъ и въ заключеніе мнѣ было грустно, что ваше произведеніе такъ скоро окончилось.

"Пусть наши сограждане закалятъ свои сердца воспоминаніями о столькихъ герояхъ, покоящихся подъ землей, которую мы попираемъ ногами и которая не будетъ больше имѣть ни гладіаторовъ, ни господъ!

Всегда вашъ

Джузепе Гарибальди".

Капрера, 25 іюня 1874 года.

ГЛАВА I.

Въ циркѣ.

За четыре дня до наступленія ноябрьскихъ идъ (10-го ноября 675 года по римскому лѣтосчисленію), во время консульствъ Публія Сервилія и Апія Клавдія, Римъ съ восхода солнца кишѣлъ народомъ. направлявшимся со всѣхъ концовъ города къ большому цирку.

Изъ узкихъ, извилистыхъ, густонаселенныхъ улицъ Эсквиліа и Субуры, преимущественно обитаемыхъ простымъ народомъ, постоянно прибывали громадными толпами люди всѣхъ классовъ и состояній, расплываясь по главнымъ улицамъ, ведущимъ къ цирку.

Горожане, работники, капитоцензы, вольноотпущенные рабы, гладіаторы, покрытые ранами и рубцами, нищіе, безрукіе ветераны старыхъ легіоновъ -- побѣдителей Азіи, Африки и кимировъ. женщины низшаго класса, фигляры, скоморохи, танцовщицы и оживленныя толпы дѣтей составляли собою эту безчисленную массу народа, весело спѣшившую въ циркъ.

Эту веселость квиритовъ не могъ нарушить даже меланхолическій видъ неба, покрытаго, какъ-бы саваномъ, мрачными, сѣрыми тучами, предвѣщавшими скорѣе дождь, чѣмъ хорошую погоду.

Циркъ, построенный Тарквиніемъ Старшимъ и потомъ, послѣ завоеванія Апана {Титъ Ливій I, 96. Діонизій Галикарнолобъ III, 68.} украшенный и увеличенный Тарквиніемъ Гордымъ {Тамже III 43.}, сталъ называться Большимъ, въ отличіе отъ другого цирка, построеннаго К. Фламиніемъ и названнымъ его именемъ {Ливій III, 45.}.

Расположенный въ долинѣ Мурціа, между Палатинскимъ и Авеятипскимъ холмами, большой циркъ въ описываемую нами эпоху не достигъ еще того великолѣпія и громадности, какъ впослѣдствіи, при Юліѣ Цезарѣ и Октавіанѣ Августѣ. Тѣмъ не менѣе онъ представлялъ уже довольно величественное зданіе въ 2,180 футовъ длины и 998 ширины, вмѣщавшее съ себѣ свыше 150,000 зрителей {Плиній, XXXVI, 15.}.

И это громадное зданіе, вполнѣ достойное того народа, побѣдоносные орлы котораго облетѣли уже весь міръ, было постоянно переполнено народомъ; въ числѣ его посѣтителей находились не только многочисленные плебеи, но также патриціи и матроны, -- словомъ, всѣ тѣ, кто любилъ веселыя и любопытныя зрѣлища.

Что-же влекло въ описываемый нами день эту громадную толпу зрителей въ циркъ?

Луцій Корнелій Сулла Счастливый, владыка Италіи и ужасъ Рима, вѣроятно, чтобы забыть на минуту мученія, причиняемыя ему неизлечимой накожной болѣзнью, продолжавшейся уже два года, велѣлъ объявить нѣсколько недѣль тому назадъ, что три дня сряду будутъ даваться обѣды и увеселительныя зрѣлища римскому народу.

Еще наканунѣ все римское плебейство возсѣдало уже на Марсовомъ полѣ за столами, приготовленными по приказанію жестокаго диктатора. Толпа шумно пировала до глубокой ночи и пиръ окончился самой необузданной оргіей. Всѣмъ этимъ обязанъ былъ народъ царской щедрости этого тщеславнаго ужаснаго врага Каія Марія, щедро раздававшей кушанья и самыя дорогія вина въ триклиніи, импровизированной подъ открытымъ небомъ въ честь квиритовъ.

Расточительность Суллы дошла до того, что впродолженіи этихъ празднествъ, происходившихъ въ честь Геркулеса, которому въ эти дни онъ принесъ въ жертву десятую часть своего имущества {Плутархъ, "Жизнь Суллы": Апіанъ Александръ, "Гражд. войны", I, 8 и слѣд.}, громадное количество съѣстныхъ припасовъ ежедневно бросалось въ рѣку и лилось вино, хранившееся сорокъ лѣтъ и болѣе {Плутархъ, "Жизнь Суллы".}.

Этимъ путемъ Сулла дарилъ римлянамъ своей лѣвой рукой часть того богатства, которое награбилъ у нихъ своей хищной правой, и квириты, въ душѣ глубоко ненавидѣвшіе грознаго диктатора, повидимому, весело принимали отъ него подарокъ -- эти празднества.

Время близилось къ полудню. Горячіе лучи солнца обливали золотистымъ свѣтомъ верхушки семи холмовъ, храмы, базилики и дворцы патриціевъ, бѣлѣвшіе своимъ мраморомъ, и пригрѣвали благотворнымъ тепломъ простой народъ, скучившійся въ амфитеатрѣ большого цирка.

Болѣе сотни тысячъ гражданъ собралось уже тамъ, чтобы присутствовать при самомъ любимомъ зрѣлищѣ римлянъ,-- при кровавыхъ бояхъ гладіаторовъ и дикихъ звѣрей. Среди этой толпы тамъ и сямъ, занимая лучшія мѣста, красовались живописныя группы матронъ, патриціевъ, всадниковъ, банкировъ и богатыхъ иностранцевъ, стекавшихся въ вѣчный городъ изъ всѣхъ уголковъ Италіи и со всѣхъ концовъ свѣта.

На третьей скамьѣ, неподалеку отъ тріумфальныхъ воротъ, сидѣла матрона замѣчательной красоты. Высокая, стройная, гибкая, съ открытыми красивыми плечами, эта женщина съ перваго-же взгляда казалась истинной дочерью Рима.

Правильныя черты лица, большой лобъ, красиво очерченный носъ, маленькій ротъ, губы котораго, казалось, жаждали горячихъ поцѣлуевъ, пара большихъ живыхъ черныхъ глазъ, -- все это придавало ей очаровательную прелесть; мягкіе и тонкіе, густые и вьющіеся волосы цвѣта воронова крыла падали ей на плечи, придерживаясь на лбу золотой діадемой, усыпанной драгоцѣнными камнями. Одежда ея состояла изъ тончайшей бѣлой шерстяной туники, обшитой золотой бахромой и обрисовывавшей всю стройность ея тѣла. Сверхъ туники красивыми складками ниспадала бѣлая палла, подшитая пурпурной тканью.

Этой замѣчательно красивой и богатой женщинѣ не было еще и тридцати лѣтъ. Ее звали Валеріей. Она была дочь Валерія Месалы и родная сестра Квинта Гортензія, знаменитаго оратора, соперника Цицерона и впослѣдствіи консула (685 годъ). Незадолго до описываемаго нами времени она развелась съ своимъ мужемъ подъ благовиднымъ предлогомъ безплодія. На самомъ-же дѣлѣ причина развода заключалась въ непристойномъ поведеніи этой матроны, о чемъ довольно громко говорилось во всемъ Римѣ. Общественное мнѣніе считало Валерію довольно вѣтреной женщиной, и тысячи голосовъ разсказывали о ея многочисленныхъ любовныхъ похожденіяхъ. Какъ бы то ни было, но разводъ ея совершился подъ такимъ предлогомъ, что честь ея оставалась достаточно защищенною отъ подобныхъ обвиненій.

Рядомъ съ Валеріей помѣстился только-что вошедшій Квинтъ Гортензій, удивлявшій Римъ блескомъ своего краснорѣчія.

Квинту Гортензію тогда не было еще и тридцати шести лѣтъ. Онъ такъ долго изучалъ пріемы движеній и разговора, такъ привыкъ гармонически управлять каждымъ своимъ словомъ, каждымъ жестомъ, что въ сенатѣ-ли, въ триклиніи или въ какомъ-либо другомъ мѣстѣ -- во всѣхъ его движеніяхъ проглядывало такое благородство, такая величественность, которыя казались вполнѣ естественными.

Въ одеждѣ онъ предпочиталъ темные цвѣта; по складки его плаща были расположены съ такимъ изяществомъ, съ такимъ стараніемъ, что придавали еще болѣе красоты и достоинства его особѣ {Цицеронъ, "Брутъ или о великихъ ораторахъ".}.

Не задолго передъ тѣмъ онъ участвовалъ въ легіонахъ, сражавшихся противъ союзныхъ итальянцевъ, и въ два года успѣлъ сдѣлаться сначала центуріономъ, а потомъ трибуномъ.

Будучи ученымъ и краснорѣчивымъ ораторомъ, Гортензій обладалъ при этомъ замѣчательнымъ сценическимъ талантомъ; половиной своей славы онъ былъ обязанъ своему мелодическому голосу и тѣмъ тайнамъ декламаторскаго искуства, которыми онъ владѣлъ въ такой степени, что принуждалъ Эзопа, знаменитаго трагическаго актера, и еще болѣе знаменитаго Росція приходить на форумъ, когда онъ произносилъ рѣчи, чтобы учиться у него декламаціи {Цицеронъ, "Брутъ"; Плутархъ, "Жизнь Цицерона".}.

Прямо надъ тріумфальными воротами, на одной изъ скамеекъ, прилегавшихъ къ выходу, сидѣлъ ребенокъ-патрицій съ своимъ педагогомъ. Онъ былъ занятъ разговоромъ съ другимъ юношей, которому едва минуло семнадцать лѣтъ, и хотя онъ былъ уже одѣтъ въ тогу, какъ взрослый, однако, на лицѣ его едва-едва пробивался первый пушокъ. Онъ былъ маленькаго роста, болѣзненнаго, слабаго тѣлосложенія, съ блѣднымъ лицомъ, обрамленнымъ блестящими черными волосами, и съ большими черными глазами, въ которыхъ свѣтился живой умъ.

Этотъ семнадцати-лѣтній юноша былъ Титъ Лукрецій Каръ, происходившій отъ благородной римской фамиліи и обезсмертившій себя впослѣдствіи своей поэмой "De Rerum Natura".

Двѣнадцатилѣтній мальчикъ, его собесѣдникъ, былъ Кай Кассій, потомокъ патриціанской фамиліи, сынъ консула Кассія, которому суждено было занять потомъ самое блестящее мѣсто въ исторіи событій, предшествовавшихъ и слѣдовавшихъ за паденіемъ римской республики.

Лукрецій и Кассій вели весьма оживленный разговоръ между собой; будущій великій поэтъ два или три года уже посѣщалъ домъ Кассія и привыкъ цѣнить въ молодомъ собесѣдникѣ сильно развитой умъ и благороднѣйшую душу, что заставило его страстно привязаться къ мальчику. Не менѣе горячо любилъ и Кассій Лукреція, съ которымъ связывали его однородность чувствъ и стремленій, одинаковое презрѣніе къ жизни и одинаковый взглядъ на людей и боговъ.

Неподалеку отъ Лукреція и Кассія сидѣлъ Фаустъ, сынъ Суллы, худощавый болѣзненный юноша, съ блѣднымъ лицомъ, покрытымъ ссадинами отъ недавнихъ ушибовъ, рыжими волосами, голубыми глазами, тщеславнымъ и злымъ выраженіемъ лица; ему, повидимому, очень нравилось, когда на него указывали пальцами, какъ на счастливца, сына "счастливаго" диктатора.

Пока публика занималась разговорами, гладіаторы-ученики съ похвальной горячностью сражались на аренѣ своими деревянными шпагами, въ ожиданіи прибытія консуловъ и ихъ господина, устроившаго римлянамъ это развлеченіе.

Никто изъ зрителей не испытывалъ, повидимому, никакого удовольствія, глядя на эту безкровную битву учениковъ. Но вдругъ ряды оживились: бурные, почти всеобщіе аплодисменты раздались въ громадномъ амфитеатрѣ цирка.

-- Да здравствуетъ Помпей!.. Да здравствуетъ Кней Помпей!.. Да здравствуетъ Помпей великій! кричали тысячи голосовъ.

Помпей, войдя въ циркъ, сѣлъ на платформѣ Опидума возлѣ весталокъ, бывшихъ уже на мѣстахъ, въ ожиданіи кроваваго зрѣлища, которое нравилось и этимъ дѣвственницамъ, посвященнымъ культу цѣломудренной богини. Услыхавъ аплодисменты, Помпей всталъ съ своего мѣста и граціознымъ поклономъ привѣтствовалъ толпу.

Двадцати-восьми-лѣтній Помпей былъ высокаго роста, сильнаго, геркулесовскаго сложенія, съ большой головой, покрытой густѣйшими темными волосами, съ широкими нависшими бровями, изъ-подъ которыхъ виднѣлась пара большихъ черныхъ глазъ, мало выразительныхъ и почти неподвижныхъ.

Крупныя, рѣзкія черты его строгаго лица и мужественныя формы тѣла придавали ему воинственный и красивый видъ.

Конечно, если-бы кто-нибудь повнимательнѣе вглядѣлся во всю совокупность этой неподвижной физіономіи, то не нашелъ-бы въ ней ничего указывавшаго на возвышенность мыслей и высоту подвиговъ этого человѣка, который цѣлыхъ двадцать лѣтъ былъ первымъ въ Римѣ. Тѣмъ не менѣе 25-ти лѣтъ отъ роду онъ явился уже тріумфаторомъ въ африканской войнѣ и отъ самого Суллы,-- конечно, въ минуту необъяснимаго добродушія, -- получилъ прозвище Великаго.

Во всякомъ случаѣ, кто-бы какъ ни думалъ о Помпеѣ, о его заслугахъ, его подвигахъ, и судьбѣ, несомнѣнно одно, что въ тотъ моментъ, когда онъ входилъ въ большой циркъ 10-го ноября 675 года, всѣ симпатіи римскаго народа были на его сторонѣ. Въ 25 лѣтъ онъ достигъ того, что сдѣлался тріумфаторомъ и пріобрѣлъ любовь всѣхъ легіоновъ, состоявшихъ изъ ветерановъ, закаленныхъ въ опасностяхъ и лишеніяхъ среди столькихъ сраженій. Эти легіоны провозгласили его императоромъ.

Быть можетъ, любовь народа въ Помпею отчасти вызвана была и той ненавистью, которую питали плебеи къ Суллѣ, -- ненавистью, неимѣвшею возможности выразиться другимъ путемъ и проявлявшейся въ рукоплесканіяхъ и похвалахъ юношѣ, который хотя и считался другомъ диктатора, но тѣмъ не менѣе одинъ былъ способенъ совершить подвиги не менѣе великіе, чѣмъ подвиги Суллы.

Вскорѣ по прибытіи Помпея появились консулы Публій Сервилій и Аній Клавдій, служебныя обязанности которыхъ оканчивались 1 января новаго года. Передъ Сервиліемъ, исполнявшимъ службу въ этотъ мѣсяцъ, шли ликторы съ топорами, а за Клавдіемъ, исполнявшимъ ее въ прошломъ мѣсяцѣ, несли только пучки прутьевъ (знакъ консульскаго достоинства).

Когда консулы вошли на платформу Опидума, всѣ зрители., словно одинъ человѣкъ, разомъ поднялись съ своихъ мѣстъ, привѣтствуя высшихъ правителей республики.

Едва Сервилій и Клавдій усѣлись на свои мѣста, какъ сталъ разсаживаться и народъ; возлѣ консуловъ, находившихся въ данную минуту въ должности, помѣстились два новые консула, т. е. тѣ, которыхъ выбрали уже въ сентябрьскихъ комиціяхъ на слѣдующій годъ; это были Маркъ Эмилій Лепидъ и Квинтъ Лукрецій Катулъ.

Помпей поклонился старымъ консуламъ, которые отвѣтили ему благосклонно, даже съ нѣкоторымъ почтеніемъ; потомъ онъ всталъ и пошелъ пожать руку Марку Лепиду, обязанному своимъ избраніемъ тому необыкновенному усердію, съ которымъ Помпей употреблялъ свою популярность въ его пользу, прямо вопреки желанію Суллы.

Лепидъ встрѣтилъ съ выраженіемъ почтенія и любви молодого императора, любезно заговорившаго съ нимъ, тогда какъ другому консулу, Лукрецію Катулу, Помпей отдалъ только холодный поклонъ, полный гордаго достоинства.

Во время выборовъ этихъ консуловъ, Сулла, не смотря на то, что уже отказался тогда отъ диктатуры, всѣми силами воспротивился однако избранію Лепида, въ которомъ онъ -- и не напрасно -- подозрѣвалъ своего противника и приверженца Каія Марія. Это противодѣйствіе и помощь Помпея привели къ тому, что кандидатура Лепида не только восторжествовала, но пріобрѣла даже преобладаніе надъ кандидатурой Лутеція Катула, поддерживавшагося Лигархической партіей. Сулла упрекнулъ даже по этому поводу Помпея, говоря, что дурно съ его стороны содѣйствовать кандидатурѣ худшаго гражданина въ ущербъ лучшему.

Съ прибытіемъ консуловъ битва учениковъ прекратилась, и толпа гладіаторовъ, долженствовавшихъ сражаться въ этотъ день, готова была выступить на арену, чтобы, по обычаю, дефилировать передъ сановниками, и ждала только сигнала. Всѣ взгляды были прикованы въ Опидуму, въ ожиданіи сигнала къ битвѣ, но консулы осматривались вокругъ, какъ-бы ожидая кого-то, чтобы спросить у него позволенія. Дѣйствительно, они ждали Луція Суллу, который хотя и сложилъ съ себя диктатуру, по тѣмъ но менѣе былъ полнымъ властелиномъ всего и всѣхъ въ Римѣ.

Наконецъ послышались аплодисменты, сначала слабые, потомъ дѣлавшіеся все сильнѣе и сильнѣе и охватившіе въ концѣ всю арену. Всѣ взгляды обратились къ тріумфальнымъ воротамъ, черезъ которыя, въ сопровожденіи многочисленныхъ сенаторовъ, друзей и кліентовъ, вошелъ въ эту минуту Луцій Сулла.

Этому необыкновенному человѣку исполнилось тогда 59 лѣтъ. Онъ обладалъ хорошимъ, сильнымъ тѣлосложеніемъ и былъ скорѣе высокаго, чѣмъ низкаго роста; и если въ моментъ своего появленія въ циркѣ онъ шелъ медленно, спотыкаясь, какъ человѣкъ съ разбитыми силами, то это слѣдуетъ приписать постояннымъ оргіямъ, которымъ онъ предавался всю свою жизнь. Но главнымъ образомъ разслабленность его происходила отъ мучительнаго, неизлечимаго недуга, наложившаго на его лицо и всю фигуру отпечатокъ болѣзненности и ранней старости.

Дѣйствительно, лицо Суллы было ужасно; не то, чтобы гармоническія и правильныя черты его были некрасивы; напротивъ -- большой лобъ, орлиный носъ съ львиными ноздрями, нѣсколько большой ротъ съ выдающимися властолюбивыми губами могли-бы заставить назвать его красивымъ человѣкомъ, тѣмъ болѣе, что лицо это обрамлялось прекрасными густыми свѣтлыми волосами съ золотистымъ оттѣнкомъ и оживлялось двумя сѣро-синими глазами, живыми, глубокими, проницательными, иногда съ хищнымъ выраженіемъ, какъ у орла, иногда подозрительными и хитрыми, какъ у гіены, всегда, жестокими, всегда властолюбивыми, въ каждомъ движеніи которыхъ можно было прочесть или повелительность, или жажду крови.

Воюя въ Азіи противъ Митридата, онъ былъ избранъ третейскимъ судьей между Аріобоцарномъ, царемъ кападокскимъ, и царемъ парфянскимъ, который послалъ къ нему своего представителя Оробаза. Хотя Сулла былъ въ то время только проконсуломъ, тѣмъ не менѣе, явившись въ судилище, онъ съ чисто-римской гордостью не усомнился, что между тремя приготовленными мѣстами ему предназначается среднее, куда онъ преспокойно и сѣлъ, помѣстивъ справа Оробаза, представителя самаго могущественнѣйшаго изъ царей Азіи, а слѣва Аріобоцарна. Парфянскій царь былъ такъ оскорбленъ этимъ, что по возвращеніи Оробаза казнилъ его смертью {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

Въ свитѣ Оробаза находился нѣкій Концидесъ, знаменитый магъ, по чертамъ лица угадывавшій судьбу человѣка.

Разсматривая лицо Суллы, онъ былъ такъ пораженъ краснорѣчивымъ блескомъ его жестокихъ глазъ, что предсказалъ ему великую будущность и выразилъ при этомъ удивленіе, какъ подобный человѣкъ до сихъ поръ еще не первенствуетъ.

Портретъ Суллы, нарисованный нами, еще недостаточно оправдываетъ эпитетъ ужаснаго, который мы придали ему; лицо его было дѣйствительно ужасно, потому что оно все сплошь покрывалось красноватой сыпью, мѣстами перемежающейся бѣлыми пятнами, что дѣлало его очень похожимъ, какъ выразился съ атическимъ сарказмомъ одинъ афинскій сатирикъ, на негра, обсыпаннаго мукой.

Если и въ молодости Судла былъ такъ безобразенъ, то легко понять, насколько безобразнѣе онъ сдѣлался съ годами, когда злобный нравъ его еще болѣе ухудшился и огрубѣлъ, а вслѣдствіе разврата и оргій не только увеличились отвратительные струпья и пятна на лицѣ Суллы, но и все тѣло его покрылось гнойными прыщами и ранами.

На немъ была надѣта туника изъ бѣлой шерсти, вышитая золотыми узорами. Поверхъ тупики, вмѣсто національнаго плаща или традиціонной тоги, была наброшена элегантная хламида огненно пурпурнаго цвѣта, вышитая также золотомъ и приколотая на правомъ плечѣ золотой брошью съ драгоцѣнными каменьями, ярко блестѣвшими на солнцѣ. Какъ человѣкъ, презирающій все человѣчество, а въ особенности своихъ согражданъ, онъ былъ первымъ изъ тѣхъ немногихъ, которые начали одѣваться въ греческую хламиду.

При аплодисментахъ толпы, по губамъ Суллы пробѣжала саркастическая улыбка и онъ прошепталъ:

-- Аплодируйте, аплодируйте, бараны!

Между тѣмъ консулы подали знакъ начинать представленіе, и гладіаторы, въ числѣ ста человѣкъ, вышли на арену.

Во главѣ ихъ шли Реціарій и Мирмильонъ, предназначенные сражаться первыми; и несмотря на то, что такъ блинокъ былъ моментъ, когда имъ придется во что-бы то ни стало убить другъ друга, они шли, дружески разговаривая между собой. За ними слѣдовали девять лаквеаторовъ, вооруженныхъ только трезубцемъ и веревочнымъ арканомъ, и ихъ девять противниковъ секуторовъ, вооруженіе которыхъ состояло изъ щита и меча.

За этими девятью парами шли тридцать паръ гладіаторовъ, обязанныхъ бороться другъ съ другомъ стѣна на стѣну, изображая въ уменьшенномъ видѣ настоящее сраженіе. Одна половина ихъ называлась фракійцами, другая самнитами. Всѣ они были красивыми, воинственными юношами, колосальнаго роста и сильнаго, геркулесовскаго сложенія.

Вооруженіе фракійцевъ состояло изъ короткаго, загнутаго на концѣ меча, маленькаго квадратнаго щита съ выпуклой поверхностью и шлема безъ забрала. Они носили національный костюмъ того народа, отъ котораго получили свое названіе, отличаясь короткими тупиками изъ алаго пурпура и двумя черными перьями на шлемѣ. Вооруженіе и одежда тридцати самнитовъ были также національныя и состояли изъ короткаго прямого меча, шлема съ крыльями, квадратнаго щита, желѣзныхъ наручней, надѣваемыхъ на правую руку, незащищенную щитомъ, и набедренника, покрывавшаго лѣвую ногу. Самниты носили голубую тунику и два бѣлыхъ пера на шлемѣ.

Шествіе гладіаторовъ заключали десять паръ андоботовъ, одѣтыхъ въ короткую бѣлую тунику и вооруженныхъ только короткимъ мечемъ, скорѣе похожимъ на ножъ. На головѣ у нихъ былъ шлемъ, опущенное забрало котораго имѣло только два маленькихъ отверстія для глазъ, такъ что эти двадцать несчастныхъ, выгнанные на арену, должны были биться точно играя въ жмурки, до тѣхъ поръ, пока но натѣшатъ вдоволь толпу; тогда служители цирка, спеціально предназначенные для этого, начинали гнать ихъ ударами раскаленнаго желѣза, нова они не установятся на аренѣ такъ, чтобы имѣть возможность взаимно колоть и убивать другъ друга.

Сто гладіаторовъ, обходя арену при громкихъ аплодисментахъ и крикахъ толпы, дошли, наконецъ, до того мѣста, гдѣ сидѣлъ Сулла; тутъ они остановились и, согласно инструкціямъ, полученнымъ ими отъ своего антрепренера Аціона, поднявъ головы, воскликнули хоромъ:

-- Привѣтствуемъ тебя, диктаторъ!

-- Недурно, недурно, сказалъ Сулла окружавшимъ его, наблюдая опытнымъ взглядомъ побѣдителя въ столькихъ сраженіяхъ, какъ дефилировали гладіаторы; -- эти рослые и сильные юноши обѣщаютъ пріятное зрѣлище. Горе Аніону, если-бы было иначе! За эти пятьдесятъ паръ гладіаторовъ онъ, мошенникъ, взялъ съ меня двѣсти двадцать тысячъ сестерцій {Около 55,000 франковъ. Каждый сестерцій равнялся 25 сантимамъ.}.

Процесія гладіаторовъ, обойдя вокругъ весь циркъ и поклонившись консуламъ, возвратилась въ свои помѣщенія.

Теперь на залитой солнцемъ аренѣ стояли только два человѣка -- Мирмильонъ и Реціарій.

Наступило глубокое молчаніе; взгляды всѣхъ сосредоточились на двухъ гладіаторахъ, готовыхъ сразиться.

Мирмильонъ, по происхожденію галлъ, былъ бѣлокурый, высокій, ловкій и стройный юноша; на головѣ его надѣтъ былъ шлемъ, украшенный на верху серебряной рыбой, а въ рукахъ онъ держалъ маленькій щитъ и короткій широкій мечъ. Вооруженіе Реціарія состояло только изъ трезубца и сѣти, а одежда изъ простой голубой туники. Онъ стоялъ въ двадцати шагахъ отъ Мирмильона и, казалось, соображалъ, какъ-бы лучше напасть на противника и поймать его въ свою сѣть.

Мирмильонъ стоялъ согнувшись, опираясь всѣмъ корпусомъ на колѣни, и, держа мечъ у лѣваго бедра, ждалъ нападенія Реціарія.

Однимъ ловкимъ прыжкомъ Реціарій очутился въ нѣсколькихъ шагахъ отъ Мирмильона и съ быстротой молніи бросилъ на него сѣть. Въ то-же мгновеніе Мирмильонъ стремительно отскочилъ вправо, пригнувшись всѣмъ туловищемъ къ землѣ, и, избѣжавъ такимъ образомъ сѣти, погнался за Реціаріемъ, который, видя, что ударъ его не удался, бросился бѣжать.

Мирмильонъ сталъ преслѣдовать его, но Реціарій бѣгалъ скорѣе, а потому, быстро обѣжавъ арену, достигъ того мѣста, гдѣ лежала его сѣть. Едва онъ успѣлъ схватить ее, какъ Мирмильонъ почти настигъ его и готовъ былъ уже нанести ему ударъ, по тотъ неожиданно обернулся и вторично бросилъ сѣть на своего врага, который быстрымъ прыжкомъ въ сторону едва-едва избѣжалъ ея.

Въ одно мгновеніе Мирмильонъ былъ уже снова на ногахъ, и когда Реціарій ударилъ его трезубцемъ, то ударъ пришелся только по щиту галла.

Реціарій опять бросился бѣжать. Въ публикѣ послышался ропотъ недовольства; она была оскорблена неловкостью гладіатора, осмѣлившагося явиться въ циркъ, не умѣя еще владѣть своей сѣтью.

На этотъ разъ Мирмильонъ не сталъ преслѣдовать Реціарія, а возвратившись къ тому мѣсту, гдѣ произошло послѣднее столкновеніе, сталъ въ нѣсколькихъ шагахъ отъ сѣти, Реціарій понялъ игру своего врага и, остановившись на бѣгу, тихо пошелъ назадъ вдоль стѣны, направляясь къ тому мѣсту, гдѣ ждалъ его Мирмильонъ. Между тѣмъ раздраженная тысячеголовая толпа злобно кричала:

-- Хорошенько, хорошенько его!.. Убей Реціарія!.. Убей этого глупца!.. Этого труса!.. Ззрѣжь его!.. Зарѣжь!.. Отправь его ловить лягушекъ на берегахъ Ахерона.

Ободренный криками толпы, Мирмильонъ все сильнѣе и сильнѣе наступалъ на противника, который, поблѣднѣвъ какъ полотно, старался дальше держаться отъ него, угрожая ему трезубцемъ и дѣлая въ то-же время всевозможныя усилія, чтобъ поднять свою сѣть.

Но Мирмильонъ, отклонивъ щитомъ трезубецъ врага, готовъ былъ уже пронзить ему грудь, какъ вдругъ послѣдній, бросивъ трезубецъ на щитъ противника, съ замѣчательной ловкостью схватилъ съ земли свою сѣть, но все-таки не настолько быстро, чтобы вполнѣ избѣжать меча Мирмильона, которой ранилъ ему лѣвое плечо, откуда мгновенно брызнула струя крови. Тѣмъ не менѣе Реціарій успѣлъ убѣжать съ своей сѣтью и, не сдѣлавъ и тридцати шаговъ, снова обернулся къ врагу, крича громкимъ голосомъ:

-- Пустая рана, это ничего не значитъ!..

И потомъ запѣлъ шутливую народную пѣсенку.

Эта пѣсня вызвала крики восторга въ публикѣ. Реціарій понялъ, что выходка его, имѣвшая цѣлью завоевать себѣ снова расположеніе толпы, удалась. Раздались даже аплодисменты въ честь этого человѣка, который, будучи раненъ, обезоруженъ, истекая кровью, съумѣлъ все таки найти въ себѣ настолько храбрости, чтобы шутить въ такую минуту.

Мирмильонъ, разозленный насмѣшками противника и видя, что народъ, лишивъ его своей симпатіи, всецѣло отдалъ ее Реціарію, яростно напалъ на врага, но Реціарій отступалъ прыжками и ловко избѣгалъ удара, крича:

-- Приди, мой галлъ, сегодня вечеромъ, я пошлю съ тобою жареной рыбы доброму Харону.

Эта новая шутка произвела громадный эфектъ и заставила Мирмильона еще яростнѣй броситься на врага. Но Реціарію удалось вдругъ такъ удачно бросить свою сѣть, что на этотъ разъ противникъ запутался въ ней. Въ толпѣ раздались громкія рукоплесканія.

Мирмильопъ дѣлалъ неимовѣрныя усилія, чтобы освободиться изъ сѣти, но этимъ только все болѣе и болѣе запутывался въ ней, вызывая громкій смѣхъ зрителей. Между тѣмъ Реціарій бросился туда, гдѣ лежалъ его трезубецъ, и, схвативъ его, снова побѣжалъ къ Мирмильону, крича:

-- Харонъ получитъ рыбу, Харонъ получитъ рыбу!

Съ этими словами онъ готовъ былъ уже ударить врага, какъ вдругъ Мирмильопъ съ отчаяннымъ усиліемъ своихъ геркулесовскихъ рукъ разорвалъ, наконецъ, сѣть, которая, упавъ ему на ноги, оставила свободными только руки, какъ-бы для того, чтобы дать ему возможность отразить нападеніе, но не позволяя свободно двинуться съ мѣста.

Раздались новые аплодисменты толпы, напряженно слѣдившей за каждымъ движеніемъ, за каждымъ жестомъ двухъ бойцовъ" отъ малѣйшаго движенія которыхъ зависѣла теперь развязка борьбы,

Едва Мирмильонъ высвободилъ руки, какъ Реціарій нанесъ ему сильный ударъ трезубцемъ. Однако, Мирмильону удалось отразить его, хотя при этомъ щитъ разлетѣлся въ куски и трезубецъ ранилъ ему обнаженную руку, такъ-что кровь потекла ручьемъ изъ раны. Но почти въ то-же мгновеніе онъ схватилъ лѣвой рукой трезубецъ врага и, бросившись на него всей тяжестью своего тѣла, вонзилъ ему мечъ въ правое бедро. Раненый Реціарій оставилъ трезубецъ въ рукахъ противника и убѣжалъ, обагряя кровью арену; но, не сдѣлавъ и сорока таговъ, онъ упалъ сперва на колѣни, а потомъ въ безсиліи распростерся на землѣ. Нанеся такой сильный ударъ, Мирмильопъ и самъ упалъ, увлеченный собственной тяжестью; однако, ему достаточно было одной минуты, чтобы подняться и, освободивъ свои ноги отъ опутывавшей ихъ сѣти, броситься на врага.

Громкія рукоплесканія, не переставая, гремѣли при этихъ послѣднихъ сценахъ борьбы; они продолжались еще и тогда, когда Реціарій, опершись на лѣвый локоть, обернулся къ народу и показалъ толпѣ свое лицо, покрытое мертвенной блѣдностью. Этотъ несчастный былъ поглощонъ теперь одною мыслью -- какъ-бы достойнѣй и отважнѣй встрѣтить смерть, что не помѣшало ему, однако, обратиться къ публикѣ съ просьбою даровать ему жизнь {Ferrario, De Gladiatoribus; Светоній, Жизнь Цезаря.}. И онъ сдѣлалъ это не потому, чтобы питалъ какія-либо надежды, а просто по принятому обычаю.

Мирмильонъ, упираясь ногою въ тѣло противника и держа наготовѣ мечъ, обводилъ глазами присутствующихъ, ожидая народнаго приговора.

Болѣе 90.000 мужчинъ, женщинъ и дѣтей опустили большой палецъ внизъ, въ знакъ смерти, и только 15,000 подняли его между указательнымъ и среднимъ, въ знакъ того, чтобы гладіатору была дарована жизнь.

Замѣчательно, что въ числѣ 90,000, вотировавшихъ за смерть, были и цѣломудренныя, благочестивыя весталки {Ювеналъ, сатира III.}, которымъ хотѣлось, вѣроятно, доставить себѣ невинное наслажденіе, любуясь предсмертной агоніей несчастнаго.

Мирмильонъ готовъ уже былъ поразить Реціарія, но тотъ, схвативъ мечъ изъ рукъ противника, самъ вонзилъ его себѣ подъ сердце по самую рукоятку. Мирмильонъ вынулъ мечъ, облитый свѣжей, дымящейся кровью, а Реціарій, собравъ остатокъ силъ, воскликнулъ страшнымъ, нечеловѣческимъ голосомъ:

-- Будьте прокляты!..

И упалъ на спину, задыхаясь. Онъ былъ мертвъ.

ГЛАВА II.

Спартакъ на аренѣ.

Толпа бѣшено аплодировала, и сотни тысячъ голосовъ наполняли циркъ бурнымъ шумомъ.

Мирмильонъ удалился съ арены, да которой появились теперь прислужники цирка, чтобы убрать трупъ Редіарія, предварительно удостовѣрившись раскаленнымъ желѣзомъ, что онъ дѣйствительно умеръ. На мѣсто, покрытое лужами крови, гдѣ лежалъ убитый, они высыпали нѣсколько мѣшковъ тончайшаго бѣлаго порошка, приготовленнаго изъ мрамора тиволійскихъ каменоломень, и земля, отражая лучи солнца, заблестѣла серебромъ.

Между тѣмъ рукоплещущая толпа продолжала кричать: "да здравствуетъ Сулла!"

Эти крики заставили его обернуться къ Кнею Корнелію Долабелѣ, бывшему консуломъ два года тому назадъ, и сказать:

-- Клянусь дельфійскимъ Аполономъ, моимъ покровителемъ, что эти римляне -- ужасные подлецы. Ты думаешь, они аплодируютъ мнѣ?.. Нѣтъ, эти рукоплесканія относятся къ моимъ поварамъ, приготовившимъ имъ вчера вкусный а сытный обѣдъ.

-- Почему ты не хочешь сидѣть на Опидумѣ? спросилъ его Долабела.

-- Развѣ ты думаешь, что отъ этого возрастетъ моя слава? отвѣчалъ Сулла, и потомъ черезъ минуту прибавилъ:

-- Кажется, Аціонъ продалъ мнѣ недурной товаръ.

-- О, ты щедръ, ты великъ! сказалъ Титъ Аквицій, сенаторъ, сидѣвшій рядомъ съ Суллой.

-- Да поразитъ Юпитеръ своими молніями всѣхъ низкихъ льстецовъ! воскликнулъ съ раздраженіемъ эксъ-диктаторъ, занося руку за лѣвое плечо, чтобы почесать его и тѣмъ уменьшить зудъ, причиняемый отвратительными маленькими насѣкомыми, мучительно кусавшими его.

И послѣ небольшой паузы прибавилъ:

-- Я отказался отъ диктатуры и удалился въ частную жизнь, а меня все еще хотятъ считать владыкой! О, низкіе люди, они иначе не могутъ жить, какъ только пресмыкаясь!..

-- О, Сулла, не всѣ рождены для того, чтобы пресмыкаться, смѣло замѣтилъ ему одинъ патрицій, сидѣвшій неподалеку.

Этого отважнаго человѣка звали Луцій Катилина.

Онъ былъ высокаго роста, лѣтъ двадцати семи, съ сильной, широкой грудью, могучими плечами и съ мускулистыми руками. Большая голова его была покрыта густыми, вьющимися, черными волосами, а лицо, смуглое и мужественное, съ широкими висками, выражало рѣшимость. На широкомъ лбу его, отъ черепа до самаго носа, проходила толстая вена, постоянно налитая кровью; темносѣрые глаза его выражали всегда жестокость, а рѣзко очерченные мускулы лица, подверженные нервнымъ судорогамъ, позволяли внимательному наблюдателю угадывать малѣйшія движенія его души.

Въ описываемую нами эпоху Катилина успѣлъ уже прослыть страшнымъ человѣкомъ; всего болѣе ужаса внушалъ онъ своимъ вспыльчивымъ, сангвиническимъ характеромъ. Не задолго передъ тѣмъ онъ убилъ патриція Гратидіана, спокойно прогуливавшагося по берегу Тибра, за то только, что тотъ отказался ссудить ему значительную сумму. Деньги эти были необходимы Катилинѣ для уплаты его громадныхъ долговъ, безъ чего онъ не имѣлъ возможности получить ни одной изъ тѣхъ общественныхъ должностей, какія онъ хотѣлъ-бы занять. То были времена проскрипцій, когда ненасытная жестокость Суллы затопляла Римъ кровью. Гратидіанъ не подвергся проскрипціи; онъ принадлежалъ даже въ партіи Суллы. Но такъ-какъ онъ былъ чрезвычайно богатъ, а имѣнія осужденныхъ конфисковались, то, когда Катилина притащилъ трупъ его въ курію, гдѣ сидѣлъ Сулла, и, бросивъ передъ нимъ мертвеца, объявилъ, что убилъ Гратидіана, какъ врага Суллы и отечества, то диктаторъ не сталъ впивать въ щекотливыя подробности и, закрывъ глаза на это дѣло, счелъ за лучшее присвоить себѣ безчисленныя богатства убитаго.

Вскорѣ послѣ того Катилина поссорился съ своимъ братомъ, оба схватились за мечи; но кромѣ замѣчательной силы въ рукахъ, Катилина обладалъ еще удивительнымъ искуствомъ въ бою. Конечно, братъ его палъ убитымъ, а онъ наслѣдовалъ его имущество: посредствомъ котораго избавился отъ раззоренія, угрожавшаго ему вслѣдствіи его расточительности и разврата. Сулла закрылъ глаза и на это дѣло, а квесторы и подавно.

При смѣлыхъ словахъ Катилины Сулла спокойно обернулся къ нему и спросилъ:

-- А какъ ты думаешь, много-ли найдется въ Римѣ гражданъ, столь храбрыхъ, какъ ты, и, подобно тебѣ, способныхъ сохранить величіе, какъ въ добродѣтели, такъ и въ преступленіи*?

-- Великій Сулла, отвѣчалъ Катилина,-- я не могу разсматривать людей съ высоты твоего могущества; я знаю только, что рожденъ для того, чтобы любить свободу, даже до своеволія, если хочешь, и ненавидѣть тиранію, если даже она прикрывается великодушіемъ или-же дѣйствуетъ во имя предполагаемаго блага отечества. По-моему, наше отечество, пройдя, можетъ быть, черезъ смуты и гражданскіе раздоры, будетъ все-таки счастливѣе подъ управленіемъ всѣхъ, чѣмъ при диктатурѣ одного. Искренно говорю тебѣ, не входя въ разсмотрѣніе твоихъ дѣйствій, что я открыто порицаю твою диктатуру, какъ порицалъ и прежде. Я глубоко вѣрю и радуюсь тому, что многіе изъ римскихъ гражданъ сильнѣе всего будутъ сопротивляться новой тираніи одного, тѣмъ болѣе, если этотъ человѣкъ не будетъ называться Луціемъ Суллой, если, подобно ему, чело его не будетъ увѣнчано лаврами сотенъ побѣдъ и если диктатура его, подобно твоей, не найдетъ себѣ извиненія на насиліяхъ, совершаемыхъ Маріемъ, Корбономъ и Цинной.

-- Въ такомъ случаѣ, спросилъ спокойно, но съ насмѣшливой улыбкой Сулла,-- зачѣмъ не позовете вы меня на судъ свободнаго народа? Я отказался отъ диктатуры: зачѣмъ-же вы не обвиняете меня въ насиліи, почему не спрашиваете у меня отчета въ дѣйствіяхъ?

-- Чтобы не вызвать снова рѣзни и войны, десять лѣтъ раздиравшихъ Римъ... Но не будемъ говорить объ этомъ; я не имѣю, конечно, намѣренія обвинять тебя; безъ сомнѣнья, ты немало дѣлалъ ошибокъ, но за тобою много и благородныхъ дѣлъ, воспоминаніе о которыхъ днемъ и ночью волнуетъ мою душу, которая, подобно твоей, жаждетъ славы и могущества. Но скажи, развѣ ты не видишь, что въ жилахъ нашего народа течетъ еще кровь нашихъ свободныхъ предковъ? Вспомни, какъ нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ, въ то время, какъ ты въ куріи, въ присутствіи сената, сложилъ съ себя добровольно диктатуру и, отославъ ликторовъ и войска, отправился съ друзьями въ свой домъ,-- вспомни, какъ одинъ молодой гражданинъ сталъ укорять тебя за то, что ты отнялъ свободу у римлянъ и, сдѣлавшись тираномъ, из-<испорчено> грабежемъ и рѣзней {Плутархъ, "Жизнь Суллы"; Апіанъ, "Гражд. война", I, 103.}. О, Сулла, признайся по крайней мѣрѣ, что нужно обладать громаднымъ мужествомъ, чтобъ поступить такимъ образомъ въ то время, какъ по одному твоему знаку этотъ юноша могъ поплатиться жизнью. Ты былъ великодушенъ -- и знай, я говорю это не изъ лести, которой Катилина не знаетъ, -- ты былъ великодушенъ и ничего не сдѣлалъ ему; но ты долженъ согласиться со мною, что если нашелся этотъ юноша, безвѣстный плебей,-- жаль, я но знаю его имени, -- способный на такой подвигъ, то можно надѣяться еще на спасеніе отечества и республики.

-- Да, то былъ отважный поступокъ, и только въ награду за храбрость, выказанную этимъ юношей, такъ-какъ я люблю и уважаю храбрыхъ, я не захотѣлъ мстить за нанесенную мнѣ обиду и стерпѣлъ его оскорбленія. Но знаешь-ли ты, Катилина, такое слѣдствіе имѣли слова, произнесенныя этимъ юношей?

-- Какое? спросилъ съ любопытствомъ Катилина, пристально глядя прямо въ глаза счастливому диктатору.

-- То, отвѣчалъ Сулла,-- что съ этихъ поръ, если кому-нибудь удастся захватить въ свои руки власть надъ республикой, то онъ уже не захочетъ отказаться отъ нея {Плутархъ, "Жизнь Суллы"; Апіанъ, I, 109.}.

Катилина въ раздумьи опустилъ голову, но потомъ, какъ-бы поборовъ самого себя, сказалъ:

-- Вопросъ въ томъ, найдется-ли еще кто-нибудь, кто съумѣетъ достичь такого могущества.

-- Э, вотъ еще, сказалъ, громко засмѣявшись, Сулла и, указывая на амфитеатръ цирка, переполненный народомъ, прибавилъ:-- въ рабской толпѣ нѣтъ недостатка, а слѣдовательно найдутся и тираны.

Весь этотъ разговоръ происходилъ подъ шумъ аплодисментовъ толпы, наслаждавшейся кровавой битвой, происходившей на аренѣ между лаквеаторами и секуторами, окончившейся вскорѣ смертью шести лаквеаторовъ и пяти секуторовъ. Остальные шесть гладіаторовъ, оставшіеся въ живыхъ, избитые, покрытые ранами, удалились съ арспы, а народъ бурно ликовалъ, крича, шумя и аплодируя.

Въ то время, какъ прислужники убирали трупы и подтирали кровь на аренѣ, Валерія, давно ужо несводившая глазъ съ Суллы, сидѣвшаго неподалеку отъ нея, поднялась съ своего мѣста и, приблизившись къ нему сзади, выдернула шерстяную пить изъ хламиды диктатора.

Удивленный Сулла обернулся, устремивъ свои ужасные, блестѣвшіе звѣринымъ блескомъ глаза на ту, которая осмѣлилась коснуться его одежды и теперь смотрѣла на него, нѣжно улыбаясь.

-- Не прими въ дурную сторону мой поступокъ, диктаторъ, сказала она:-- я взяла эту нить для того, чтобы черезъ нее и мнѣ воспользоваться частицей твоего счастья {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

И, вѣжливо поклонившись, поднеся по обычаю руку къ губамъ, она возвратилась на свое мѣсто, а Сулла, пріятно польщенный этими нѣжными словами, проводилъ се долгимъ взглядомъ, стараясь придать своимъ глазамъ доброе выраженіе, и, вѣжливо кланяясь, слѣдилъ за ней до тѣхъ поръ, пока она не сѣла.

-- Кто эта женщина? спросилъ Сулла, обернувшись снова лицомъ къ аренѣ цирка.

-- Валерія, отвѣчалъ Кней Долабела,-- дочь Месалы.

-- А, сказалъ Сулла;-- это сестра Квинта Гортензія?

-- Да, его сестра.

И Сулла опять устремилъ свой взглядъ на Валерію, глаза которой любовно смотрѣли на него.

Въ это время Гортензій всталъ и направился къ Марку Крассу, богатѣйшему патрицію, прославившемуся своей жадностью и честолюбіемъ; какъ ни противоположны эти двѣ страсти, однако онѣ уживались въ этомъ человѣкѣ {Плутархъ, Жизнь Красса.}.

Маркъ Прассъ сидѣлъ близь гречанки, исполненной замѣчательной красоты. Такъ-какъ она должна занимать очень важное мѣсто въ нашемъ разсказѣ, то мы пожертвуемъ нѣсколькими минутами, чтобъ описать ее.

Эвтибида,-- такъ звали молодую женщину, о греческомъ происхожденіи которой можно было заключить по ея костюму,-- была высокаго роста, граціозная и поразительно стройная. Лицо ея, замѣчательно красивое, бѣлое, какъ алебастръ, покрывалось легкимъ румянцемъ на щекахъ; правильный лобъ обрамлялся топкими, золотистыми, вьющимися волосами; большіе глаза имѣли зеленовато-голубой цвѣтъ моря, а зрачки блестѣли фосфорическимъ блескомъ, возбуждая страстное, непреодолимое влеченіе къ ней. Маленькій, красиво очерченный носъ съ нѣсколько вздернутымъ кончикомъ еще болѣе увеличивалъ дерзкую смѣлость, выражаемую всей ея физіономіей, красоту которой завершали полныя губки, прикрывавшія два ряда жемчужныхъ зубовъ.

Сверхъ тончайшей бѣлой тупики, вышитой серебряными звѣздами, сквозь граціозныя складки которой обрисовывались скульптурныя формы красавицы, она носила голубой шерстяной плащъ, также весь усѣянный звѣздами. На лбу ея красовалась небольшая діадема, маленькія уши украшались серьгами въ видѣ звѣздъ изъ сапфировъ съ жемчужными подвѣсками, а бѣлую шею охватывало жемчужное ожерелье, ниспадавшее на полуобнаженную грудь, на которой блестѣла звѣзда изъ необыкновенно крупныхъ сапфировъ.

Эвтибидѣ едва минуло 24 года; въ пой бездна изящества соединялась съ такимъ обаяніемъ граціи и чувственной прелести, что, казалось, это была сама Бейера, сошедшая съ Олимпа, чтобы опьянять смертныхъ прелестями своей божественной красоты.

Такова была молодая Эвтибида, вблизи которой поспѣшилъ усѣсться Маркъ Крассъ, очарованный и восхищенный ею.

Когда Гортензій подошелъ къ нему, онъ былъ весь погруженъ въ созерцаніе этой чудной женщины, которая въ ту минуту, очевидно одолѣваемая скукой, зѣвала, прикрывая ротъ своей маленькой ручкой, и играла сапфирной звѣздой, висѣвшей на ея груди.

Крассу исполнилось тогда 32 года. Онъ былъ выше средняго роста и крѣпкаго сложенія, но начиналъ уже замѣтно толстѣть. На короткой, толстой шеѣ его сидѣла большая голова; лицо-же, бронзоваго цвѣта, напротивъ, отличалось худощавостью и рѣзкими, чисто-римскими чертами, орлинымъ носомъ и выдающимся подбородкомъ. Его сѣро-желтые глаза иногда блестѣли необыкновенно живымъ огнемъ, иногда-же казались безжизненными, блѣдными, потухающими.

Благородное происхожденіе Красса, его блестящее, сильное краснорѣчіе, несмѣтныя богатства, привѣтливость и вѣжливость доставили ему не только популярность, но даже славу и вліяніе, такъ что въ описываемое нами время онъ съ успѣхомъ боролся среди народныхъ партій за Суллу и успѣвалъ при этомъ исполнять еще нѣсколько различныхъ должностей {Плутархъ, Жизнь Красса.}.

-- Здравствуй, Маркъ Брассъ, сказалъ Гортензій, выводя его изъ забытья;-- ты, кажется, углубился въ созерцаніе звѣздъ?

-- Клянусь Геркулесомъ, ты угадалъ, отвѣчалъ Брассъ.-- Я любуюсь вонъ той звѣздой...

-- Которой?

-- Той прелестной гречанкой... сидящей тамъ недалеко... двумя скамейками выше насъ...

-- А!.. Я видѣлъ ее... Это Эвтибида.

-- Эвтибида?.. Кто она такая?

-- Куртизанка, сказалъ Гортензій, садясь возлѣ Красса.

-- Куртизанка?!. А между тѣмъ ее можно принять за сошедшую на землю Венеру... Клянусь Геркулесомъ, я не съумѣлъ-бы представить себѣ болѣе вѣрное воплощеніе божественной красоты чудной дочери Юпитера!

-- Хорошо сказано, промолвилъ, смѣясь, Гортензій.-- А можетъ быть и строгой супруги Вулкана?.. Она съ неменьшей щедростью расточаетъ свои милости и прелести своей красоты какъ богамъ, такъ и полубогамъ, имѣвшимъ счастье ей понравиться.

-- А гдѣ она живетъ?

-- Близь храма Януса.

И, видя, что Крассъ не обращаетъ на него вниманія, а продолжаетъ любоваться прелестной Эвтибидой, Гортензій прибавилъ:

-- Эта женщина заставляетъ тебя терять голову, тогда какъ достаточно тысячной доли твоего богатства, чтобы сдѣлать ее твоею.

Глаза Красса сверкнули тѣмъ фосфорическимъ блескомъ, который былъ имъ такъ свойственъ, но затѣмъ быстро погасли. Онъ обернулся къ Гортензію и спросилъ:

-- Тебѣ нужно о чемъ-нибудь поговорить со мной?

-- Да, о дѣлѣ серебряника Трабулака.

Пока они разсуждали о дѣлѣ серебряника, а шестидесятилѣтній Сулла, только четыре мѣсяца назадъ похоронившій свою четвертую жену Цецилію Метелу, мечталъ объ идиліи запоздалой любви съ Валеріей, громъ трубъ возвѣстилъ о началѣ сраженія между тридцатью фракійцами и тридцатью самнитами, которые стояли уже на аренѣ, выстроившись другъ противъ друга.

Разговоры, шумъ и смѣхъ мгновенно смолкли, и всѣ взгляды обратились на сражающихся.

Первое столкновеніе было ужасно: металическій звукъ щитовъ и мечей рѣзко раздавался среди глубокой тишины, царствовавшей въ циркѣ; вскорѣ перья, осколки шлемовъ, обломки мечей полетѣли вокругъ, а разгоряченные, запыхавшіеся гладіаторы бились все яростнѣе и яростнѣе, нанося ударъ за ударомъ.

Битва не продолжалась и пяти минутъ, а по аренѣ текла уже кровь и три гладіатора лежали, умирая, обреченные выносить мучительную агонію подъ тяжестью ногъ сражающихся.

Не только трудно изобразить, но трудно даже представить себѣ, съ какимъ томительнымъ замираніемъ слѣдили зрители за ходомъ кровавой бойни. Можно составить объ этомъ слабое представленіе только тогда, когда узнаешь, что не менѣе 80 тысячъ зрителей держали пари отъ 10 сестерцій до 100 талантовъ, каждый сообразно своему состоянію, кто за красныхъ фракійцевъ, кто за синихъ самнитовъ.

Мало по-малу, когда ряды гладіаторовъ стали замѣтно рѣдѣть, начали чаще и чаще раздаваться аплодисменты и одобрительные возгласы зрителей.

Черезъ часъ битва приближалась къ концу; пятьдесятъ гладіаторовъ, совершенно мертвыхъ и умирающихъ, разбросанные тамъ и сямъ, обливали своей кровью арену и, злобно рыча, корчились въ предсмертныхъ судорогахъ.

Тѣ изъ зрителей, которые держали пари за синихъ, были, повидимому, увѣрены въ побѣдѣ. Семеро самнитовъ окружили и тѣснили трехъ оставшихся въ живыхъ фракійцевъ, которые, прижавшись спинами другъ къ другу, составили маленькій трехугольникъ и съ отчаянной отвагой сопротивлялись численно превосходящимъ побѣдителямъ.

Между этими тремя живыми фракійцами находился и Спартакъ.

Его атлетическая фигура, необыкновенная сила мышцъ, стройная гармонія формъ и безпредѣльная храбрость были качествами, которыя неизбѣжно должны были сдѣлать изъ него необыкновеннаго человѣка въ ту эпоху, когда для возвышенія необходима была прежде всего физическая сила и энергія души.

Спартаку только-что минуло 30 лѣтъ. Помимо тѣхъ исключительныхъ достоинствъ, о которыхъ мы упомянули, онъ стоялъ гораздо выше своего положенія еще потому, что обладалъ рѣдкой возвышенностью мыслей и благороднымъ величіемъ души, что уда лось ему блестящимъ образомъ доказать впослѣдствіи.

Онъ былъ блондинъ. Длинные бѣлокурые волосы и густая борода обрамляли его красивое, мужественное лицо. Особенно выразительны были его большіе синіе глаза, полные жизни, чувства и огня; въ спокойномъ состояніи въ нихъ свѣтилась меланхолическая доброта, по какъ преображались они, когда онъ воспламенялся гнѣвомъ! Тогда глаза его метали молніи, лицо дѣлалось страшно; таковъ онъ былъ во время сраженія въ циркѣ.

Спартакъ родился въ Родопскихъ горахъ, во Фракіи {Теперь европейская Турція или, вѣрнѣе, провинція Адріанополя. Родопскія горы -- теперь Балканы.}, и сражался съ римлянами, когда они напали на его родину. Попавъ въ плѣнъ, онъ, благодаря своей силѣ и храбрости, зачисленъ былъ въ легіонъ и участвовалъ въ рядахъ римскихъ войскъ въ войнѣ противъ Митридата и его союзниковъ; при этомъ онъ выказалъ такую храбрость, что его сдѣлали деканомъ, т. е. начальникомъ маленькаго отряда въ десять человѣкъ, и сверхъ того украсили циническимъ вѣнкомъ {Вѣнокъ изъ дубовыхъ листьевъ съ желудями, дававшійся римскимъ солдатамъ, когда они спасали товарища, убивъ при этомъ врага.}. Но когда римляне начали снова войну съ его соотечественниками-фракійцами, Спартакъ дезертировалъ и сталъ сражаться въ рядахъ согражданъ противъ своихъ вчерашнихъ соратниковъ. Тутъ онъ снова билъ раненъ и попалъ опять въ руки враговъ; вмѣсто заслуженной имъ смертной казни, въ видѣ особой милости, его осудили служить гладіаторомъ и продали антрепренеру, у котораго его купилъ потомъ Аніонъ.

Только два года прошло съ тѣхъ поръ, какъ Спартакъ сдѣлался гладіаторомъ. Съ своимъ первымъ антрепренеромъ онъ объѣздилъ почти всѣ города Италіи и принималъ участіе болѣе, чѣмъ въ ста сраженіяхъ, ни разу не получивъ серьезной раны. Какъ ни были сильны и храбры другіе гладіаторы, но онъ настолько превосходилъ ихъ всѣхъ, что всегда выходилъ побѣдителемъ изъ всѣхъ сраженій, широко разнося свою славу по всѣмъ амфитеатрамъ и циркамъ Италіи.

Аціонъ купилъ его за страшно высокую цѣну (12 тысячъ сестерцій); однако, владѣя имъ уже съ полгода, до сихъ поръ еще ни разу не показывалъ его въ амфитеатрѣ Рима, дорожа имъ, потому-ли, что онъ былъ учителемъ фехтованья и гимнастики въ его школѣ, или-же потому, что Спартакъ слишкомъ дорого ему стоилъ, чтобы пускать его въ сраженія, выгода отъ которыхъ не была такъ велика, чтобъ вознаградить Аціона за потерю въ случаѣ смерти Спартака.

Итакъ, только теперь въ первый разъ допустилъ онъ Спартака участвовать въ кровавой битвѣ цирка, такъ-какъ щедрость Суллы, заплатившаго ему за 100 гладіаторовъ, принимавшихъ участіе въ бояхъ этого дня, двѣсти двадцать тысячъ сестерцій, могла съ избыткомъ вознаградить его даже и тогда, если-бы Спартакъ былъ убитъ.

Но такъ-какъ гладіаторы, остающіеся въ живыхъ послѣ боя, продолжали быть собственностью антрепренера, за исключеніемъ тѣхъ, кому даруется жизнь народомъ, то понятно, почему Аціонъ стоялъ блѣдный и взволнованный, томительно наблюдая за послѣдними перипетіями битвы, и если-бы кому-нибудь вздумалось внимательнѣе вглядѣться въ него, тотъ легко-бы замѣтилъ, съ какимъ сильнымъ участіемъ, съ какимъ трепетомъ слѣдилъ онъ за каждымъ ударомъ, за каждымъ движеніемъ Спартака.

-- Смѣлѣй, смѣлѣй, самниты! кричали тысячи голосовъ, большинство которыхъ принадлежало лицамъ, державшимъ пари за синихъ.

-- Бейте, рѣжьте этихъ трехъ варваровъ! настаивали другіе.

-- Смѣлѣй, Небулинъ! Бей, Красъ! Сильнѣй, сильнѣй, Порфирій! восклицали иные, имѣвшіе въ рукахъ дощечку, на которой написаны были имена гладіаторовъ.

Въ разрѣзъ съ этими голосами поднимались не менѣе многочисленные голоса сторонниковъ фракійцевъ, которымъ оставалось мало надежды, но которые тѣмъ по менѣе упорно хватались за единственную оставшуюся имъ нить спасенія: Спартака, еще не раненаго, сохранившаго неповрежденнымъ шлемъ и щитъ и какъ-разъ въ эту минуту поразившаго одного изъ семи самнитовъ.

Этотъ ударъ вызвалъ громъ рукоплесканій въ циркѣ, и тысячи голосовъ кричали:

-- Смѣлѣй, Спартакъ! Браво, Спартакъ! Да здравствуетъ Спартакъ!..

Два фракійца, помогавшіе бывшему римскому солдату въ его отчаянной борьбѣ, были сильно ранены и медленно, слабо наносили свои удары, такъ-какъ силы ихъ уже совсѣмъ истощились.

-- Охраняйте мою спину! крикнулъ Спартакъ звучнымъ голосомъ, продолжая въ то-же время съ быстротою молніи махать своимъ короткимъ мечемъ, которымъ пришлось ему одновременно отражать удары всѣхъ самнитовъ.-- Охраняйте мою спину... Еще минута -- и мы побѣдимъ!

Голосъ его прерывался, въ груди захватывало духъ; По блѣдному лицу струились большія капли пота; въ сверкавшихъ глазахъ выражались жажда побѣды, гнѣвъ, отчаяніе.

Другой самнитъ, раненый имъ въ животъ, скоро упалъ возлѣ Спартака, обагряя кровью и устилая кишками арену; рыча проклятія, онъ умиралъ въ своей послѣдней агоніи. Но въ то-же время и одинъ изъ фракійцевъ, стоявшихъ за спиною Спартака, также упалъ съ разсѣченнымъ черепомъ.

Рукоплесканія, крики, поощренія сыпались со всѣхъ сторонъ; глаза зрителей были прикованы къ аренѣ, слѣдя за каждымъ движеніемъ сражающихся. Луцій Катилина, стоя неподалеку отъ Суллы, ничего, казалось, не видѣлъ, весь поглощенный этой кровавой борьбой, развязка которой зависѣла отъ Спартака; можно было подумать, что на кончикѣ меча фракійца висѣла пить существованія самого Катилины: онъ держалъ пари за красныхъ.

Третій самнитъ, раненый въ шею, отправился къ своимъ сотоварищамъ, корчившимся въ предсмертныхъ судорогахъ; но вслѣдъ за нимъ и фракіецъ, единственный помощникъ Спартака, пораженный нѣсколькими ударами, упалъ, даже не вскрикнувъ.

Всѣ содрогнулись; смутный ропотъ пробѣжалъ въ толпѣ зрителей; но вдругъ опять мгновенно настала глубокая, мертвая тишина, такъ что ясно слышалось даже учащенное, тяжелое дыханіе гладіаторовъ. Всеобщее напряженіе было такъ сильно, что сильнѣе оно, кажется, не могло бы быть и тогда, если бы отъ этой битвы зависѣла судьба Рима.

Спартакъ втеченіи этой долгой, полутора-часовой борьбы получилъ только три легкія раны -- скорѣй царапины, и всѣмъ этимъ онъ обязанъ былъ своей безпримѣрной ловкости въ фехтованіи; но теперь онъ оставался одинъ лицомъ къ лицу съ четырьмя противниками, которые, хотя всѣ были уже болѣе или менѣе тяжело ранены и истекали кровью, однако въ эту минуту представляли для него очень серьезную опасность, такъ-какъ ихъ было четверо.

Какъ ни былъ силенъ, какъ ни былъ храбръ Спартакъ, но, со смертью послѣдняго товарища, онъ считалъ себя погибшимъ.

Но вдругъ глаза его заблистали; ему пришла въ голову счастливая мысль -- употребить въ дѣло старую тактику Горація противъ Куріаціевъ.

Онъ бросился бѣжать. Самниты преслѣдовали его.

Въ толпѣ раздался продолжительный, грозный ропотъ.

Не пробѣжавъ и пятидесяти шаговъ, Спартакъ вдругъ обернулся и, бросившись на ближайшаго къ нему самнита, пронзилъ ему грудь своимъ короткимъ мечемъ. Раненый пошатнулся, простеръ руки, какъ-бы ища опоры, и потомъ упалъ, а Спартакъ бросился къ другому противнику и, отразивъ щитомъ ударъ его меча, распростеръ его на землѣ.

Въ толпѣ раздались крики энтузіазма; теперь почти вся публика была на сторонѣ Спартака.

Едва упалъ его второй противникъ, какъ приблизился третій, все тѣло котораго было покрыто ранами. Спартакъ ударилъ его щитомъ по головѣ, не желая употребить въ дѣло мечъ и стараясь по убивать его. Оглушенный ударомъ, самнитъ зашатался и упалъ на арену въ то самое время, какъ на помощь ему подоспѣлъ послѣдній изъ его товарищей, уже вконецъ обезсиленный потерей крови. Спартакъ напалъ на него, но, не желая ранить, двумя ударами выбилъ у него мечъ и, обхвативъ его своими могучими руками, повалилъ на землю, шепча ему на ухо:

-- Не бойся, Криссъ, я надѣюсь, что мнѣ удастся спасти тебя.

Съ этими словами онъ уперся одной ногой въ грудь Крисса а другой -- въ грудь самнита, поверженнаго имъ ударомъ щита по головѣ, и ждалъ народнаго рѣшенія.

Единодушныя, продолжительныя, грозныя какъ подземный гулъ рукоплесканія раздались въ циркѣ; почти всѣ присутствующіе подняли вверхъ пальцы правой руки, и двумъ самнитамъ дарована была жизнь.

-- Вотъ необыкновенно храбрый человѣкъ, сказалъ Суллѣ Катилина, съ лица котораго текли ручьи пота;-- вотъ храбрецъ, которому слѣдовало-бы родиться римляннномъ {Плутархъ, Жизнь Красса; Луцій Флоръ, II, 20.}.

Между тѣмъ сотни голосовъ кричали:

-- Свободу доблестному Спартаку!

Глаза гладіатора заблестѣли необычайнымъ блескомъ; лицо его сдѣлалось такъ блѣдно, какъ еще никогда не бывало. Онъ положилъ руку на сердце, какъ-бы для того, чтобы сдержать его страшное біеніе, вызванное этимъ словомъ, породившимъ въ немъ сладкую, трепетную надежду.

-- Свободу, свободу! повторяли тысячи голосовъ.

-- Свобода, прошепталъ упавшимъ голосомъ гладіаторъ,-- свобода!.. О, боги Олимпа, да не будетъ это сномъ!

И на глазахъ его выступили слезы.

-- Онъ дезертировалъ изъ нашихъ легіоновъ, крикнулъ на всю арену чей-то голосъ;-- не слѣдуетъ давать свободу перебѣжчику!

Къ этому голосу присоединились еще многіе, преимущественно изъ тѣхъ, кому пришлось проиграть пари благодаря Спартаку.

-- Нѣтъ, нѣтъ, онъ дезертиръ!

Лицо фракійца конвульсивно передернулось, и, какъ-бы влекомый непреодолимой силой, онъ обернулся въ двери, откуда раздался первый крикъ обвиненія, и сверкавшими ненавистью глазами искалъ того, кто бросилъ этотъ крикъ въ толпу.

Между тѣмъ тысячи голосовъ повторяли:

-- Свободу, свободу, свободу Спартаку!

Невозможно описать тѣ чувства, которыя испытывалъ бѣдный гладіаторъ. Томительная мука, переживаемая имъ въ эти минуты, рѣшавшія для него вопросъ гораздо болѣе близкій сердцу, чѣмъ самая жизнь, достаточно ясно отражалась на его блѣдномъ лицѣ, судорожныя движенія котораго выражали мучительную внутреннюю борьбу страха и надежды. И этотъ человѣкъ, боровшійся полтора часа со смертью, не испытавъ ни минуты слабости, этотъ человѣкъ, принужденный сражаться противъ четырехъ противниковъ и неотчаявавшійся въ спасеніи, этотъ человѣкъ, только-что убившій двѣнадцато или пятнадцать своихъ товарищей по несчастью не испытавъ ни малѣйшаго волненія, этотъ человѣкъ почувствовалъ теперь, что колѣни его подгибаются и, боясь упасть въ обморокъ посреди цирка, онъ оперся на плечо одного изъ служителей, пришедшихъ на арену убирать трупы.

-- Свободу, свободу!.. продолжала кричать толпа.

-- Да, онъ вполнѣ достоинъ ея, сказалъ Катилина на ухо Суллѣ.

-- О, да, онъ ея достоинъ, воскликнула Валерія, на которую съ любовью смотрѣлъ въ эту минуту Сулла.

-- Что-жь? сказалъ Сулла, вопросительно глядя въ глаза Валеріи, выражавшіе нѣжность, любовь и мольбу о пощадѣ гладіатору.-- Что-жь!.. Пусть будетъ такъ!..

И онъ слегка кивнулъ головою. Итакъ, Спартакъ получилъ, наконецъ, свободу, среди бѣшеныхъ рукоплесканій толпы.

-- Ты свободенъ, сказалъ ему служитель, -- Сулла даровалъ тебѣ свободу.

Спартакъ не отвѣчалъ и не шевелился. Онъ зажмурилъ глаза и боялся открыть ихъ, опасаясь, чтобы не исчезла сладкая илюзія, послѣ которой онъ не въ силахъ былъ-бы повѣрить дѣйствительности.

-- Твоей храбростью ты разорилъ меня, мошенникъ, прошепталъ чей-то голосъ на ухо гладіатору.

При этихъ словахъ Спартакъ встрепенулся, открылъ глаза и увидѣлъ антрепренера Аціона, который прошелъ на арену, чтобы поздравить Спартака, пока еще думалъ, что онъ останется его собственностью, и который проклиналъ теперь его храбрость. Глупое состраданіе народа и щедрость на чужой счетъ Сулды оттянули у него, по его мнѣнію, двѣнадцать тысячъ сестерцій.

Слова антрепренера убѣдили фракійца, что онъ не бредитъ. Онъ выпрямился во всю высоту своего гигантскаго тѣла, поклонился Суллѣ, поклонился народу и сошелъ съ арены среди новыхъ рукоплесканій толпы.

-- Нѣтъ, не боги создаютъ все! произнесъ въ эту минуту Лукрецій Каръ, возобновляя свой прерванный разговоръ съ молодымъ Кассіемъ и Каемъ Гемеломъ, его друзьями, рядомъ съ которыми онъ усѣлся во время представленія; они были большими знатоками и любителями литературы, изящныхъ искуствъ и философіи.

Впослѣдствіи Лукрецій посвятилъ имъ свою поэму "De Rerum Natura", задуманную имъ уже теперь.

-- Кто-же сотворилъ міръ? спросилъ Кассій.

-- Вѣчное движеніе матеріи и соединеніе невидимыхъ молекулярныхъ силъ. Видя, что на землѣ и на небѣ создается много вещей, скрытая причина которыхъ тебѣ непонятна, ты и думаешь поэтому, что ихъ создаютъ боги? Ничего никогда не можетъ и не могло создаться изъ ничего {Лукрецій Каръ. De Reurm Natura, I, 199 и слѣд.}.

-- Ну, а Юпитеръ, Юнона, Сатурнъ?.. спросилъ удивленный Кассій, который очень любилъ разсуждать съ Лукреціемъ.

-- Это -- созданія человѣческаго невѣжества и человѣческаго страха {Ibid., V, 1669 и слѣд.}. Я познакомлю тебя, милое дитя, съ единственнымъ истиннымъ ученіемъ великаго Эпикура, который не страшился ни неба, посылавшаго громы, ни землетрясеній, наполняющихъ ужасомъ землю, ни могущества боговъ, ни ихъ воображаемыхъ молній, и среди трудностей, создаваемыхъ закоренѣлыми предразсудками людей, онъ съ нечеловѣческой храбростью осмѣлился проникнуть въ самыя сокровенныя тайны природы и отыскалъ такимъ образомъ происхожденіе и причину вещей {Тамъ-же, I, 82 и слѣд.}.

Но тутъ гувернеръ прервалъ ихъ разговоръ и сказалъ Кассію, что отецъ просилъ ихъ возвратиться домой до сумерекъ. Юноша согласился и всталъ; за нимъ поднялся и Лукрецій, и они вмѣстѣ направились къ одному изъ ближайшихъ выходовъ цирка.

Тѣмъ временемъ андоботы развлекали публику своимъ фарсомъ,-- фарсомъ кровавымъ, смертоноснымъ, въ которомъ всѣ двадцать гладіаторовъ могли лишиться жизни.

Сулла, наскучивъ этимъ зрѣлищемъ и занятый одною мыслью, которая мало-по-малу поглотила все его существо, вдругъ всталъ я направился къ Валеріи, благосклонно кланяясь ей и лаская ее долгимъ взглядомъ, которому старался, насколько могъ, придать нѣжное выраженіе. Подойдя къ ней, онъ почтительно и съ любовью спросилъ:

-- Свободна-ли ты, Валерія?

-- Да, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ я развелась съ мужемъ, во, конечно, не за какіе-либо проступки съ моей стороны...

-- Я знаю это, отвѣчалъ Сулла, на котораго Валерія глядѣла своими черными глазами.

-- И ты будешь любить меня? послѣ минутнаго молчанія спросилъ эксъ-диктаторъ, понизивъ голосъ.

-- Всѣми силами моей души, отвѣчала Валерія, опустивъ глаза, съ нѣжной улыбкой на своихъ чувственныхъ тубахъ.

-- А я, Валерія, люблю тебя такъ, какъ еще, кажется, никого никогда не любилъ! сказалъ Сулла дрогнувшимъ голосомъ.

Затѣмъ наступила минутная пауза, послѣ чего бывшій римскій диктаторъ взялъ руку прекрасной матроны и, горячо цѣлуя ее, прибавилъ:

-- Черезъ мѣсяцъ ты будешь моей женой {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

И въ сопровожденіи друзей вышелъ изъ цирка.

ГЛАВА III.

Таверна "Венеры погребальной."

Въ одномъ изъ самыхъ дальнихъ, узкихъ и грязныхъ переулковъ Эсквилина, неподалеку отъ Кверкетуланскихъ воротъ, стояла открытая днемъ и попью, и въ особенности попью, таверна, посвященная Венерѣ погребальной, покровительницѣ кладбищъ и могильныхъ склеповъ. Таверна получила такое мрачное названіе, по всей вѣроятности, потому, что тотчасъ за городскими воротами лежало съ одной стороны кладбище для плебеевъ, гдѣ ихъ хоронили какъ попало въ общихъ могилахъ, а съ другой тянулось на огромномъ пространствѣ обширное поле, куда бросали на съѣденіе волкамъ и воронамъ трупы рабовъ и преступниковъ {Горацій, Сатиры 1, 8.}. На этомъ-то вонючемъ подѣ, заражавшемъ собою всѣ окрестности, полстолѣтія спустя Меценатъ развелъ свои знаменитые огороды, на которыхъ росли лучшіе въ Римѣ овощи, благодаря богатѣйшему удобренію изъ человѣческаго мяса и костей.

Надъ входомъ въ эту таверну виднѣлось изображеніе Венеры, похожей скорѣй на вѣдьму, чѣмъ на богиню красоты. Фонарь, висѣвшій на веревкѣ и болтавшійся во всѣ стороны по прихоти вѣтра, освѣщалъ бѣдную Венеру, которая ничего не выиграла-бы и отъ болѣе яркаго освѣщенія. Однако, и этого слабаго свѣта было достаточно, чтобы обратить вниманіе прохожихъ на пучекъ вѣтокъ, давно уже высохшихъ и торчавшихъ надъ косякомъ входной двери.

Войдя въ низкую дверь и спустившись по нѣсколькимъ камнямъ, замѣнявшимъ собою ступеньки, посѣтитель проникалъ въ сырую, почернѣвшую отъ дыма комнату. Вдоль стѣнъ тянулись грязныя скамейки съ такими-же грязными столами. Направо горѣлъ каминъ, на которомъ въ висячихъ котлахъ варилась неизмѣнная кровника -- похлебка изъ крупы съ примѣсью свиной крови -- и столь-же неизмѣнные сальника, состава которыхъ никто не осмѣлился-бы опредѣлить.

Надъ каминомъ четыре глиняные болванчика, помѣщенные въ маленькой нишѣ, выдолбленной въ стѣнѣ, изображали собою ларовъ -- домашнихъ боговъ-покровителей. Передъ ними горѣла масляная лампадка и лежало нѣсколько высохшихъ коронъ и букетовъ изъ полевыхъ цвѣтовъ.

На срединѣ потолка висѣла оловянная лампа съ четырьмя рожками, горѣвшими, впрочемъ, такимъ слабымъ свѣтомъ, что они только на-половину освѣщали обширную комнату.

Противъ входной двери была расположена другая дверь, во вторую комнату, немного поменьше первой и нѣсколько почище, а вдоль стѣпокъ какой-то живописецъ, очевидно, не изъ особенно стыдливыхъ, нарисовалъ цѣлый рядъ сценъ, одна непристойнѣе другой.

Около полуночи того самаго дня, когда совершились описанныя нами въ предыдущихъ главахъ событія, таверна "Венеры погребальной" была биткомъ набита посѣтителями. Шумъ и гамъ наполняли не только самый кабакъ, но и грязный переулокъ, въ которомъ онъ находился.

Лутація одноглазая, хозяйка почтеннаго заведенія, съ своей рабыней-негритянкой, черной, какъ смоль, суетилась, чтобы исполнить громкія и одновременныя приказанія своихъ голодныхъ посѣтителей.

Лутація одноглазая -- высокая, краснощокая женщина, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ и уже на половину посѣдѣвшіе волосы, могла-бы быть названа все еще красивой женщиной, еслибъ не одинъ недостатокъ, сильно портившій ея наружность. Это былъ огромный шрамъ, начинавшійся на лбу, пересѣкавшій правый глазъ, совершенно вытекшій, и перерѣзывавшій носъ, которому недоставало одной ноздри. Вслѣдствіе этого-то недостатка Лутація и получила прозвище одноглазой, которое носила уже втеченіи двухъ десятковъ лѣтъ.

Исторія ея шрама отходитъ ко временамъ давно минувшимъ. Лутація была женой нѣкоего Руфинія, легіонера, храбро сражавшагося въ Африкѣ противъ Югурты. Когда Кай Марій побѣдилъ этого даря и съ тріумфомъ вернулся въ Римъ, съ нимъ вмѣстѣ возвратился и Руфипій. Лутація была тогда молода и красива и притомъ по вполнѣ руководствовалась въ вопросахъ супружеской вѣрности правилами двѣнадцати таблицъ. Въ одно прекрасное утро мужъ въ припадкѣ ревности къ жившему неподалеку свинарю (Porcinarius -- мясникъ, коловшій только свиней) выхватилъ изъ ноженъ мечъ и убилъ своего соперника; потомъ, желая запечатлѣть на вѣки въ памяти жены вышеупомянутыя правила двѣнадцати таблицъ, онъ нанесъ ей ударъ, слѣды котораго она носитъ и до сихъ поръ. Онъ думалъ, что убилъ ее, и, опасаясь, чтобы квесторы не притянули его къ отвѣтственности -- не за жену, разумѣется, а за свинаря -- онъ счелъ за лучшее бѣжать въ ту-же ночь и погибнуть на глазахъ своего обожаемаго вождя Кая Марія въ достопамятной битвѣ при Секстійскихъ Водахъ, гдѣ знаменитый арпинскій крестьянинъ разбилъ на голову орды тевтоновъ и тѣмъ спасъ Римъ.

Оправившись послѣ многихъ мѣсяцевъ болѣзни отъ своей ужасной раны, Лутація рѣшилась нанять на кое-какія сбереженія таверну и черезъ нѣсколько лѣтъ она пріобрѣла ее въ собственность.

Несмотря на свое уродство, Лутація, благодаря своей бойкости и веселости, возбуждала не одну нѣжную страсть среди своихъ посѣтителей, которые не разъ ломали другъ другу ребра изъ-за кривой прелестницы. Надо, впрочемъ, прибавить, что посѣтителями таверны были исключительно подонки римской черни. Тутъ были могильщики, гладіаторы, комедіянты и скоморохи низшаго сорта, нищіе, фальшивые калѣки и публичныя женщины. Лутація одноглазая не была вовсе брезглива. Къ тому-же добрая женщина замѣтила, что сестерціи бѣдняка и мошенника ничѣмъ не отличаются отъ сестерцій богатаго патриція и честнаго гражданина.

-- Ахъ, чтобъ тебѣ провалиться въ тартарары! закричалъ громовымъ голосомъ старый гладіаторъ, весь покрытый рубцами.-- Когда-же, наконецъ, эта старая вѣдьма Лутація подастъ намъ свои сальники?

-- Держу пари на сестерцій, что Лувоній принесъ ей съ эсквилинскаго поля кусокъ мяса, оставшійся отъ вороновъ, и она теперь никакъ не можетъ доварить его, воскликнулъ нищій, сидѣвшій рядомъ съ старымъ гладіаторомъ.

Громкій хохотъ былъ отвѣтомъ на эту отвратительную шутку; Лувоній -- высокій и толстый могильщикъ съ краснымъ угреватымъ лицомъ, нашелъ, однако, эту шутку по по вкусу.

-- Какъ честный могильщикъ, прошу тебя, Лутація, положить въ сальникъ Веленія (такъ звали нищаго) кусокъ того мяса, что онъ привязываетъ себѣ къ груди, чтобъ показать, будто у него тамъ рапы, и тѣмъ тронуть сердца слишкомъ довѣрчивыхъ гражданъ.

Новый взрывъ хохота раздался въ кабакѣ.

-- Еслибъ Юпитеръ не былъ сопливымъ лѣнтяемъ, то онъ навѣрное испепелилъ-бы своей молніей вонючую кучу навоза, которой имя Лувеній, сказалъ раздраженный этимъ смѣхомъ нищій.

-- Клянусь чернымъ скипетромъ Плутона, что я надѣлаю на твоей паскудной рожѣ такихъ ранъ, что ты не даромъ будешь умолять о состраданіи, въ бѣшенствѣ вскричалъ могильщикъ.

-- А ну, подойди, подойди-ка, хвастунишка, оралъ нищій, въ свою очередь поднимаясь съ мѣста и сжимая кулаки.

-- Да перестаньте вы, старыя клячи! закричалъ на Нихъ Кай Тауривій, атлетъ изъ цирка,-- не то я схвачу васъ обоихъ за шиворотъ и такъ стукну головами, что у васъ мозги повыскакиваютъ!

Неизвѣстно, чѣмъ кончилась-бы ссора, но, къ счастью, въ эту самую минуту Лутація одноглазая и ея рабыня, негритянка Асуръ, поставили на столъ два огромныя блюда съ сальниками.

Двѣ наиболѣе многочисленныя кучки съ жадностью накинулись на нихъ и принялись уписывать за обѣ щеки. Сальники были признаны восхитительными.

Тѣмъ временемъ въ остальныхъ кучкахъ, еще дожидавшихся своей очереди, среди стука бросаемыхъ на столъ игральныхъ костей и самыхъ площадныхъ ругательствъ, продолжались разговоры все на одну и ту-же тему: о гладіаторскихъ играхъ этого дня. Тѣ, которые въ качествѣ свободныхъ гражданъ имѣли счастье присутствовать въ циркѣ, разсказывали про нихъ чудеса тѣмъ, которые, будучи несвободными, не имѣли права посѣщать цирка.

Всѣ превозносили до небесъ мужество и силу Спартака.

Тѣмъ временемъ Лутація подала кровянку другимъ посѣтителямъ, такъ-что на нѣкоторое время въ кабакѣ прекратились всякіе разговоры.

Первымъ нарушилъ молчаніе старый гладіаторъ.

-- Двадцать два года сражаюсь я въ разныхъ циркахъ, сказалъ онъ.-- Вся кожа у меня пробуравлена, точно рѣшето. Можете повѣрить, что я видывалъ виды. Ну, такъ я скажу вамъ, что во всѣ эти двадцать два года я не видалъ такого сильнаго человѣка и такого искуснаго фехтовальщика, какъ этотъ непобѣдимый Спартакъ.

-- Если-бы онъ родился римляниномъ, замѣтилъ покровительственнымъ тономъ атлетъ Кай Тауривій, по происхожденію римлянинъ,-- то изъ него навѣрное вышелъ-бы замѣчательный полководецъ.

-- Какъ жаль, что онъ варваръ! съ гримасой сказалъ Эмилій Варинъ, красивый молодой человѣкъ, лѣтъ двадцати, мимическій актеръ по професіи, за лицѣ котораго виднѣлись слѣды развратной жизни и показывались признаки преждевременной старости.

-- А все-таки онъ родился въ сорочкѣ, этотъ Спартакъ! воскликнулъ старый африканскій ветеранъ, хромавшій на одну ногу и имѣвшій на лицѣ широкій шрамъ отъ кривой нумидійской сабли.-- Дезертиръ -- и получилъ свободу! Такого событія не увидишь каждый день. Да... Нужно признаться, что Сулла былъ на этотъ разъ въ самомъ лучшемъ расположеніи духа, какое бываетъ у него много, много -- разъ въ году.

-- Каково-то было ланисту Аціону! замѣтилъ старый гладіаторъ.

-- Ха, ха, ха! Онъ во все горло кричалъ, что его обокрали, ограбили, зарѣзали.

-- Однако, ему щедро заплатили за его товаръ.

-- И товаръ, нужно сказать правду, былъ хорошій.

-- Не спорю. Но двѣсти двадцать тысячъ сестерцій -- штука тоже недурная.

-- Еще-бы не хорошая!

-- Да еще какая хорошая!

-- Клянусь Геркулесомъ, воскликнулъ атлетъ,-- если-бы они достались мнѣ, я съумѣлъ-бы распорядиться ими такъ, что сами боги позавидовали-бы мнѣ...

-- Ты! вскричало нѣсколько голосовъ.-- А мы? Ты думаешь, что мы не знали-бы, что съ ними дѣлать?

-- Но всѣ умѣютъ накоплять богатства, а тратить ихъ умѣетъ всякій, отвѣчалъ Тауривій.

-- Ужь не хочешь-ли ты сказать, что Суллѣ трудно достались всѣ его несмѣтныя сокровища?

-- А что-же? Развѣ ему все само въ руки плыло?

-- Первыя богатства получилъ онъ отъ женщины -- Никополисъ...

-- Которая, будучи уже пожилыхъ лѣтъ, влюбилась въ него, когда онъ былъ еще молодъ, и если не красивъ, то все-же не такъ безобразенъ, какъ теперь...

-- И она-то, умирая, оставила ему въ наслѣдство всѣ свои богатства {Плутархъ, Жизнь Суллы.}.

-- А въ первое время, говорятъ, онъ былъ очень бѣденъ.

-- Да, бѣденъ, и я зналъ гражданина, у котораго онъ жилъ нѣсколько лѣтъ нахлѣбникомъ, платя по три тысячи сестерцій въ годъ {Триста рублей на наши деньги.}, сказалъ африканскій ветеранъ.

-- А потомъ въ войну съ Митридатомъ и при взятіи Афинъ онъ съумѣлъ захватить себѣ львиную долю.

-- А конскрипціи? Кто повѣритъ, что всѣ богатства семнадцати консуларовъ, трехсотъ сенаторовъ, тысячи шестисотъ всадниковъ и семидесяти тысячъ гражданъ {Плутархъ, Жизнь Суллы.}, зарѣзанныхъ по его приказанію, достались цѣликомъ казнѣ? Что ему не перепало отъ нихъ ни крошечки?

-- О, хотѣлось-бы мнѣ имѣть хоть капельку того, что перепало ему отъ конскрипцій!

-- А все-таки, замѣтилъ Эмилій Варинъ, получившій въ молодости нѣкоторое образованіе и находившійся сегодня въ философскомъ настроеніи,-- а все-таки этотъ человѣкъ, сдѣлавшійся изъ бѣдняка богачемъ и изъ ничтожества -- диктаторомъ Рима и владыкою вселенной, которому воздвигаются золотыя статуи,-- этотъ всемогущій человѣкъ страдаетъ неизлечимой болѣзнью, противъ которой безсильны всѣ лекарства и все золото...

Это размышленіе произвело глубокое впечатлѣніе на всѣхъ присутствующихъ.

-- Правда, правда! воскликнуло нѣсколько голосовъ.

-- И по дѣломъ ему! вскричалъ хромой ветеранъ, который, въ качествѣ стараго соратника Кая Марія, глубоко ненавидѣлъ Суллу.-- По дѣломъ этому свирѣпому чудовищу! Это ему отзывается кровь шести тысячъ самнитовъ, которые сдались съ условіемъ, что имъ будетъ сохранена жизнь, и которыхъ онъ велѣлъ запереть въ циркѣ и перестрѣлять изъ луковъ.

-- А когда крики несчастныхъ долетѣли до сенаторовъ, собравшихся въ куріи Остиліи, и они съ ужасомъ вскочили съ своихъ мѣстъ, Сулла, находившійся между ними, хладнокровно сказалъ: не смущайтесь, достопочтенные отцы. Это наказываютъ по моему приказанію нѣсколькихъ негодяевъ. Продолжайте ваше засѣданіе {Апіанъ Александръ, I, 94; Плутархъ, Жизнь Суллы; Луцій Флоръ, III.}.

-- А въ Пренестѣ, гдѣ онъ приказалъ перерѣзать всѣхъ гражданъ, числомъ до двѣнадцати тысячъ, безъ различія пола, и возраста, пощадивъ только одного человѣка -- своего хозяина {Тамъ-же.}!

-- А Сульмона, Сполето, Терни, Флоренція, которыя онъ приказалъ срыть до основанія за то, что онѣ держали сторону Марія!

-- Эй, ребята! крикнула въ это время Лутація, помѣшивая одинъ изъ своихъ котловъ, -- вы, кажется, браните диктатора Суллу? Предупреждаю васъ, что я по позволю у себя въ домѣ поносить имя величайшаго изъ римлянъ, и потому прошу васъ держать языкъ за зубами.

-- Ахъ, ты проклятая вѣдьма! вскричалъ старый африканскій ветеранъ.-- И она тоже сулліанка!

-- Послушай, Мецій, будь повѣжливѣе съ нашей дорогой Лутаціей! крикнулъ могильщикъ Лувеній.

-- Какъ, могильщикъ вздумалъ учить стараго солдата! воскликнулъ съ негодованіемъ Медіа.

Новая ссора готова была вспыхнуть, по она потухла въ самомъ началѣ, потому что на дворѣ раздался дикій хоръ пискливыхъ женскихъ голосовъ, собиравшихся затянуть какую-то пѣсню.

-- Это Эренія, сказало нѣсколько человѣкъ.

-- Лучила!

-- Діана!

Всѣ взгляды обратились ко входной двери, откуда черезъ нѣсколько минутъ съ визгомъ и смѣхомъ вошло пять женщинъ, въ высоко подобранныхъ платьяхъ, съ обнаженными до неприличія плечами. Безстыдными шутками отвѣчали онѣ на громкія привѣтствія, встрѣтившія ихъ при появленіи. Не будемъ останавливаться на грязныхъ сценахъ, вызванныхъ появленіемъ этихъ горемыкъ. Обратимъ лучше вниманіе на хлопоты одноглазой Лутаціи и ея черной рабыни Асуръ. Онѣ накрыли отдѣльный столъ въ маленькой комнатѣ, поставили на него нѣсколько блюдъ и съ безпокойствомъ осматривали, не забыли-ли онѣ чего-нибудь. Очевидно, Лутація ждала какихъ-то важныхъ гостей.

-- Кого это ты поджидаешь сегодня? спросилъ нищій Веланій.-- Для кого жаришь этихъ кошекъ, которыхъ подашь потомъ за кроликовъ?

-- Можетъ быть, у тебя ужинаетъ сегодня Маркъ Крассъ?

-- Нѣтъ, вѣроятно, Помпей Великій!

Хохотъ и шутки не успѣли еще смолкнуть, какъ на порогѣ показался мужчина, котораго, несмотря на его волосы съ просѣдью, все еще можно было назвать красавцемъ.

-- Требоній!

-- Будь здоровъ, Требоній!

-- Добро пожаловать, Требоній! воскликнуло нѣсколько голосовъ разомъ.

Требоній былъ ланистъ, закрывшій свою гладіаторскую школу нѣсколько лѣтъ тому назадъ и жившій теперь на деньги, накопленныя этимъ доходнымъ ремесломъ. Однако, привычка и любовь къ обществу гладіаторовъ постоянно влекли его въ ихъ среду и его каждый вечеръ можно было встрѣтить въ одномъ изъ кабаковъ Эсквилина или Субуры, гдѣ постоянно толпились эти несчастные.

Поговаривали, однако, что Требоній пользуется своей популярностью и своими связями среди гладіаторовъ для того, чтобы, по примѣру нѣкоторыхъ своихъ собратьевъ, употреблять толпы гладіаторовъ для возбужденія гражданскихъ смутъ. Разсказывалось, что у него подъ рукою всегда готовы цѣлые легіоны этихъ головорѣзовъ и онъ занималъ ими въ случаѣ надобности форумъ или комиціи, когда разбиралось какое-нибудь важное дѣло или совершались выборы и нужно было напугать судей, произвести безпорядокъ или даже пустить въ ходъ кулаки.

Какъ-бы то ни было, Требоній былъ другомъ и покровителемъ гладіаторовъ и потому, по окончаніи зрѣлищъ въ циркѣ, онъ встрѣтилъ Спартака у входа, сталъ поздравлять, обнимать и цѣловать его и увелъ съ собой въ таверну "Венеры погребальной".

Итакъ, Требоній вошелъ въ комнату въ сопровожденіи Спартака и восьми или десяти другихъ гладіаторовъ.

Спартакъ былъ одѣтъ еще въ ту самую пурпурную тунику, въ которой онъ сражался въ циркѣ.

Невозможно описать энтузіазма, съ какимъ былъ онъ встрѣченъ своими собратьями. Бывшіе въ циркѣ съ гордостью показывали своимъ товарищамъ счастливаго и доблестнаго героя дня, о которомъ говорилъ весь Римъ.

-- Милости просимъ, прекрасный гладіаторъ, воскликнула Нутація.-- Я счастлива, что меня посѣтилъ такой доблестный и знаменитый мужъ.

Затѣмъ, обращаясь къ Требонію, она прибавила:

-- Иди, или сюда, вотъ въ эту комнату. Я приготовила тебѣ такой ужинъ, какой бываетъ только у Марка Красса.

-- Посмотримъ, посмотримъ! сказалъ Требоній, хлопнувъ ее по плечу.-- А пока подай намъ амфору фалернскаго, да только скажи, какое оно у тебя? Старое?

-- О, боги-покровители! вскричала Лутація, -- онъ спрашиваетъ меня: старо-ли мое фалернское! Старое-ли! Да ему пятнадцать лѣтъ. Розлито въ консульство Кая Целія и Луція Энобарба {Древніе римляне, разливъ вино въ амфоры, надписывали на печати имена консуловъ, во время которыхъ совершено разливаніе.}.

Вино, дѣйствительно, оказалось хорошимъ; ужинъ тоже былъ недуренъ. Неудивительно поэтому, что разгулъ былъ полный. Только одинъ Спартакъ, котораго всѣ превозносили и угощали, вслѣдствіе-ли такого множества ощущеній, испытанныхъ втеченіи этого дня, или вслѣдствіе глубокой радости по поводу возвращенной свободы,-- только онъ одинъ былъ грустенъ, ѣлъ неохотно и вовсе не смѣялся.

-- Клянусь Геркулесомъ, я не понимаю тебя, Спартакъ, сказалъ, наконецъ, Требоній, собиравшійся было налить ему стаканъ и замѣтившій, что онъ еще полонъ.-- Что съ тобой? Ты сегодня вовсе не пьешь?

-- Отчего ты такъ печаленъ? спросилъ его, въ свою очередь, одинъ изъ гостей.

-- Глядя на тебя, Спартакъ, замѣтилъ гладіаторъ, въ которомъ по акценту можно было узнать самнита,-- можно подумать, что ты сидишь не на пиру друзей, празднующихъ твое освобожденіе, а на поминкахъ родной матери,

-- Матери! воскликнулъ Спартакъ, весь вздрогнувъ при этомъ словѣ. Голова его опустилась еще ниже отъ тяжелыхъ думъ, лицо сдѣлалось еще мрачнѣе.

Тогда Требоній, вставъ съ своего мѣста, провозгласилъ:

-- Пью за свободу!

-- За свободу! воскликнули, сверкая глазами, несчастные гладіаторы, вставъ съ своихъ мѣстъ и высоко поднявъ стаканы.

-- Счастливъ ты, Спартакъ, что получилъ ее при жизни, сказалъ тихимъ голосомъ молодой гладіаторъ съ бѣлокурыми, какъ ленъ, волосами; -- насъ-же освободитъ одна могила.

При первомъ крикѣ "свобода" лицо Спартака мгновенно просвѣтлѣло. Онъ всталъ во весь ростъ и, поднявъ стаканъ, тоже воскликнулъ громкимъ, звучнымъ голосомъ:

-- За свободу!

Но слова бѣлокураго гладіатора, вырвавшіяся какъ стонъ изъ наболѣвшей груди, заставили снова омрачиться его чело. Онъ не допилъ своего стакана. Голова его упала на грудь, и онъ стоялъ, погруженный въ свои печальныя думы.

Нѣсколько мгновеній въ комнатѣ царствовала глубокая тишина. Глаза десяти гладіаторовъ были устремлены на Спартака съ выраженіемъ зависти и энтузіазма, радости и сожалѣнія.

Молчаніе это нарушилъ самъ Спартакъ. Совершенно забывъ, гдѣ онъ, онъ началъ сперва тихо, потомъ громче напѣвать одну гладіаторскую пѣсню, которая часто раздавалась въ школѣ Аціона въ часы отдыха.

"Онъ родился вольнымъ, какъ соколъ, летающій подъ облаками; онъ былъ могучъ, какъ левъ аравійской пустыни. Потомъ нагрянули чужеземцы и сковали желѣзомъ его богатырскія руки и въ цѣпяхъ повезли его далеко, далеко! И вотъ не за родину, не за домъ и семью, а на забаву свирѣпой толпы сражается и умираетъ несчастный гладіаторъ!"

-- Наша пѣсня! радостно пробормотали многіе изъ гостей.

Лицо Спартака просіяло. Но, желая скрыть свою радость отъ Требонія, внимательно смотрѣвшаго ему въ лицо, онъ небрежно спросилъ своихъ товарищей:

-- Изъ какой вы школы?

-- Изъ школы ланиста Юлія Рабеція.

Тогда Спартакъ, обернувшись къ входной двери, проговорилъ, какъ-бы обращаясь къ входившей въ то время рабынѣ:

-- Свѣта!

Гладіаторы обмѣнялись быстрымъ взглядомъ, и бѣлокурый молодой человѣкъ, какъ-бы продолжая начатый разговоръ, разсѣянно сказалъ:

-- И свободы! Ея уже никто не отниметъ у тебя, могучій Спартакъ!

Теперь уже самъ Спартакъ обмѣнялся выразительнымъ взглядомъ съ бѣлокурымъ гладіаторомъ, сидѣвшимъ противъ него.

Но въ ту самую минуту, когда Спартакъ хотѣлъ что-то сказать, дверь отворилась и чей-то сильный голосъ проговорилъ:

-- Ты вполнѣ заслужилъ свободу, непобѣдимый Спартакъ!

Глаза всѣхъ устремились на дверь, въ которой неподвижно стояла мужественная фигура, закутанная въ широкую темную пенулу. Это былъ Луцій Катилина.

-- Катилина! воскликнулъ Требоній, идя ему навстрѣчу. Низко кланяясь и прикладывая, по римскому обычаю, руку къ губамъ, онъ прибавилъ:

-- Привѣтъ тебѣ, великій Катилина. Кого изъ боговъ благодарить намъ за честь, которую оказалъ ты намъ своимъ посѣщеніемъ?

-- Мнѣ нужно было тебя видѣть, Требоній, сказалъ Катилина и тотчасъ-же прибавилъ, обращаясь къ Спартаку:

-- А также и тебя.

Услыхавъ грозное имя Катилины, извѣстнаго всему Риму своей жестокостью, своими убійствами и своей храбростью, гладіаторы переглянулись, смущенные и даже, нужно признаться, испуганные.

-- Меня?.. съ удивленіемъ спросилъ Спартакъ.

-- Да, тебя, спокойно отвѣчалъ Катилина, садясь на табуретку и знакомъ приглашая сѣсть всѣхъ присутствующихъ.

-- Я не ожидалъ встрѣтить тебя здѣсь, по былъ почти увѣренъ что найду Требонія и онъ скажетъ мнѣ, гдѣ могу я увидѣть тебя, безстрашный мужъ.

Спартакъ все съ большимъ и большимъ изумленіемъ смотрѣлъ на Катилину.

-- Тебѣ дали свободу, продолжалъ патрицій,-- которую ты пріобрѣлъ цѣною твоей крови и мужества. Но у тебя нѣтъ денегъ, чтобы воспользоваться ею. А такъ-какъ, благодаря твоей храбрости и искуству, я выигралъ сегодня у Кнея Долабелы десять тысячъ сестерцій, то я и хотѣлъ повидать тебя, чтобы отдать тебѣ половину моего выигрыша, которая принадлежитъ тебѣ по праву, потому что если я рисковалъ деньгами, то ты впродолженіи двухъ часовъ рисковалъ каждую минуту жизнью.

Общее одобреніе привѣтствовало слова благороднаго патриція, который не только унизился до разговора съ презрѣнными гладіаторами, но и цѣнилъ ихъ доблести, готовъ былъ протянуть имъ руку помощи.

Спартакъ, все еще не совсѣмъ освободившійся отъ нѣкоторой подозрительности, былъ невольно тронутъ заботливостью такого знатнаго патриція, тѣмъ болѣе, что ему никогда не приходилось встрѣчать въ людяхъ подобныя чувства.

-- Благодарю тебя отъ души, благородный Катилина, сказалъ онъ,-- за твое великодушное предложеніе. Но не могу и не имѣю права принять твоего подарка. Я буду учителемъ гимнастики и фехтованія въ школѣ моего бывшаго хозяина, и этого пока для меня довольно.

Катилина наклонился къ уху Спартака и чуть слышно прошепталъ:

-- Я тоже страдаю подъ гнетомъ олигарховъ; я тоже рабъ этого презрѣннаго и жалкаго римскаго общества; я -- гладіаторъ въ средѣ патриціевъ и я тоже хочу свѣта и свободы...

Спартакъ вздрогнулъ и съ ужасомъ отшатнулся, вопросительно глядя за своего страшнаго собесѣдника.

-- Я все знаю, продолжалъ тотъ... и я съ вами за одно

Затѣмъ, возвысивъ нѣсколько голосъ, онъ прибавилъ:

-- Итакъ, не откажись-же взять эти пять тысячъ сестерцій. Повторяю: я не дарю ихъ тебѣ, онѣ принадлежатъ тебѣ по праву, какъ часть вашей общей добычи.

Тѣмъ временемъ, покуда всѣ присутствующіе превозносили до небесъ щедрость и великодушіе Катилины, онъ взялъ Спартака за руку и пожалъ ее какимъ-то- особеннымъ образомъ, такъ что тотъ вздрогнулъ.

-- Ну, теперь вѣришь, что я все знаю? спросилъ онъ вполголоса.

Спартакъ былъ совершенно ошеломленъ. Онъ никакъ не могъ понять, какимъ образомъ Катилинѣ стали извѣстны нѣкоторыя таинственныя слова и таинственные знаки. Тѣмъ не менѣе было совершенно очевидно, что онъ знаетъ ихъ. Гладіаторъ отвѣтилъ на рукопожатіе патриція и, взявъ изъ его рукъ кошелекъ съ деньгами, положилъ его за пазуху и сказалъ:

-- Я не могу достойно поблагодарить тебя сегодня, потому что слишкомъ тронутъ твоимъ щедрымъ подаркомъ. Если позволишь, я приду въ тебѣ завтра вечеромъ, чтобъ выразить тебѣ всю мою признательность.

Взглядъ Спартака дополнялъ то, чего не досказывали его слова. Катилина понялъ и въ знакъ согласія кивнулъ головой.

-- Въ моемъ домѣ, отвѣчалъ онъ,-- Спартакъ будетъ всегда желаннымъ гостемъ.

-- Ну, а теперь, обратился онъ въ Требонію и прочимъ гладіаторамъ, -- выпьемъ по стакану фалернскаго, если только въ этой трущобѣ можно найти доброе фалернское.

-- Если такая бѣдная лачужка, какъ моя, удостоилась чести видѣть въ своихъ скромныхъ стѣнахъ такого знаменитаго патриція, какъ ты, Катилина, то какъ не найтись въ ней амфорѣ фалернскаго, достойнаго стола самого Юпитера!

Съ этими словами Лутація низко поклонилась Катилинѣ и вышла изъ комнаты.

-- Теперь мнѣ нужно сказать тебѣ дна слова, обратился Катилина къ Требонію.

-- Я весь къ твоимъ услугамъ, отвѣчалъ тотъ.

Въ то время, какъ гладіаторы молча смотрѣли на грознаго патриція, обмѣниваясь отъ времени до времени краткими замѣчаніями о его необыкновенномъ тѣлосложеніи и страшной силѣ, которая должна была заключаться въ его могучихъ рукахъ съ рѣзко очерченными, узловатыми мускулами, Катилина вполголоса разсказывалъ что-то Требонію.

-- Знаю, знаю, сказалъ послѣдній; это серебряникъ Эзофоръ, лавка котораго на углу Священной улицы, неподалеку отъ куріи Остиліи.

-- Тотъ самый. Ты отправишься къ нему, какъ-будто до собственному влеченію, и намекнешь ему, понимаешь, какъ-нибудь туманно, что ему грозитъ большая опасность, если онъ не откажется отъ своего намѣренія требовать отъ меня немедленнаго возвращенія пятисотъ тысячъ сестерцій, которыя я ему задолжалъ.

-- Понимаю, понимаю,

-- Ты ему скажешь, что, вращаясь между гладіаторами, ты нечаянно подслушалъ, что нѣсколько молодыхъ патриціевъ, моихъ пріятелей, набрали, разумѣется, безъ моего вѣдома, толпу гладіаторовъ, чтобъ сыграть съ нимъ какую-то скверную штуку.

-- Понимаю, понимаю, и будь увѣренъ, благородный Катилина, что я все исполню какъ нельзя лучше.

Тѣмъ временемъ Лутація принесла фалернское и розлила его по чашамъ. Всѣ нашли вино превосходнымъ, хотя и не особенно старымъ.

-- Что скажешь, великій Катилина? спросила Лутація.

-- Недурно.

-- Розлито въ консульство Луція Филипа и Секстія Юлія Цезаря.

-- Неужели! воскликнулъ Катилина, погрузившійся при имени этихъ консуловъ въ глубокую задумчивость. Устремивъ глаза въ землю и машинально вертя въ рукахъ оловянную вилку, онъ долго стоялъ молчаливый и неподвижный среди безмолвныхъ гостей.

Очевидно, какая-то ужасная буря должна была происходить въ его душѣ, потому что отъ времени до времени глаза его вспыхивали какимъ-то кровавымъ блескомъ, руки вздрагивали, всѣ мускулы лица нервно подергивались и жила, пересѣкавшая его лобъ, наливалась кровью и разбухала какъ веревка.

Безъ сомнѣнія, этотъ человѣкъ отъ природы былъ чрезвычайно искрененъ и прямодушенъ, потому что, несмотря даже на все свое желаніе, онъ не могъ скрыть необузданныхъ страстей, волновавшихъ его грудь, и онѣ, какъ въ зеркалѣ, отражались на его рѣзкомъ, выразительномъ и подвижномъ лицѣ.

-- О чемъ ты думаешь? Вѣрно о чемъ-нибудь очень печальномъ? спросилъ его, наконецъ, Требоній, когда Катилина испустилъ вздохъ, похожій скорѣе на рычаніе льва.

-- Я думалъ, отвѣчалъ Катилина, не поднимая глазъ,-- о томъ, что въ тотъ самый годъ, когда было налито въ эту амфору фалернское вино, былъ предательски убитъ подъ портикомъ собственнаго дома трибунъ Ливій Друзъ, подобно тому, какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ былъ убитъ трибунъ Луцій Сатурнинъ или какъ были убиты Тиверіи и Кай Гракхи, эти благороднѣйшіе изъ сыновъ республики! И всѣ они погибли за то, что слишкомъ горячо любили свое отечество и его обездоленныхъ дѣтей; всѣ они погибли отъ той-же руки,-- отъ руки подлыхъ оптиматовъ!

Затѣмъ послѣ минутной паузы онъ воскликнулъ:

-- Неужели навсегда суждено погибать лучшимъ изъ нашихъ гражданъ, поднимающихъ благородный голосъ за угнетенныхъ и срывающихъ маску съ тираніи и гнуснаго лицемѣрія? Неужели олигархи вѣчно будутъ держать насъ во мракѣ и рабствѣ?

-- Нѣтъ! громовымъ голосомъ крикнулъ Спартакъ, гнѣвно сверкнувъ глазами и стукнувъ кулакомъ по столу.

Но замѣтивъ, что Катилина вскинулъ на него испытующій взглядъ, онъ тотчасъ-же опомнился и сказалъ болѣе спокойно:

-- Нѣтъ, я думаю, что великіе боги не могли установить такой ужасной несправедливости.

Снова воцарилось молчаніе.

Его прервалъ Катилина.

-- Бѣдный Друзъ, началъ онъ голосомъ, полнымъ состраданія.-- Онъ былъ молодъ, смѣлъ, какъ левъ, и довѣрчивъ, какъ ребенокъ. И этимъ-то воспользовались враги его, чтобы измѣннически погубить его {Верри, I, 3.}.

-- Я тоже пошло его, сказалъ Требоній.-- Я былъ на форумѣ, когда онъ, обращаясь къ сенаторамъ, сказалъ имъ: "вы все отняли отъ народа, что только можно было отнять. Вы ничего не оставили ему, кромѣ свѣта и воздуха, по и ихъ вы не дали-бы ему, если-бы это было въ вашей власти" {Великій Патроклъ, II, 57.}.

И самымъ злѣйшимъ изъ его враговъ былъ консулъ Луцій Филиппъ, противъ котораго народъ однажды возмутился и разорвалъ-бы его въ куски, если-бы самъ Друзъ не спасъ его, уведя въ тюрьму.

-- А все таки Филиппу успѣли намять бока и расквасить носъ, такъ что кровь ручьемъ текла но его бородѣ.

-- Говорятъ, что Друзъ при этомъ вскричалъ: -- Это не кровъ, а сокъ изъ подъ куропатокъ, намекая на постыдное обжорство Филиппа {Луцій Флоръ, III, 17.}.

Въ то время, какъ этотъ разговоръ происходилъ въ маленькой комнатѣ, въ большой раздавались буйные и непристойные крики, которые все росли и росли по мѣрѣ того, какъ осушались амфоры съ виномъ.

Вдругъ Катилина и его товарищи услышали крикъ, повторенный почти хоромъ:

-- А, Родопея, Родопея!

При этомъ имени Спартакъ весь вздрогнулъ. Онъ вспомнилъ свою Фракію, свои горы, свой домъ, свою бѣдную семью! Сколько горькихъ воспоминаній, сколько разрушенныхъ надеждъ!

-- Добро пожаловать, добро пожаловать, прелестная Родопея! кричало нѣсколько голосовъ.

-- На, выпей! Вѣдь ты за этимъ пришла, сказалъ могильщикъ, наливая ей стаканъ. Всѣ окружили дѣвушку. Она была дѣйствительно очень хороша собой. Ей было не болѣе двадцати лѣтъ. Правильное розовое личико свѣтилось парою прелестныхъ голубыхъ глазъ; длинныя бѣлокурыя косы раскидывались по плечамъ и вокругъ ея стройнаго стана. Она была одѣта въ голубую тунику, обшитую серебряной бахромой; на рукахъ блестѣли серебряные браслеты. Тонкая вуаль, тоже голубого цвѣта, повязывала ея голову, закрывая до половины лобъ. По всей ея наружности можно было догадаться, что она не римлянка, но рабыня. А костюмъ ясно обличалъ, какимъ ремесломъ, быть можетъ, противъ своей воли, должна заниматься несчастная.

Насколько можно было заключить по чрезвычайно ласковому и довольно скромному обращенію съ ней даже грубыхъ и развращенныхъ посѣтителей таверны "Венеры погребальной", эта дѣвушка должна была обладать необыкновенной привлекательностью и стоять гораздо выше своего ужаснаго положенія. Нельзя было сомнѣваться также и въ томъ, что, несмотря на свою притворную веселость, она была несчастна.

Въ трущобу Лутаціи она попала въ первый разъ нѣсколько мѣсяцевъ тому, назадъ, убѣжавъ, вся избитая и окровавленная, отъ своего хозяина, ремесломъ сводника. Здѣсь ее обласкали, дали глотокъ вида, и съ тѣхъ поръ каждые два-три дня она непремѣнно заходила къ Лутаціи, гдѣ отдыхала отъ той адской жизни, какую заставлялъ ее вести ея подлый патронъ. Она съумѣла своимъ милымъ личикомъ и ласковыми, но скромными манерами смягчить сердца, даже грубыхъ завсегдатаевъ Венеры погребальной, которые обращались съ ней отечески-покровительственно.

Родопея сидѣла рядомъ съ Лутаціей и прихлебывала изъ стакана вино, поданное ей друзьями, и шумъ, вызванный ея приходомъ, начиналъ уже утихать, какъ вдругъ въ противоположномъ углу комнаты началъ подниматься шумъ совсѣмъ иного рода, грозившій самыми серьезными послѣдствіями.

Тамъ могильщикъ Лувеній, его товарищъ по имени Арезій и нищій Веленій, расхрабрившись подъ вліяніемъ винныхъ паровъ, начали бранить на чемъ свѣтъ стоитъ всѣхъ вообще патриціевъ и въ частности Катилину, присутствіе котораго въ кабакѣ ни для кого не составляло болѣе тайны. Несмотря на всѣ усилія товарищей, унять ихъ не было никакой возможности. Особенно бѣсновался Арезій, верзила, мало чѣмъ уступавшій атлету Каю Тауривію.

-- Нѣтъ, нѣтъ, клянусь Геркулесомъ, вопилъ онъ, -- этимъ піявкамъ, которыя живутъ нашимъ потомъ и кровью, нельзя позволить оскорблять насъ своимъ присутствіемъ въ мѣстахъ, гдѣ только мы и можемъ отдохнуть! Вонъ его!

-- Плевать намъ на этого Катилину, на этого пса Суллы! Какъ онъ смѣетъ являться сюда, чтобы издѣваться надъ нашей нищетой и униженіемъ?!

Такъ говорилъ съ пѣной у рта Лувеній, стараясь высвободиться изъ рукъ атлета, крѣпко державшаго его, чтобы не дать броситься въ комнату, гдѣ ожидали Катилина и его товарищи.

-- Да перестанешь-ли ты, проклятый пьяница! говорилъ Тауривій.-- Зачѣмъ ты задѣваешь тѣхъ, кто тебя не трогаетъ? Развѣ ты не видишь, что съ нимъ десять или двѣнадцать человѣкъ гладіаторовъ, которые превратятъ тебя въ мѣсиво, старую клячу!

-- Плевать на гладіаторовъ! кричалъ въ свою очередь, какъ бѣсноватый, Эмилій Варинъ.-- Вы, римскіе граждане, испугались презрѣнныхъ гладіаторовъ, годныхъ только на то, чтобъ рѣзать другъ друга для нашего удовольствія? Прогнать этого скота въ пурпурной тогѣ!

-- Пускай онъ убирается на свой Палатинъ! кричалъ Веленій.

-- Пусть убирается хоть въ преисподнюю, лишь-бы вонъ отсюда!

-- Вонъ, вонъ оптиматовъ, вонъ Катилину! крикнуло разомъ восемь или десять голосовъ.

Услыхавъ этотъ крикъ, Катилина вскочилъ съ своего мѣста и съ налитыми кровью глазами загородилъ собой входную дверь, не пропуская гладіаторовъ, хотѣвшихъ не допустить его до столкновенія съ этой сволочью. Скрестивъ на груди руки и высоко поднявъ голову, онъ грозно крикнулъ:

-- Эй вы, лягушки, чего расквакались? Какъ вы смѣете осквернять своими устами мое имя? Чего вамъ нужно отъ Катилины, говорите, презрѣнные трусы!

Этотъ возгласъ на минуту смутилъ пьяную компанію. Но вскорѣ раздался чей-то голосъ:

-- Хотимъ, чтобъ ты убрался вонъ отсюда!

-- Ступай себѣ на свой Палатинъ!

-- Или въ гемонію, гдѣ тебѣ какъ-разъ вмѣсто, взвизгнулъ своимъ полуженскимъ голосомъ Эмилій Варинъ.

-- Ну что-жь, прогоните меня отсюда! впередъ! Смѣлѣй, эй вы, сволочь! крикнулъ Катилина, опуская руки, какъ человѣкъ, готовящійся въ борьбѣ.

Нѣсколько минутъ изъ враговъ его никто не шевельнулся.

-- Клянусь всѣми ногами ада, ты не убьешь меня сзади, какъ бѣднаго Гратиціана! крикнулъ, наконецъ, Арезій, бросаясь впередъ.

Но Катилина нанесъ ему такой страшный ударъ кулакомъ въ грудь, что онъ пошатнулся и повалился на руки своихъ товарищей почти въ то-же самое мгновеніе, когда могильщикъ Лувеній, тоже кинувшійся на Катилину, падалъ на сосѣдній столъ, сраженный двумя ударами, полученными по лысому черепу.

Испуганныя женщины прижались въ уголъ и наполняли воздухъ своимъ визгомъ и крикомъ. Голоса бойцовъ, шумъ падающихъ столовъ и скамеекъ и разбиваемой посуды, стоны, брань, проклятія смѣшивались съ голосами Требонія, Спартака и гладіаторовъ, просившихъ Катилину пропустить ихъ впередъ и позволить расправиться съ этими пьяницами.

Тѣмъ временемъ Катилина сильнымъ ударомъ носка въ животъ повергъ на землю нищаго Веленія, который кинулся было на него съ ножомъ.

Толпа отступила, и Катилина, выхвативъ изъ ноженъ короткій мечъ, бросился за нею и началъ сыпать удары плашмя направо и налѣво по головамъ и спинамъ своихъ враговъ.

-- Низкія твари! кричалъ онъ,-- всегда готовыя лизать ноги того, кто топчетъ васъ въ грязь, и оскорблять того, кто снизойдетъ до васъ и протянетъ вамъ руку помощи!

Лишь только Катилина отошелъ отъ двери, Требоній, Спартакъ и всѣ гладіаторы ворвались въ комнату, и въ одно мгновеніе вся пьяная толпа обратилась въ бѣгство, такъ что въ кабакѣ остались только могильщикъ и нищій, лежавшіе безъ чувствъ на полу, и Кай Тауривій, который, не принимая никакого участія въ свалкѣ, стоялъ все время, скрестивъ на груди руки.

-- Трусы! прорычалъ Катилина задыхающимся голосомъ. Затѣмъ обращаясь къ женщинамъ, продолжавшимъ визжать и плакать, онъ крикнулъ:-- Замолчите-ли вы проклятыя плакальщицы! {Женщины, которыхъ нанимали плакать за гробами богатыхъ римлянъ.}

-- На тебѣ! прибавилъ онъ бросая нѣсколько золотыхъ монетъ на конторку Лутаціи, оплакивавшей свою разбитую посуду и неоплоченный ужинъ. Я плачу за всю эту сволочь.

Въ эту минуту Родопея, разсматривавшая Катилину, а потомъ его товарищей, поблѣднѣла какъ полотно и бросилась къ Спартаку.

-- Спартакъ, милый Спартакъ! Ты-ли это? вскрикнула она.

Гладіаторъ взглянулъ на дѣвушку и внѣ себя отъ волненія воскликнулъ:

-- Мирца, сестра моя, возможно-ли?!

Братъ и сестра бросились на шею другъ другу среди всеобщей тишины и удивленія.

Но послѣ перваго изліянія чувствъ Спартакъ вдругъ отшатнулся и, схвативъ сестру за плечи, сталъ осматривать ее съ головы до ногъ. Онъ сдѣлался блѣднѣе смерти и дрожащимъ голосомъ прошепталъ:

-- Но ты... ты стала... О, боги! простоналъ онъ, хватаясь за голову.

-- Я -- рабыня! рыдая говорила несчастная дѣвушка.-- Рабыня негодяя... Понимаешь? Розги, пытки, раскаленное желѣзо. О, Спартакъ, Спартакъ!..

-- Несчастная! проговорилъ со слезами въ голосѣ гладіаторъ, нѣжно прижимая къ груди сестру и покрывая лицо ея поцѣлуями.

Но черезъ минуту, поднявъ кверху полные слезъ глаза и потрясая сжатымъ кулакомъ, онъ крикнулъ:

-- И Юпитеръ существуетъ! И у него есть молніи! Нѣтъ, боги -- пустой мифъ, или они такъ-же несправедливы, какъ и люди.

Мирца рыдала на могучей груди брата.

-- О, пусть будетъ проклята, вскричалъ со стономъ несчастный, пусть будетъ проклята во вѣки вѣковъ, память перваго человѣка, на землѣ, потому что отъ его сѣмени произошло два поколѣнія людей: свободные и рабы!

ГЛАВА IV.

О томъ, что дѣлалъ Спартакъ, получивъ свободу.

Два мѣсяца прошло послѣ событій, описанныхъ въ предыдущихъ главахъ.

Утромъ наканунѣ январьскихъ идъ (12-го января) 676 года сильный сѣверный вѣтеръ дулъ по улицамъ Рима, гоня передъ собой сѣрыя облака, застилавшія все небо.

День былъ сумрачный и тоскливый. Хлопья снѣга носились въ воздухѣ и падали на мостовую, покрывая ее сѣроватой грязью.

Граждане, собравшіеся по своимъ дѣламъ на форумѣ, рѣдко показывались на самой площади, но за то тысячами толпились подъ портиками форума, куріи Остиліи, грекостазіи (дворца посланниковъ), въ особенности-жe базилики Эмилія -- огромнаго крытаго зданія, построеннаго однимъ изъ предковъ нынѣшняго консула Марка Эмилія Лепида.

Среди безчисленной толпы, сновавшей по галереѣ базилики, стоялъ, опершись локтями на мраморныя перила, Спартакъ, смотрѣвшій съ равнодушнымъ видомъ на кишѣвшую передъ нимъ разношерстную толпу.

На немъ была голубая туника, а поверхъ ея темнокрасный греческій палій, застегнутый на правомъ плечѣ небольшой серебряной пряжкой.

Неподалеку отъ него три гражданина горячо о чемъ-то разговаривали между собой.

Двое изъ нихъ -- наши старые знакомцы: это атлетъ Кай Тауривій и мимическій актеръ Эмилій Баринъ. Третій принадлежалъ къ той многочисленной категоріи римскихъ гражданъ, которые, проводя все время въ праздности, жили подачками богатыхъ патриціевъ. За это кліенты, какъ называли этихъ людей, повсюду слѣдовали за своимъ покровителемъ -- на форумъ, въ комиціи, подавая голосъ за кого онъ прикажетъ, аплодируя ему, льстя и надоѣдая вѣчнымъ клянченьемъ подачекъ. Субъектъ, разговаривавшій съ Тауривіемъ и Вариномъ, назывался Апулеемъ Тудертиномъ и былъ кліентомъ Марка Красса.

Разговоръ шелъ объ общественныхъ дѣлахъ, о послѣднемъ процесѣ, о новыхъ актерахъ, пріѣхавшихъ изъ Греціи, и т. п. Но Спартакъ ничего не слышалъ, весь погруженный въ свои печальныя думы.

Послѣ того, какъ онъ встрѣтилъ въ тавернѣ "Венеры погребальной" сестру и узналъ, въ какомъ ужасномъ положеніи она находится, первой мыслью, первой заботой бѣднаго фракійца было вырвать ее изъ рукъ человѣка, подвергавшаго ее такому униженію. Щедрость Катилины, дѣйствовавшаго, впрочемъ, въ этомъ случаѣ не совсѣмъ безкорыстно, и тутъ явилась ему на помощь. Молодой патрицій тотчасъ-же предложилъ ему для выкупа сестры остальныя пять тысячъ сестерцій, выигранныя имъ у Долабелы.

Спартакъ съ благодарностью принялъ эти деньги, обѣщая отдать ихъ при первой возможности, отъ чего Катилина рѣшительно отказался. Онъ тотчасъ-же отправился къ хозяину Мирцы и заявилъ ему о своемъ намѣреніи выкупить сестру. Но хищникъ, узнавъ, что дѣло идетъ о его родной сестрѣ, запросилъ за дѣвушку огромную сумму. Онъ сказалъ, что Мирна стоила ему двадцать пять тысячъ сестерцій, причемъ солгалъ на половину, что она молода, красива, скромна, очень всѣмъ нравится, и, принявъ все это во вниманіе, заявилъ, что дѣвушка представляетъ собою капиталъ, по крайней мѣрѣ, въ пятьдесятъ тысячъ сестерцій и поклялся Меркуріемъ и Венерой, что не отдастъ ее дешевле.

Что почувствовалъ Спартакъ при такомъ заявленіи -- легче вообразить, чѣмъ разсказать. Онъ сталъ просить, умолять негодяя сжалиться надъ нимъ, онъ бросился къ его ногамъ, но извергъ зналъ, что съ нимъ ничего нельзя подѣлать, что законъ на его сторонѣ, и потому оставался непреклоненъ.

Тогда Спартакъ вскочилъ на ноги, схватилъ его за горло и, безъ всякаго сомнѣнія, задушилъ-бы, если-бы не вспомнилъ о своей сестрѣ и о томъ, что, задушивъ хозяина, онъ погибнетъ самъ и ни въ какомъ случаѣ не возвратитъ ей свободы.

Онъ успокоился и выпустилъ изъ рукъ негодяя, который, съ глазами, на половину выскочившими изъ орбитъ, и посинѣлымъ лицомъ, нѣсколько времени не могъ опомниться. Затѣмъ, послѣ нѣкоторой паузы Спартакъ спросилъ его спокойнымъ голосомъ:

-- Такъ ты хочешь... пятьдесятъ тысячъ сестерцій?..

-- Я... не хочу... ничего... убирайся... убирайся къ чорту... или позову... всѣхъ моихъ рабовъ...

-- Прости меня... я погорячился... бѣдность, братская любовь... Послушай, поторгуемся, можетъ мы и сойдемся.

-- Сойтись съ разбойникомъ, который съ первыхъ-же словъ начинаетъ душить! проговорилъ хозяинъ, нѣсколько успокоившись.-- Нѣтъ, нѣтъ, убирайся, ради всѣхъ боговъ!

Однако, мало-по-малу бѣдному фракійцу удалось успокоить его и придти къ соглашенію.

Спартакъ предложилъ ему тотчасъ-же пять тысячъ сестерцій, съ тѣмъ, чтобы онъ поселилъ Мирцу въ отдѣльномъ помѣщеніи, гдѣ поселится также и Спартакъ. Если черезъ мѣсяцъ ему не удастся выкупить сестру, то онъ, хозяинъ, вступаетъ снова во всѣ свои права.

Золотые червонцы блестѣли обворожительно; условія были самыя выгодныя, потому что негодяй выигрывалъ, ничѣмъ не рискуя, по крайней мѣрѣ, три тысячи сестерцій; онъ согласился.

Повидавшись съ сестрою и помѣстивъ ее въ отдѣльной комнаткѣ неподалеку отъ дома ея хозяина, Спартакъ тотчасъ-же отправился въ Субуру, гдѣ жилъ Требоній.

Онъ разсказалъ ему о своемъ горѣ и сталъ умолять помочь ему.

Требоній началъ успокоивать Спартака, обнадежилъ его, обѣщая употребить всѣ свои усилія, чтобы выручить его сестру, и если не совсѣмъ освободить ее, то, до крайней мѣрѣ, защитить отъ униженія.

Немного успокоенный этими обѣщаніями, Спартакъ отправился къ Катилинѣ и возвратилъ ему съ благодарностью его пять тысячъ сестерцій, въ которыхъ не нуждался болѣе. Крамольный патрицій долго бесѣдовалъ съ гладіаторомъ въ своей библіотекѣ, и, вѣроятно, о предметахъ чрезвычайной важности, насколько можно было судить по предосторожностямъ, принятымъ Катилиною, чтобы никто не помѣшалъ ихъ переговорамъ. Какъ-бы то ни было, съ этого дня Спартакъ довольно часто посѣщалъ патриція, и между ними установилась какая-то тайная связь.

Между тѣмъ Требодій, любившій Спартака и имѣвшій на него свои виды, горячо занялся дѣломъ Мирцы. Въ качествѣ друга Ортензія, котораго онъ былъ горячимъ поклонникомъ, онъ предложилъ чрезъ него Валеріи, его сестрѣ и женѣ Суллы, купить Мирцу себѣ въ горничныя. Дѣвушка была хороша собой, образована, умѣла говорить по-гречески и была хорошо знакома съ приготовленіемъ и употребленіемъ разныхъ благовоній и притираній.

Валерія заявила, что она не прочь купить дѣвушку, если та ей поправится. Она пожелала повидаться съ ней и осталась ею совершенно довольна. Черезъ нѣсколько дней она дѣйствительно купила Мирцу за сорокъ пять тысячъ сестерцій.

Хотя такой исходъ и не вполнѣ удовлетворилъ Спартака, который желалъ-бы видѣть сестру совершенно свободною, по онъ понималъ, что пока лучшаго онъ не могъ ожидать и отнынѣ сестра его все-же избавлена, и, вѣроятно, навсегда, отъ той ужасной жизни, какую ей приходилось вести у своего патрона.

Успокоившись съ этой стороны, Спартакъ весь отдался какому-то таинственному и чрезвычайно важному дѣлу. Онъ безпрестанно бывалъ у Катилины и подолгу разговаривалъ съ нимъ наединѣ. Каждый день его можно было встрѣтить въ разныхъ гладіаторскихъ школахъ Рима, въ тавернахъ, ночлежныхъ домахъ и всѣхъ притонахъ, гдѣ обыкновенно собирались рабы и гладіаторы.

Что-же онъ замышлялъ? Къ чему готовился?

Онъ самъ еще смутно понималъ свои стремленія.

Теперь-же онъ стоялъ въ галереѣ эмиліевой базилики и до такой степени погрузился въ свои размышленія, что ни одного слова не слышалъ изъ громкихъ разговоровъ и не замѣчалъ своихъ знакомыхъ.

-- И отлично сдѣлалъ, отлично сдѣлалъ, восклицалъ между тѣмъ Кай Тауривій, продолжая начатую рѣчь. Этотъ Сулла думалъ, что такъ легко разрушить память о подвигахъ Марія! Ха, ха, ха! Онъ воображалъ что для этого достаточно повалить его конную статую и разрушить тріумфальную арку, поставленную въ Капитоліи въ честь его побѣдъ надъ Кимирами! Нѣтъ, со всей своей свирѣпостью, со всѣмъ могуществомъ, онъ можетъ разрушать весь городъ и истребить до послѣдняго его жителей, но не въ силахъ заставить насъ забыть, что Югурта былъ побѣжденъ, а при Сектійскихъ Водахъ кимиры были разбиты.

-- Дуракъ! визжалъ своимъ бабьимъ голосомъ Эмилій Варинъ,-- а вотъ на зло ему консулъ Лепидъ украсилъ эту базилику барельефами, изображающими побѣды Марія надъ кимирами!

-- О, этотъ Лепидъ стоитъ поперегъ горла диктатору!

-- Ленидъ! презрительно воскликнулъ толстый кліентъ Марка Красса. Что можетъ сдѣлать Суллѣ какой-нибудь Лепидъ? Тоже, что комаръ слону.

-- Ну нѣтъ! сказалъ Тауривій. Не даромъ-же Сулла такъ противился его избранію. Знаетъ кошка, чье мясо съѣла! Лепидъ -- другъ Марія!

-- Такъ что-де?

-- А то, что въ этомъ году что-нибудь да будетъ!

-- Да, да, подтвердилъ Варинъ. Не даромъ въ деревнѣ Аримино случилось ужасное чудо.

-- Какое?

-- Пѣтухъ, заговорилъ человѣческимъ голосомъ.

-- Что ты! Не можетъ быть.!

-- Вотъ еще,-- не можетъ быть! Когда весь Римъ только объ этомъ и говоритъ. Извѣстіе привезли патрицій Валерій, его семья и всѣ слуги. {Плиній. Естеств. истор. X, I.}

-- Ну, это дѣйствительно не спроста; что нибудь да будетъ! бормоталъ Апулей, который какъ человѣкъ очень набожный, видѣлъ во всемъ необыкновенномъ какое-нибудь знаменіе боговъ.

-- Авгуры уже собрались, чтобы разобрать какой можетъ быть тайный смыслъ этого необыкновеннаго явленія.

-- Что-же до меня прибавилъ актеръ, подмигивая атлету, то я, хотя и не авгуръ, но отлично понимаю, что это значитъ.

-- О! вскричалъ Апулей, выпяливая глаза.

-- Это богиня Веста гнѣвается за непристойное поведеніе одной изъ своихъ жрицъ.

-- Ха, ха, ха! понимаю! Это правда. Хорошо сказано, восклицалъ атлетъ со смѣхомъ.

-- Счастливы вы, что все такъ скоро понимаете. А я такъ, признаюсь, ничего до сихъ поръ не понялъ.

-- Полно строить дурачка!

-- Клянусь Юноной, матерью ботовъ...

-- Ну ладно: Вариній намекаетъ на грѣшную связь твоего патрона Жарка Красса съ весталкой Лициніой {Плутархъ, Жизнь Красса.}.

-- Ложь и клевета! съ негодованіемъ вскричалъ вѣрный кліентъ. Такихъ гнусностей не только не слѣдуетъ говорить, но и думать.

-- А я говорю тоже самое, насмѣшливо сказалъ Варинъ. Но поди разувѣрь вотъ этихъ добрыхъ квиритовъ, которые всѣ въ одинъ голосъ вопятъ о святотатственной любви твоего патрона къ прекрасной весталкѣ.

-- Повторяю -- все это гнусная клевета.

-- Послушай, любезный Апулей,-- что ты отрицаешь -- это похвально,-- такъ и слѣдуетъ. Но вѣдь насъ на мякинѣ не проведешь. Мы знаемъ, что знаемъ. Любви и кашля -- не спрячешь, говоритъ пословица. Ты будешь твердить: нѣтъ; мы будемъ твердить да. А ты лучше молись Венерѣ Мурційской, сколько только даютъ тебѣ мочи подачки твоего патрона, чтобъ въ это дѣло не вмѣшался цензоръ.

Въ эту самую минуту человѣкъ средняго роста, но съ чрезвычайно сильной грудью, широкими плечами и геркулесовскими руками подошелъ къ Спартаку и тихо тронулъ его за плечо. Мужественное, энергичное лицо этого человѣка, окаймленное черною, какъ смоль, бородою, обнаруживало силу характера и рѣшительность. Черные глаза дышали отвагой и какимъ-то дѣтскимъ добродушіемъ. Это былъ одинъ изъ друзей Спартака -- галлъ Крассъ.

-- Неужели ты такъ погрузился въ свои думы, что смотришь и ничего не видишь? спросилъ онъ.

-- Ахъ, это ты, Крассъ! воскликнулъ Спартакъ, проводя рукой по лбу, какъ-будто для того, чтобы отогнать навязчивыя мысли.-- Я тебя не узналъ.

-- Однако, ты смотрѣлъ прямо на меня, когда я гулялъ внизу съ нашимъ ланистомъ Аціономъ.

-- Зачѣмъ-же это ты ему понадобился?

-- Онъ все проситъ меня, чтобъ я тебя уговорилъ снова продаться ему въ гладіаторы. Сулитъ сорокъ тысячъ сестерцій.

-- О, будь онъ проклятъ съ своими сестерціями! со злобой проговорилъ Спартакъ.-- Ну, что новаго?

-- Видѣлъ Орторикса. Онъ вернулся изъ своего путешествія.

-- Былъ въ Капуѣ?

-- Былъ.

-- Переговорилъ съ кѣмъ-нибудь?

-- Съ однимъ германцемъ, по имени Окноманомъ. Онъ считается самымъ сильнымъ и смѣлымъ во всей школѣ.

-- Ну и что-же? спросилъ Спартакъ внѣ себя отъ нетерпѣнія.-- Что-же?

-- Этотъ Окноманъ замышлялъ почти то-же, что замышляемъ и мы. Онъ тотчасъ-же согласился пристать къ нашему союзу и обѣщалъ вербовать намъ сторонниковъ въ средѣ гладіаторовъ школы Лентула Батіата.

-- О, воскликнулъ вполголоса Спартакъ, радостно поднявъ глаза къ верху, -- если боги, обитатели Олимпа, не отнимутъ отъ насъ своего покровительства, то черезъ нѣсколько лѣтъ рабство исчезнетъ съ лица земли!

-- Но Орториксъ передаетъ, продолжалъ Крассъ,-- что этотъ Окноманъ очень храбръ, но чрезвычайно горячъ, неостороженъ и непредусмотрителенъ.

-- О, это плохо, очень плохо, клянусь Геркулесомъ.

-- Я подумалъ то-же самое.

Оба рудіарія {Рудіаріями называли въ Римѣ гладіаторовъ, получившихъ свободу. Тѣ изъ нихъ, которымъ была пощажена народомъ жизнь, тоже становились рудіаріями.} нѣсколько времени молчали. Наконецъ, Крассъ спросилъ:

-- А Катилина?

-- Начинаю убѣждаться, отвѣчалъ Спартакъ, -- что онъ никогда не пойдетъ за одно съ нами.

-- Такъ, стало быть, всѣ разсказы о его храбрости и рѣшительности -- пустая выдумка?

-- Нѣтъ; онъ безстрашенъ и вдобавокъ чрезвычайно уменъ. Но онъ римлянинъ: ему хотѣлось-бы воспользоваться нашими мечами для собственнаго возвышенія, чтобы потомъ оставить насъ ни съ чѣмъ. Кромѣ того онъ боится за свою будущность, если соединится съ нами, презрѣнными гладіаторами.

Затѣмъ, послѣ нѣкоторой паузы, онъ прибавилъ:

-- Сегодня вечеромъ у него соберутся его друзья. Я приду, чтобы окончательно уговориться съ ними относительно общаго дѣла, хотя боюсь, что изъ этого ничего ее выйдетъ.

-- Но неужели-же паша тайна извѣстна и ему, и его друзьямъ?

-- Не безпокойся: они не выдадутъ ее никому. Римляне такъ презираютъ насъ, что считаютъ смѣтными всѣ наши попытки освободиться отъ ихъ власти. Для нихъ мы даже не люди, а полу-животныя {Ювеналъ, Сат. V, стихъ 221: "Oh demens! Ita servcis homo est?" -- О, безумецъ! Развѣ рабъ -- человѣкъ? Луцій Флоръ, III, 20: "Secundum hominum Genussunt".}.

-- О, Спартакъ, вскричалъ Крассъ, и въ глазахъ его засвѣтился какой-то дикій огонь, -- больше, чѣмъ за то, что ты спасъ мнѣ жизнь въ циркѣ, я люблю тебя за твердость, съ какой ты ведешь наше великое дѣло, несмотря на всѣ препятствія! О, дай намъ когда-нибудь помѣриться подъ твоимъ начальствомъ съ этими гордыми всемірными грабителями и показать имъ въ открытомъ полѣ, точно-ли мы принадлежимъ къ низшей породѣ, чѣмъ они.

-- О, я буду работать на пользу пагаего дѣла, пока только во мнѣ останется искра жизни! проговорилъ Спартакъ твердымъ голосомъ.-- Ему отдалъ я всѣ силы души и либо доведу его до конца, либо погибну за него!

Онъ пожалъ руку Красса, который въ волненіи приложилъ ее къ сердцу.

-- Спартакъ, спаситель мой, проговорилъ онъ растроганнымъ голосомъ.-- Изъ такихъ людей, какъ ты, выходятъ герои.

-- Или мученики! прошепталъ Спартакъ, задумчиво склоняя голову на грудь.

Оба друга вышли изъ базилики и, пройдя черезъ форумъ, направились къ Палатину. Тамъ находился портикъ Катула, гдѣ они разсчитывали встрѣтить Катилину.

Домъ Катула, бывшаго вмѣстѣ съ Маріемъ консуломъ въ 652 году, принадлежалъ къ числу роскошнѣйшихъ и красивѣйшихъ въ Римѣ. Великолѣпный портикъ его, украшенный трофеями, отнятыми у кимвровъ, былъ любимымъ мѣстомъ прогулокъ римскихъ женщинъ, занимавшихся здѣсь гимнастическими играми. Неудивительно поэтому, что сюда-же стекались и молодые щеголи -- патриціи и всадники, жаждавшіе посмотрѣть на прелестныхъ квиритокъ.

Когда Крассъ и Спартакъ подошли къ дому Катула, густая стѣна мужчинъ уже окружала портикъ, любуясь женщинами, которыхъ наѣхало сегодня больше обыкновеннаго, вслѣдствіе дурной погоды и снѣга, падавшаго на улицѣ.

И дѣйствительно, можно было залюбоваться красотою этихъ безчисленныхъ, точно выточенныхъ изъ слоновой кости, обнаженныхъ рукъ, бѣлоснѣжныхъ, чуть прикрытыхъ грудей и олимпійскихъ плечъ, украшенныхъ цѣлымъ моремъ драгоцѣнныхъ камней, жемчуга, золота, пурпура и тончайшихъ шерстяныхъ матерій, расположенныхъ самыми живописными складками.

Тутъ очаровывала всѣхъ своей красотою Семпронія, любовница Катилины, прозванная впослѣдствіи за красоту и умъ блистательной и погибшая въ битвѣ при Арецо, сражаясь какъ мужчина, рядомъ съ Катилиною; Аврелія, мать Цезаря; Валерія, жена Судлы; весталка Лицинія; Орестила, Целія и многія, многія сотни другихъ матронъ и дѣвушекъ, принадлежавшихъ къ знатнѣйшимъ римскимъ семействамъ.

Спартакъ и Крассъ, подойдя въ портику, стали искать глазами Катилину и вскорѣ увидѣли его у одной колоны; онъ разговаривалъ съ Квинтомъ Куріемъ, развратнымъ пьяницей, бывшимъ впослѣдствіи причиной открытія заговора самого Катилины, и молодымъ Луціемъ Бестіей, впослѣдствіи консуломъ партіи плебеевъ въ годъ помянутаго заговора.

Стараясь не задѣть никого и идти задами, какъ подобало людямъ такого низкаго званія, Спартакъ и Крассъ подошли къ грозному патрицію, съ язвительной улыбкой говорившему друзьямъ:

-- Непремѣнно подойду къ весталкѣ Лициніи, за которой все увивается этотъ толстякъ Крассъ, и разскажу ей про его связь съ Эвтибидой.

-- Да, да, подтвердилъ Луцій Бестія.-- Скажи ей, что онъ даже подарилъ ей двѣсти тысячъ сестерцій.

-- Маркъ Крассъ подарилъ двѣсти тысячъ сестерцій! вскричалъ Катилина.-- Да вѣдь это чудо, гораздо болѣе удивительное, чѣмъ то, что пѣтухъ заговорилъ человѣческимъ языкомъ въ Ариминѣ!

-- Это дѣйствительно удивительно, замѣтилъ Квинтъ Курій, -- по только потому, что онъ скупъ, какъ никто другой. А на самомъ дѣлѣ для Марка Красса двѣсти тысячъ сестерцій -- то-же, что капля воды, вычерпнутая изъ Тибра.

-- О, да, сказалъ Луцій Бестія, и глаза его загорѣлись завистью.-- Вѣдь у него больше семи тысячъ талантовъ!

-- То-есть полтора миліярда сестерцій {Плутархъ, Жизнь Красса. Имущество этого человѣка оцѣнивалось въ 7,100 талантовъ, что составляетъ около 400,000,000,000 фр. или 100,000,000,000 рублей. Что передъ нимъ Ротшильдъ!}!

-- Ужасное богатство! Можно было-бы не повѣрить, если-бы мы не знали навѣрное, что оно не преувеличено.

-- Вотъ какъ премудро устроена наша республика! съ горечью воскликнулъ Катилина.-- Человѣкъ ничтожный, неспособный можетъ достигнуть всего, чего захочетъ. А я, хотя чувствую, что могу предводительствовать арміями, не могъ никогда добиться самой ничтожной должности, потому что бѣденъ и обремененъ долгами {Салюстій, Catilinaria.}. А если завтра Крассу придетъ тщеславная фантазія сдѣлаться военачальникомъ въ какомъ-нибудь походѣ, онъ получитъ все, что ему угодно, потому что ему легко купить не только голодную чернь, но и весь продажный сенатъ.

-- И подумаешь, какими средствами пріобрѣлъ онъ свое колосальное богатство!

-- О, да! Онъ скупалъ за ничтожныя деньги конфискованное имущество жертвъ проскрипцій Суллы! сказалъ Луцій Бестія.

-- Такъ-что теперь половина всѣхъ домовъ въ Римѣ принадлежитъ ему {Плутархъ, Жизнь Марка Красса.}.

-- И это справедливо? со злобой спросилъ Бестія.-- Это честно?

-- Это удобно! съ язвительной улыбкой сказалъ Катилина.

-- И неужели это не перемѣнится! воскликнулъ Квинтъ Курій.

-- Должно-бы перемѣниться, пробормоталъ Катилина,-- но кто знаетъ, что написано въ адамантовой книгѣ судебъ!

-- О, стоило-бы только захотѣть! сказалъ молодой Бестія.-- Если-бы только голодающіе, нищіе римляне сознали свою силу и если-бы у нихъ явился смѣлый вождь, то онъ раздавилъ-бы однимъ взмахомъ руки ничтожную кучку оптиматовъ.

-- Не въ пустыхъ словопреніяхъ и не въ безсильной брани слѣдуетъ намъ изливать свой гнѣвъ, торжественно проговорилъ Катилина.-- Мы должны въ тайнѣ нашихъ домовъ обдумать серьезно наше обширное предпріятіе и въ свое время твердой рукой привести его въ исполненіе {Салюстій, Catilinaria.}. Молчи и жди, другъ Луцій. Можетъ быть, наступитъ скоро день, когда намъ удастся однимъ сильнымъ толчкомъ разрушить это ветхое зданіе, въ подвалахъ котораго мы томимся. Оно только съ виду кажется крѣпкимъ и величественнымъ, внутри-же давно сгнило.

-- Смотрите, смотрите, какъ веселъ сегодня Ортензій! воскликнулъ Курій, какъ-бы желая перемѣнить разговоръ.-- Онъ все еще не можетъ нарадоваться отъѣзду Цицерона, потому что теперь онъ остался безъ соперниковъ на форумѣ.

-- О, что за трусъ этотъ Цицеронъ! съ презрѣніемъ сказалъ Катилина.-- Лишь только замѣтилъ, что Сулла хмурится на него за его юношескій энтузіазмъ къ Марію, онъ тотчасъ-же удралъ въ Грецію.

-- Да, вотъ ужь два мѣсяца, какъ онъ исчезъ изъ Рима.

-- Если-бы у меня было его краснорѣчіе, пробормоталъ Катилина, стиснувъ кулакъ,-- въ два года я сдѣлался-бы владыкою Рима!

-- Тебѣ недостаетъ его краснорѣчія, ему -- твоего мужества.

-- Однако, прибавилъ Катилина, и лицо его снова сдѣлалось задумчивымъ, -- если намъ не удастся привлечь его на нашу сторону -- что весьма маю вѣроятно при его бабьемъ характерѣ и кисло-сладкихъ платоническихъ добродѣтеляхъ,-- то онъ можетъ сдѣлаться страшнымъ орудіемъ противъ насъ въ рукахъ нашихъ враговъ.

Всѣ три патриція умолкли.

Въ эту минуту живая стѣна, окружавшая портикъ, раздвинулась, и между колонъ показалась величественная фигура Валеріи, жены Суллы, въ сопровожденіи Ортензія и толпы ухаживателей; она шла, къ своимъ богато-убраннымъ золотомъ и пурпуромъ носилкамъ, принесеннымъ четырьмя сильными кападокійскими рабами къ самому входу портика.

Она закуталась въ тяжелую паллу дорогой восточной матеріи темно-синяго цвѣта, скрывъ отъ глазъ своихъ поклонниковъ прелести, которыми такъ щедро одарила ее природа.

Лицо ея было блѣдно; большіе черные глаза смотрѣли неподвижно съ выраженіемъ не то скуки, не то пресыщенія, что вовсе было не къ лицу женщинѣ, вышедшей замужъ всего мѣсяцъ тому назадъ.

Граціознымъ движеніемъ головы она отвѣчала на поклоны тѣснившихся вокругъ нея патриціевъ и, скрывая подъ улыбкой легкую зѣвоту, пожала руки двумъ молодымъ щеголямъ, бросившимся помогать ей войти въ носилки. Затѣмъ она сама задернула занавѣску и знакомъ приказала рабамъ идти.

Кападокійцы подняли носилки и двинулись впередъ, предшествуемые скороходомъ Anteambulo, на обязанности котораго лежало расчищать впереди дорогу.

Освободившись, наконецъ, отъ толпы ухаживателей, Валерія вздохнула свободнѣе и разсѣянно стала смотрѣть по сторонамъ. Но видъ сѣраго неба и грязной улицы навелъ на нее еще большую скуку.

Тѣмъ временемъ Спартакъ, стоявшій вмѣстѣ съ Крассомъ немного позади, какъ мы сказали это выше, увидя садившуюся въ носилки матрону, тотчасъ-же узналъ въ ней госпожу своей сестры. Кровь бросилась ему въ лицо и, тронувъ слегка за плечо своего товарища, онъ сказалъ:

-- Смотри -- это Валерія, жена Суллы.

-- Клянусь священнымъ арелатскимъ лѣсомъ, никогда не видывалъ я такой красавицы!

Въ это время носилки супруги бывшаго диктатора проходили въ двухъ шагахъ отъ нихъ, и глаза Валеріи нечаянно встрѣтились съ глазами Спартака.

Молодая женщина точно встрепенулась, какъ-будто отъ неожиданнаго толчка. Щеки ея слегка зарумянились и, устремивъ свои черныя огненныя очи на фракійца, она даже высунула немного голову, не сводя съ него глазъ втеченіи нѣсколькихъ секундъ.

-- Чортъ побери! воскликнулъ Крассъ, отъ котораго не укрылись эти несомнѣнные признаки благосклонности знатной матроны къ своему счастливому товарищу.-- Милый мой Спартакъ, богиня Фортуна -- какъ и слѣдуетъ такой капризной и своенравной женщинѣ -- схватила тебя сегодня за волосы, или, лучше сказать, ты, дружище, схватилъ за косы легкомысленную богиню. Такъ держи-же ее, держи крѣпко, чтобы, когда она вырвется, у тебя все-же что-нибудь да осталось отъ нея.

Если-бы во время этой рѣчи Крассъ взглянулъ на Спартака, то замѣтилъ-бы, какъ тотъ вдругъ поблѣднѣлъ и лицо его судорожно исказилось подъ вліяніемъ какого-то внутренняго волненія.

Но когда галлъ кончилъ, Спартакъ успѣлъ уже оправиться, и голосомъ, который постарался сдѣлать спокойнымъ, отвѣчалъ:

-- Да замолчи ты, съумасшедщій! Что это ты тамъ мелешь про Фортуну! Клянусь булавой Геркулеса, ты слѣпѣе всякаго андабата {Андабатами, какъ читатель, вѣроятно, помнитъ, назывались гладіаторы, сражавшіеся съ опущеннымъ забраломъ, не видя другъ друга.}.

И, желая прекратить этотъ непріятный для него разговоръ, Спартакъ подошелъ къ Луцію Катилинѣ и почтительно спросилъ:

-- Прикажешь придти къ тебѣ сегодня вечеромъ, благородный Катилина?

Катилина обернулся.

-- Да, приходи непремѣнно. Но только не говори: "сегодня вечеромъ", потому что уже темнѣетъ, а говори: "немного перегодя".

-- Приду немного перегодя, сказалъ Спартакъ, поклонившись и отходя въ сторону.

Нѣсколько минутъ оба рудіарія о чемъ-то горячо разговаривали другъ съ другомъ, затѣмъ оба молча пошли по направленію въ Священной улицѣ.

-- Клянусь Плутономъ, я совершенно теряюсь въ лабиринтѣ твоей души! сказалъ Луцій Бестія, смотрѣвшій вытаращивъ глаза, какъ Катилина за-просто разговариваетъ съ гладіаторомъ.

-- А что такое? наивнымъ тономъ спросилъ Катилина.

-- Римскій патрицій дружески бесѣдуетъ съ презрѣннымъ гладіаторомъ!

-- Это ужасно, неслыханно! Не правда-ли? сказалъ съ саркастическимъ смѣхомъ патрицій.

Затѣмъ, не ожидая отвѣта, онъ прибавилъ уже совсѣмъ другимъ тономъ:

-- Сегодня жду васъ къ себѣ. Поужинаемъ, повеселимся и поговоримъ о серьезныхъ вещахъ.

Тѣмъ временемъ Спартакъ и Крассъ шли по Священной улицѣ. Вдругъ они столкнулись съ молодой богато-одѣтой дѣвушкой поразительной красоты. Она шла навстрѣчу имъ въ сопровожденіи молоденькой дѣвушки.

Красота и грація этой незнакомки съ рыжими волосами и огромными сѣрыми глазами была такова, что Крассъ остановился передъ нею точно вкопанный.

-- Гезу! {Гезу -- такъ звали верховнаго бога галловъ.} что за красавица! прошепталъ онъ.

Спартакъ, задумчиво шедшій рядомъ съ Крассомъ, поднялъ голову и взглянулъ на дѣвушку, которая, не обращая никакого вниманія на восторгъ галла, устремила глаза на Спартака и сказала по-гречески:

-- Да помогутъ тебѣ великіе боги, доблестный Спартакъ!

-- Благодарю тебя, прелестная дѣвушка, отвѣчалъ онъ съ нѣкоторымъ смущеніемъ и удивленіемъ,-- и пусть Венера индійская будетъ твоей покровительницей.

Молодая дѣвушка подошла ближе и вполголоса проговорила:

-- Свѣта и свободы, непобѣдимый Спартакъ!

Фракіецъ вздрогнулъ, услыхавъ оти слова, и, нахмуривъ брови, окинулъ незнакомку подозрительнымъ взглядомъ.

-- Не понимаю, что означаютъ твои шутки, красавица.

-- Это, не шутка -- и ты напрасно притворяешься со мной. Это -- крикъ всѣхъ угнетенныхъ. Я -- куртизанка Эвтибида, гречанка родомъ, бывшая рабыня, тоже принадлежу къ ихъ числу.

При этомъ она взяла широкую руку Спартака и пожала со въ своихъ маленькихъ ручкахъ.

Фракіецъ снова вздрогнулъ.

-- Она не шутитъ! Ей тоже извѣстны наши тайные знаки.

Онъ снова взглянулъ на дѣвушку, смотрѣвшую ему прямо въ глаза съ торжествующей улыбкой.

-- Ну... пусть-же намъ помогутъ боги!

-- Я живу на Священной улицѣ, недалеко отъ храма Януса. Приходи ко мнѣ, я могу оказать тебѣ немало услугъ въ твоемъ святомъ дѣлѣ.

Но такъ-какъ Спартакъ все еще стоялъ въ нерѣшительности, она устремила на него взглядъ, полный мольбы, и воскликнула:

-- Приходи!

-- Хорошо, приду, отвѣчалъ Спартакъ.

-- Salve, сказала дѣвушка по-латыни, кланяясь обоимъ гладіаторамъ.

-- Salve, отвѣчалъ Спартакъ.

-- Salve, о, чудная богиня красоты! вскричалъ Крассъ, неспускавгаій все время глазъ съ прелестной дѣвушки.

Долго еще стоялъ онъ и смотрѣлъ вслѣдъ удалявшейся Эвтибидѣ, и неизвѣстно, сколько времени продолжалось-бы его оцѣпепеніе, если-бы голосъ Спартака не заставилъ его очнуться.

-- Крассъ, скоро-ли ты пошевелишься?

Галлъ встрепенулся и молча пошелъ рядомъ съ своимъ другомъ. Но, пройдя шаговъ тридцать, онъ воскликнулъ:

-- Ну, какъ-же мнѣ не назвать тебя любимцемъ Фортуны? О, неблагодарный! Ты-бы долженъ воздвигнуть храмъ этой капризной богинѣ, распростершей надъ тобою оба свои крыла.

-- Что нужно отъ меня этой дѣвушкѣ?

-- Не знаю и знать не хочу. Но знаю, что если Венера существуетъ, то она не можетъ быть прекраснѣе этой гречанки.

Въ это время скороходъ, сопровождавшій носилки Валеріи, подошелъ къ двумъ рудіаріямъ и спросилъ:

-- Который изъ васъ Спартакъ?

-- Я, отвѣчалъ фракіецъ.

-- Твоя сестра Мирца будетъ ждать тебя сегодня около полуночи. Ей нужно поговорить съ тобой объ очень важномъ дѣлѣ, нетерпящемъ отлагательства.

-- Скажи ей, что я приду.

Скороходъ вернулся на свое мѣсто, а оба друга пошли дальше и вскорѣ исчезли, завернувъ за уголъ.

ГЛАВА V.

Столовая Катилины и будуаръ Валеріи.

Въ небольшомъ, по убранномъ со всей роскошью тогдашняго времени триклиніѣ, ярко освѣщенномъ двѣнадцатью канделябрами, поддерживаемыми двѣнадцатью бронзовыми статуями эфіоповъ, украшенныхъ золотыми ожерельями и браслетами, покойно развалившись на мягкихъ обѣденныхъ ложахъ, опираясь локтемъ въ пурпурныя подушки, сидѣли молодые римскіе патриціи, гости Катилины.

Всѣ они были одѣты въ обѣденныя платья изъ тончайшей бѣлоснѣжной шерстяной матеріи, у всѣхъ были на головахъ вѣнки изъ розъ, хмѣля и лавра. Роскошный ужинъ приходилъ уже къ концу. Веселье гостей, безпрестанныя шутки и остроты свидѣтельствовали объ искуствѣ повара Катилины, а еще болѣе объ усердіи его кравчихъ.

Прислужники всевозможныхъ разрядовъ, одѣтые въ бѣлыя туники, стояли передъ столами, внимательно слѣдя за малѣйшимъ движеніемъ гостей, стараясь не только исполнить, но и предъугадать малѣйшее ихъ желаніе.

-- Налей-ка мнѣ фалернскаго! воскликнулъ вдругъ уже осипшимъ отъ хмѣля голосомъ сенаторъ Куріонъ, протягивая свою чашу одному изъ кравчихъ.-- Налей мнѣ фалернскаго! Хочу выпить во славу щедротъ Катилины, и пусть издохнегъ отъ жадности гнусный скряга Крассъ.

-- Этому пьяницѣ остается только запѣть въ честь твою оду Пиндара, шепнулъ Луцій Бестія Катилинѣ, сидѣвшему съ нимъ рядомъ.

-- Для этого ему недостаетъ памяти, которую онъ давно уже оставилъ на днѣ своей чаши, отвѣтилъ Катилина.

-- Крассъ, Крассъ! Это мой кошмаръ! Мысль о немъ не даетъ мнѣ покоя! проговорилъ со вздохомъ Кай Веръ, молодой человѣкъ, необыкновенно корыстолюбивый и алчный, пріобрѣвшій впослѣдствіи весьма незавидную славу своими грабительствами въ качествѣ проконсула Галіи и претора Сициліи {Цицеронъ: Рѣчь противъ Вера.}.

-- Бѣдный Веръ! сказалъ съ насмѣшливой улыбкой Авлъ Габиній, красивый юноша, сидѣвшій на почетномъ мѣстѣ въ качествѣ "царя пира".-- Несмѣтныя богатства Красса мѣшаютъ тебѣ спать!

-- О, неужели это никогда не измѣнится! со вздохомъ воскликнулъ Веръ.

-- И о чемъ думали эти болваны Гракхи и этотъ оселъ Друзъ, когда взбудоражили весь городъ изъ-за раздѣленія полей между плебеями, сказалъ Кай Антоній,-- когда столько бѣдныхъ патриціевъ!

-- А между тѣмъ, кто бѣднѣе насъ, кто больше насъ страдаетъ подъ игомъ жадныхъ серебряниковъ {Въ Римѣ серебряники, т. е. ювелиры, были вмѣстѣ съ тѣмъ и ростовщиками.} и несправедливыхъ законовъ!? воскликнулъ, скрежеща зубами, Луцій Бестія.

-- Мы только, кажется, на-смѣхъ родились патриціями, и глупая чернь въ шутку считаетъ насъ могущественными, сказалъ съ горечью Лентулъ Сура.

-- Мы -- нищіе, одѣтые въ лареклавы!

-- Мы -- капоцензы въ пурпурныхъ тогахъ!

-- Долой законы двѣнадцати таблицъ!

-- Смерть серебряникамъ!

-- Пусть Юпитеръ своими молніями истребитъ безстыдный сенатъ!

-- Но пусть онъ предупредитъ меня заранѣе, чтобы я могъ не придти въ этотъ день! пробормоталъ заплетающимся языкомъ совершенно пьяный Куріонъ.

Взрывъ хохота былъ отвѣтомъ на это совершенно неожиданное, но весьма благоразумное замѣчаніе пьяницы.

Въ это время въ триклиній вошелъ рабъ и, подойдя къ хозяину дома, что-то шепнулъ ему на ухо.

-- А, наконецъ-то! вскричалъ громкимъ голосомъ Катилина.-- Проси тотчасъ-же и его, и его тѣнь {Umbra -- тѣнь,-- такъ звали товарища, котораго каждый изъ приглашенныхъ на пиръ имѣлъ право привести съ собой.}.

Рабъ поклонился и направился въ выходу, но Катилина позвалъ его и прибавилъ:

-- Будьте съ ними какъ можно почтительнѣе. Умойте имъ ноги и натрите благовоніями; надѣньте на нихъ обѣденное платье и вѣнки.

Рабъ поклонился снова и вышелъ, а Катилина, подозвавъ своего дворецкаго, сказалъ:

-- Эпафоръ, прикажи тотчасъ-жe подать два прибора и ушли всѣхъ слугъ, а потомъ приготовь въ экседрѣ (разговорной залѣ) все нужное, чтобы весело провести остатокъ ночи.

Пока дворецкій (триклинархъ) исполнялъ приказанія своего хозяина, гости прихлебывали изъ серебряныхъ чашъ пятидесятилѣтнее фалернское и съ любопытствомъ ожидали двухъ новыхъ гостей. Вскорѣ они дѣйствительно вошли, одѣтые въ бѣлыя туники, съ вѣнками розъ на головѣ.

Это были Спартакъ и Крассъ.

-- Боги да благословятъ хозяина этого дома и его благородныхъ гостей! сказалъ, входя, Спартакъ.

-- Привѣтъ вамъ, благородные патриціи! прибавилъ Крассъ.

-- Привѣтъ и тебѣ, и твоему другу, доблестный Спартакъ, отвѣчалъ Катилина, идя навстрѣчу рудіарію.

Взявъ Спартака за руку, онъ подвелъ его къ тому мѣсту, гдѣ возлежалъ самъ, и предложилъ ему занять его; затѣмъ онъ усадилъ Красса на ложе, стоявшее противъ консульскаго мѣста и самъ помѣстился съ нимъ рядомъ.

-- Мнѣ очень жаль, Спартакъ, что ты не захотѣлъ раздѣлить мой ужинъ съ этими благородными и достойными юношами.

-- Я не могъ придти, но я предупреждалъ тебя объ этомъ, если только твой привратникъ исполнилъ мое порученіе.

-- Онъ сказалъ мнѣ, что ты не придешь раньше ночи, по...

-- Тебѣ извѣстно, что могло меня задержать. Теперь я могу сказать все, чего не рѣшался довѣрить привратнику: мнѣ пришлось посѣтить мѣсто, гдѣ собралось нѣсколько человѣкъ гладіаторовъ, пользующихся большимъ вліяніемъ въ средѣ этихъ несчастныхъ...

-- Такъ-что, спросилъ нѣсколько насмѣшливымъ голосомъ Луцій Бестія, -- гладіаторы не на шутку задумали освободиться? Они составляютъ тайныя общества и собираются защищать свои права съ оружіемъ въ рукахъ.

Насмѣшка не ускользнула отъ чуткаго уха Спартака. Вся кровь бросилась ему въ лицо и, гнѣвно сверкнувъ глазами, онъ вскричалъ:

-- Да! Клянусь всѣми молніями Юпитера, и мы...

Но, опомнившись, онъ вдругъ перемѣнилъ тонъ и смиренно продолжалъ:

-- И мы освободимся, если это будетъ угодно богамъ и вамъ, благородные патриціи.

-- Этотъ проклятый гладіаторъ реветъ, какъ быкъ, пробормоталъ Куріопъ, начинавшій совсѣмъ было засыпать.

-- Такое нахальство было-бы подъ стать самому Луцію Корнелію Суллѣ, диктатору, прибавилъ Кай Веръ.

Катилина, понимая, до чего могутъ довести сарказмы Бестіи, вмѣшался въ разговоръ и, вставъ съ своего мѣста, сказалъ:

-- Вамъ, благородные римскіе патриціи, которыхъ наглые оптиматы лишили того, чего вы вполнѣ заслужили своимъ рожденіемъ и доблестями, вамъ представляю я этого рудіарія Спартака, который, по своему мужеству, долженъ-бы родиться не фракійцемъ, а римскимъ гражданиномъ и патриціемъ. Сражаясь въ нашихъ легіонахъ, онъ получилъ гражданскую корону и чинъ декана...

-- Что не помѣшало ему дезертировать при первой возможности, прервалъ Луцій Бестія.

-- Какъ! вскричалъ Катилина.-- Вы поставите ему въ вину, что онъ покинулъ наши знамена, когда мы пошли войною противъ его родины? Вы упрекнете его въ томъ, что онъ захотѣлъ защищать свое отечество, семью и боговъ? Кто-бы изъ насъ, еслибы онъ былъ взятъ въ плѣнъ Митридатомъ и служилъ въ его войскахъ, не счелъ-бы своимъ долгомъ дезертировать, лишь только показались-бы римскіе орды?

Одобрительный ропотъ былъ отвѣтомъ на эти слова.

-- Теперь этотъ самый человѣкъ, который на вашихъ глазахъ, на глазахъ всего римскаго народа показалъ мужество, достойное не гладіатора, а герои, этотъ самый человѣкъ, подобно намъ стоящій выше своего положенія и подобно намъ томящійся подъ игомъ олигарховъ, уже нѣсколько лѣтъ, какъ задумалъ предпріятіе трудное, опасное, по великое: онъ образовалъ среди гладіаторовъ тайное общество, съ цѣлью поднять ихъ противъ тирановъ, заставляющихъ ихъ умирать въ амфитеатрахъ на потѣху толпѣ, и возвратить имъ свободу и человѣческія нрава.

Катилина на минуту умолкъ. Затѣмъ съ новою силою онъ продолжалъ:

-- Но не то-же-ли замышляемъ и мы? Они хотятъ освобожденія, но развѣ не того-же добиваемся и мы? Противъ кого, какъ не противъ тѣхъ-же олигарховъ, задумали мы возстать? Развѣ по они угнетаютъ насъ? Развѣ не имъ и не имъ однимъ принадлежитъ республика и платятъ дань властители и тетрархи, племена и народы, между тѣмъ какъ мы, патриціи, истинные основатели римскаго могущества, умираемъ въ нищетѣ, тратя свою молодость и силы въ жалкой борьбѣ съ нуждою! {Салюстій. Bellum Catilinarium.}

Дрожь пробѣжала по всему собранію. Глаза молодыхъ патриціевъ загорѣлись ненавистью и жаждою мести. Катилина продолжалъ:

-- Въ домахъ у насъ нищета, внѣ дома -- долги; наше настоящее безнадежно, будущее -- еще хуже. Довольно терпѣть, пора проснуться {Салюстій, Bellum Catilinarium.}.

-- Проснемся! Проснемся! хриплымъ голосомъ вскричалъ съ просонковъ пьяный Куріонъ, усердно протирая глаза.

Несмотря на все вниманіе заговорщиковъ къ словамъ Катилины и на все ихъ возбужденіе, ни одинъ изъ нихъ не могъ удержаться отъ хохота при глупой выходкѣ Куріопа.

-- Молчи и спи, проклятый! крикнулъ Бестія, сильнымъ толчкомъ опрокидывая пьяницу на ложе.

Катилина медленно проглотилъ нѣсколько глотковъ фалернскаго и послѣ небольшой паузы продолжалъ:

-- Итакъ, я собралъ васъ, друзья, чтобы сообща съ вами обсудить, не слѣдуетъ-ли намъ соединиться для успѣха нашего предпріятія съ гладіаторами. Возставая противъ олигарховъ и сената, держащихъ въ своихъ рукахъ всю власть республики, государственную казну и наши грозные легіоны, мы въ одиночку, разумѣется, ничего не сдѣлаемъ. Намъ придется искать помощи каждаго, кто только хочетъ завоевать какое-нибудь право, отмстить за какую-нибудь обиду. Отчего намъ не соединиться съ гладіаторами? Отчего не превратить ихъ подъ своимъ начальствомъ въ непобѣдимые легіоны, противъ которыхъ не устоять ни сенату, ни олигархамъ?

Весьма разнородно было впечатлѣніе, произведенное словами Катилины на присутствующихъ. Впрочемъ, по лицамъ и жестамъ можно было заключить, что большинству они пришлись вовсе не по душѣ. Тогда Спартакъ, все время внимательно наблюдавшій за молодыми патриціями, всталъ и сказалъ слѣдующее:

-- Идя сюда, Катилина, я повиновался твоему желанію, доблестный мужъ, такъ-какъ высоко цѣню и уважаю тебя; самъ-же я никогда не посмѣлъ-бы надѣяться на осуществленіе того, что ты сію минуту высказалъ. Позволь-же мнѣ ты, позвольте и вы всѣ, благородные патриціи, высказаться предъ вами откровенно, безъ всякой утайки. Между вами, патриціями, и нами, гладіаторами, слишкомъ большая разница, чтобы мы могли дѣйствовать за-одно. Вы -- свободные потомки знаменитыхъ родовъ, которыхъ каста олигарховъ не допускаетъ до управленія общественными дѣлами. Для васъ цѣль возстанія заключается въ томъ, чтобы низвергнуть нынѣшній сенатъ и нынѣшнихъ правителей и самимъ заступить ихъ мѣсто. Для насъ-же, бѣдныхъ гладіаторовъ, дѣло стоитъ совсѣмъ иначе. Мы, всѣми презираемые, лишенные свободы и отечества, вынужденные убивать другъ друга для удовольствія римскихъ гражданъ,-- мы хотимъ добиться полнаго освобожденія, возвращенія намъ правъ и отечества, и потому мы должны быть враждебны не только теперешнимъ владыкамъ Рима, но и тѣмъ, которые заступятъ ихъ мѣсто, все равно, кто-бы они ни были -- Сулла или Катилина, Помпей, Лентулъ или Крассъ. Но, съ другой стороны, можемъ-ли мы, гладіаторы, предоставленные самимъ себѣ, надѣяться на побѣду? Нѣтъ! Одолѣть грозные и непобѣдимые римскіе легіоны для насъ невозможно; невозможно, стало быть, и наше предпріятіе. Пока я надѣялся, что ты, Катилина, и твои друзья станете во главѣ нашихъ силъ, я вѣрилъ въ возможность побѣды и вливалъ мою вѣру въ сердца моихъ товарищей по несчастій). Теперь-же я убѣдился въ томъ, что уже предвидѣлъ изъ разговоровъ съ тобою,-- что вы, римскіе патриціи, никогда не станете во главѣ презрѣнныхъ гладіаторовъ. Поэтому я съ глубокимъ прискорбіемъ, но безповоротно, отказываюсь отъ безумной мечты, которую столько времени лелѣялъ въ душѣ, потому что только безуміемъ и можно назвать какое-нибудь возстаніе гладіаторовъ, хотя-бы ихъ было числомъ и нѣсколько тысячъ? Какою властью, какимъ авторитетомъ могу пользоваться въ ихъ средѣ я или кто-нибудь болѣе сильнѣйшій меня? Два римскихъ легіона въ четырнадцать дней раздавятъ насъ, какъ когорты претора Дукула раздавили двадцать лѣтъ тому назадъ въ Капуѣ возстаніе рабовъ, хотя ими и предводительствовалъ римскій всадникъ Минуцій {Діодоръ Сицилійскій. Отрывки.}.

Рѣчь Спартака произвела самое лучшее впечатлѣніе на всѣхъ гостей Катилины. Одни удивлялись краснорѣчію этого варвара, другіе -- глубинѣ его мыслей, третьи -- его проницательности, и всѣ били какъ нельзя болѣе довольны тѣмъ, что онъ выказалъ такое уваженіе къ римскому могуществу. Гражданское самолюбіе, которому такъ искусно польстилъ Спартакъ, заговорило въ этихъ крамольныхъ патриціяхъ, и они наперерывъ стали осыпать похвалами умнаго фракійца, и самъ Луцій Бестія объявилъ себя его покровителемъ и другомъ.

Долго еще разсуждали о томъ-же предметѣ. Было высказано много различныхъ мнѣній, но всѣ согласились въ одномъ, -- что опасное предпріятіе слѣдуетъ отложить до болѣе благопріятнаго времени.

Спартакъ заявилъ, что его мечъ и мечи тѣхъ немногихъ гладіаторовъ, на которыхъ онъ можетъ разсчитывать, всегда готовы въ услугамъ Катилины и его друзей. Особенно сильно напиралъ онъ на слово немногихъ, и затѣмъ, отпивши вмѣстѣ съ Крассомъ изъ "чаши дружбы", куда гости по очереди бросали лепестки своихъ розъ, онъ распростился съ Катилиною и его друзьями, напрасно уговаривавшими его остаться для оргіи, готовившейся въ экседрѣ.

Выйдя на улицу, Спартакъ, въ сопровожденіи Красса, направился къ дому Суллы.

Но не успѣлъ онъ сдѣлать и десятка шаговъ, какъ Крассъ спросилъ его:

-- Объяснишь-ли ты мнѣ, наконецъ...

Спартакъ сдѣлалъ ему знакъ, чтобы онъ молчалъ. Когда-же они отошли довольно далеко, онъ сказалъ галлу вполголоса:

-- Разъ не состоялся союзъ, я не хотѣлъ, чтобы они могли знать что-нибудь о нашемъ заговорѣ. Ступай тотчасъ-же въ школу Аціона и скажи о перемѣнѣ пароля и рукопожатія. Паролемъ пусть будетъ теперь осторожность и побѣда, а пожимать руку нужно не три раза подъ рядъ, а только три раза тронуть указательнымъ пальцемъ по ладони.

При этомъ Спартакъ взялъ руку галла и показалъ ему, какъ слѣдуетъ это дѣлать.

-- Понялъ?

-- Понялъ, отвѣчалъ Крассъ.

-- Ну, такъ иди-же, но теряя времени, и скажи, чтобы каждый деканъ сообщилъ своему десятку о перемѣнѣ знаковъ и о томъ, что на старые слѣдуетъ отвѣчать, что всякая надежда погибла и безумное предпріятіе совершенно оставлено. Завтра утромъ мы встрѣтимся въ школѣ Юлія Рабеція.

Распрощавшись съ Крассомъ, Спартакъ быстрыми шагами направился къ дому Суллы. Вскорѣ онъ подошелъ къ нему и, постучавшись, былъ впущенъ привратникомъ, который тотчасъ-же провелъ его въ комнатку, гдѣ жила сестра его Мирца.

Дѣвушка, сдѣлавшаяся любимицей своей госпожи, исполняла при ней весьма важную должность начальницы туалета (rectrix cosmetaruin) и потому жила совершенно отдѣльно отъ прочей прислуги, недалеко отъ покоевъ своей госпожи. Завидѣвъ брата, она кинулась ему на шею и нѣжно поцѣловала. Затѣмъ она разсказала ему, что позвала его по приказанію своей госпожи Валеріи, которая очень часто разспрашивала ее о немъ съ такимъ участіемъ, которое просто удивительно въ такой знатной дамѣ. Теперь-же она хочетъ предложить ему завѣдываніе гладіаторской школой, которую Сулла устроилъ недавно въ Кумахъ.

Во время разсказа Мирцы, лицо Спартака то вспыхивало пожаромъ, то становилось блѣднѣе полотна. Самыя дикія мысли тѣснились въ его головѣ, если судить по тому, какъ часто онъ встряхивалъ головой, какъ-будто желая прогнать ихъ.

-- Но если я соглашусь сдѣлаться учителемъ въ его гладіаторской школѣ, то потребуетъ-ли Сулла, чтобы я слова продалъ себя въ рабство, или позволитъ мнѣ остаться свободнымъ? спросилъ Спартакъ съ волненіемъ.

-- Она ничего не сказала мнѣ объ этомъ, отвѣчала Мирца,-- но она настолько расположена къ тебѣ, что, я почти въ этомъ увѣрена, устроитъ дѣло такимъ образомъ, что ты останешься свободнымъ.

-- Стало быть, она очень добра?

-- О, да! Такъ-же добра, какъ и прекрасна.

-- Въ такомъ случаѣ доброта ея не имѣетъ предѣловъ!

-- Ты, кажется, очень къ ней расположенъ?

-- Я? Безпредѣльно!

-- Ну, такъ знай-же, но только ради боговъ не говори ей объ этомъ ни слова, потому что она строго-на-строго запретила мнѣ разсказывать тебѣ объ этомъ,-- такъ знай-же, что сами боги внушили тебѣ это чувство, потому что именно она убѣдила въ циркѣ Суллу дать тебѣ свободу.

-- Какъ? Что ты говоришь? Неужели? воскликнулъ Спартакъ, вскочивъ съ табуретки.

-- Да, да! Но только ты не говори ей этого.

Спартакъ сѣлъ слова и, взявшись руками за голову, глубоко задумался.

-- Подожди меня здѣсь, сказала Мирца, -- я пойду доложу ей, что ты пришелъ.

И съ легкостью птички Мирца выпорхнула изъ комнаты. Спартакъ не замѣтилъ этого, -- до такой степени онъ былъ занятъ своими думами.

Рудіарій увидалъ Валерію въ первый разъ мѣсяцъ тому назадъ, когда однажды, уходя отъ Мирцы, онъ встрѣтился съ ней въ ту минуту, когда она сходила съ носилокъ.

Чувство, возбужденное блѣднымъ лицомъ и огненными очами Валеріи въ сердцѣ бѣднаго фракійца, было мгновенно и непреодолимо. Это было одно изъ тѣхъ внезапныхъ влеченій, которыхъ ни объяснить, ни побѣдить невозможно. Тотчасъ-же въ его душѣ возникла, какъ мечта, какъ сонъ, какъ самая смѣлая и несбыточная надежда, мысль когда-нибудь поцѣловать край туники этой женщины, казавшейся ему прекрасной, какъ Палада, величественной, какъ Юнона, очаровательной, какъ Венера.

Безъ сомнѣнія, какое-то таинственное, непонятное притяженіе существовало между Спартакомъ и Валеріей, потому что, несмотря на все колосальное различіе въ положеніи ихъ обоихъ, и въ ней съ первой-же встрѣчи возникло, какъ мы это видѣли, нѣчто аналогичное тому, что чувствовалъ бѣдный гладіаторъ.

Вначалѣ злополучный фракіецъ силился изгнать изъ своего сердца это новое для него чувство, такъ-какъ разсудокъ говорилъ ему, что любовь его не только невозможна, по она -- просто бредъ съумасшедшаго, безуміе, которому нѣтъ равнаго. И все-таки образъ этой женщины преслѣдовалъ его повсюду, упорно, неотвязно. Она вставала передъ нимъ живая, каждый разъ все болѣе и болѣе очаровательная, и голова его кружилась, чувство росло, пока, наконецъ, не достигло чудовищныхъ размѣровъ и не поглотило всѣхъ его способностей, всѣхъ помышленій.

Повинуясь какому-то неодолимому влеченію, самъ того не замѣчая, онъ нѣсколько разъ приходилъ къ дому Суллы и, спрятавшись за колоною его портика, ждалъ, когда Валерія выйдетъ оттуда. Такимъ образомъ, невидимый для нея, онъ часто любовался ею, и каждый разъ она казалась ему еще прекраснѣе, и съ каждымъ днемъ росло въ его душѣ то чувство обожанія, нѣжности, восторга передъ этой женщиной, котораго онъ но только объяснить, но и понять не могъ.

Только однажды Валерія замѣтила его, и на минуту ему показалось, будто она взглянула на него благосклонно, ласково и даже, можетъ быть, съ любовью. Но онъ тотчасъ-же прогналъ отъ себя эту мысль, какъ галюцинацію, какъ продуктъ собственной страсти, ибо чувствовалъ, что сойдетъ съума, если будетъ долго останавливаться на ней.

Легко вообразить себѣ, какое впечатлѣніе должны были при такомъ состояніи души произвести на бѣднаго гладіатора слова Мирцы.

Онъ здѣсь, въ домѣ Суллы, въ нѣсколькихъ шагахъ отъ этой женщины, этой богини, для которой онъ готовъ былъ принести въ жертву жизнь, честь, все! Онъ здѣсь, и вскорѣ будетъ въ ея присутствіи, можетъ быть, наединѣ съ нею; онъ услышитъ ея голосъ, увидитъ вблизи ея черты, глаза, улыбку, -- улыбку, которой Спартакъ никогда не видѣлъ, но которая должна была быть чѣмъ-то божественно-прекраснымъ. Онъ здѣсь, въ разстояніи нѣсколькихъ мгновеній отъ счастія, какого не только никогда не ждалъ, но о которомъ не смѣлъ даже мечтать!.. Но неужели это правда? Что, если все это только сладкій бредъ влюбленнаго, мечты его разыгравшагося воображенія? Или, можетъ быть, онъ сходитъ съума? А что, если онъ уже съумасшедшій?

При этой ужасной мысли Спартакъ вскочилъ и испуганными глазами сталъ озираться вокругъ, ища сестру. Но ея уже не было. Онъ приложилъ руки къ головѣ, какъ-бы желая остановить сильные удары молота, раздававшіеся въ его вискахъ.

-- О, боги, пробормоталъ онъ,-- неужели я сошелъ съума!

Онъ снова сталъ осматриваться и мало-по-малу пришелъ немного въ себя и вспомнилъ, гдѣ онъ находится.

Это дѣйствительно была комната его сестры. Маленькая кроватка стояла въ углу, двѣ табуретки съ золочеными ножками виднѣлись по угламъ, немного дальше стоялъ маленькій деревянный комодъ, обитый бронзою* а на немъ глиняная лампочка, выкрашенная въ зеленую краску и изображавшая собою ящерицу, изо рта которой выходило пламя, освѣщавшее комнатку.

Спартакъ, все еще находившійся подъ вліяніемъ мыслей, что онъ либо спитъ, либо сошелъ съума, подошелъ нетвердыми шагами къ комоду и сунулъ палецъ въ огонь. Онъ вынулъ его только тогда, когда сильная боль убѣдила его, что онъ не спитъ.

Тогда, сдѣлавъ надъ собою величайшее усиліе, онъ постарался по возможности успокоиться.

Когда вошла Мирца, чтобъ позвать его къ Валеріи, онъ уже успѣлъ придти въ себя, хотя лицо его было чрезвычайно блѣдно.

-- Что съ тобой, Спартакъ? спросила его Мирца.-- Ты чувствуешь себя нехорошо?

-- Нѣтъ, нѣтъ, мнѣ никогда такъ хорошо не было, отвѣчалъ рудіарій.

Онъ пошелъ вслѣдъ за сестрой, которая, спустившись по лѣсенкѣ (потому что въ римскихъ домахъ рабы жили въ верхнихъ этажахъ), вскорѣ ввела его въ конклавъ Валеріи.

Конклавомъ римской матроны называлась та изъ ея комнатъ, гдѣ она занималась чтеніемъ и принимала близкихъ друзей. Эта комната соотвѣтствовала тому, что въ настоящее время называется будуаромъ, и находилась всегда недалеко отъ спальни.

Конклавъ Валеріи былъ расположенъ въ зимней половинѣ ея помѣщенія (такъ какъ римскіе патриціи каждое изъ четырехъ временъ года мѣняли обыкновенно помѣщеніе) и представлялъ собою маленькую, уютную комнатку, обитую драгоцѣнной восточной матеріей, подъ складками которой были искусно скрыты желѣзныя трубы, служившія для нагрѣванія комнаты въ холодную погоду.

Съ середины потолка висѣла лампа массивнаго золота съ тремя рожками, представляя собою розу съ листьями. Освѣщая комнату только на половину, она наполняла ее нѣжнымъ полусвѣтомъ и топкими благовоніями, примѣшанными въ дорогому маслу, горѣвшему въ ней.

Въ этой изящной комнаткѣ, убранной въ восточномъ вкусѣ, не было другой мебели, кромѣ кушетки, кресла, обитыхъ бѣлой шелковой матеріей, и двухъ-трехъ табуретокъ, обитыхъ той-же матеріей; у средней стѣны стоялъ низенькій серебряный комодъ съ четырьмя ящиками, на каждомъ изъ которыхъ были барельефы замѣчательнѣйшей работы, изображавшіе собою четыре побѣды Суллы.

На комодѣ стоялъ трафинъ изъ горнаго хрусталя съ выпуклыми цвѣтками и фигурками, драгоцѣнное произведеніе аретинскихъ мастеровъ {Плиній: "Естеств. истор.", XXXV, 46, и Марціалъ, 1, 5.}. Въ немъ хранился прохладительный напитокъ изъ фруктоваго сока, часть котораго была уже налита въ муринскую чашу, стоявшую рядомъ съ графиномъ. Эта муринская чаша, брачный подарокъ Суллы, сама по себѣ представляла цѣлое состояніе, потому что стоила отъ тридцати до сорока миліоновъ сестерцій,-- до такой степени цѣнились эти чаши у римлянъ {Плиній, тамъ-же, ХXXVII, 7; Проперцій, IV, 26; Ювеналъ, VI, 151.}.

Въ этомъ уединенномъ, тихомъ, благоухающемъ уголкѣ, граціозно развалившись на софѣ, полу-лежала прекрасная Валерія, одѣтая въ бѣлую шерстяную тунику, обшитую серебряной бахромой. Опершись правой рукой на подушку, она лежала съ полузакрытыми глазами, такъ-что можно было подумать, будто она спитъ. Очевидно, ея мечтанія, въ морѣ которыхъ она утопала, были очень пріятны, потому что до такой степени заставили ее забыть дѣйствительность, что она рѣшительно не замѣтила, какъ рабыня ввела въ конклавъ Спартака.

Не слыхала она, какъ скрипнула дверь, когда они вошли, и какъ скрипнула она снова, когда Мирца удалилась.

Спартакъ, блѣдный, какъ статуя изъ пароскаго мрамора, стоялъ въ нѣмомъ благоговѣніи, не спуская глазъ съ Валеріи. Еслибы въ комнатѣ находился кто-нибудь посторонній, то онъ могъ-бы разслышать порывистое дыханіе рудіарія. Но Валерія ничего не слышала.

Вдругъ она встрепенулась, точно кто-нибудь назвалъ ее по имени, или ей сказали, что Спартакъ здѣсь. Быстро сѣвъ на кушетку, она обратила свое зардѣвшееся лицо къ фракійцу и тихо проговорила:

-- А!.. Это ты!

Вся кровь прихлынула къ лицу Спартака при звукахъ этого голоса. Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по направленію къ Валеріи, хотѣлъ что-то сказать, но отъ волненія не могъ проговорить ни слова.

-- Да благословятъ тебя боги, доблестный Спартакъ! сказала, наконецъ, Валерія.

Теперь и Спартакъ успѣлъ уже нѣсколько оправиться.

-- Боги благословили меня далеко не по моимъ заслугамъ, о, божественная Валерія, сказалъ онъ, -- потому что они дали мнѣ величайшее счастье, какое только доступно человѣку на землѣ -- счастье говорить съ тобою!

-- Ты не только храбръ, отвѣчала Валерія, и радостная улыбка озарила ея лицо,-- ты и любезенъ, Спартакъ!

Затѣмъ она вдругъ спросила его по-гречески:

-- На родинѣ, прежде, чѣмъ попасть въ плѣнъ, ты былъ однимъ изъ предводителей твоего народа, по правда-ли?

-- Я былъ княземъ могущественнѣйшаго изъ племенъ Фракіи, отвѣчалъ Спартакъ тоже по-гречески, такъ какъ говорилъ на этомъ языкѣ съ атическимъ совершенствомъ {Плутархъ: Жизнь Красса.}.-- У меня были семья, друзья, родина. Я былъ богатъ, могущественъ, счастливъ и, повѣрь мнѣ, о, Валерія,-- былъ добръ, справедливъ и...

Тутъ голосъ его оборвался.

-- И не считался, продолжалъ онъ, оправившись, -- варваромъ, презрѣннымъ рабомъ и гладіаторомъ!

Глубокое состраданіе отразилось на блѣдномъ лицѣ Валеріи. Она съ нѣжностью взглянула на Спартака и ласково проговорила:

-- Мы много разговаривали о тебѣ съ твоей доброй Мирной и она сказала мнѣ, въ чемъ я вполнѣ убѣждаюсь теперь сама, что ты образованъ и уменъ и похожъ скорѣе на грека, чѣмъ на варвара {Плутархъ: Жизнь Красса.}. О твоей-же удивительной храбрости знаетъ весь Римъ.

Какое впечатлѣніе произвели на Спартака эти слова, трудно описать. Глаза его наполнились слезами благодарности, и растроганнымъ голосомъ онъ сказалъ:

-- О, да благословятъ тебя за эти добрыя слова великіе боги, благородная женщина. Пусть они сдѣлаютъ тебя счастливѣйшею изъ всѣхъ людей на землѣ.

Волненіе Валеріи было очевидно. Оно обнаруживалось въ краснорѣчивыхъ взглядахъ ея черныхъ очей, въ порывистомъ дыханіи высокой груди.

Что-же касается Спартака, то онъ былъ какъ во снѣ.

Въ комнатѣ царствовала глубокая тишина. Слышно было только горячее дыханіе Валеріи и фракійца. Какой-то взаимный обмѣнъ таинственнаго сродства заставлялъ ихъ, почти противъ воли, думать, чувствовать, трепетать одинаково. Смущенные, они оба безмолвствовали.

Валерія первая сдѣлала попытку нарушить это опасное молчаніе.

-- И такъ, ты, будучи совершенно свободенъ отъ всякихъ обязательствъ, готовъ взять на себя руководство гладіаторской школой, которую Сулла устроилъ въ своей виллѣ въ Кумахъ?

-- Я готовъ сдѣлать все, что бы ты мнѣ ни приказала, потому что я твой рабъ, твоя вещь, прошепталъ Спартакъ чуть слышно.

Валерія быстро встала и, сдѣлавъ нѣсколько шаговъ пр комнатѣ, остановилась передъ фракійцемъ и нѣсколько мгновеній смотрѣла ему въ глаза, не говоря ни слова. Потомъ она тихо сказала:

-- Спартакъ, будь откровененъ, скажи мнѣ, что ты дѣлалъ нѣсколько дней тому назадъ, спрятавшись за колоной портика моего дома?

Фракіецъ покраснѣлъ до корня волосъ. Онъ опустилъ голову на грудь и молчалъ. Два раза пытался онъ заговорить, но языкъ не повиновался ему. Его душилъ стыдъ, жгучій, безпредѣльный стыдъ. Онъ понялъ, что его тайна перестала принадлежать ему одному. О, какъ должна смѣяться Валерія надъ презрѣннымъ гладіаторомъ, который осмѣлился поднять свой взглядъ на нее, прекраснѣйшую и благороднѣйшую изъ римлянокъ, на нее, жену диктатора! Весь стыдъ, весь позоръ его жалкаго положенія давилъ его, какъ свинцовая гора. Онъ трепеталъ, скрежеталъ зубами и плакалъ внутренно отъ стыда, горечи, бѣшенства.

Валерія, совершенно не понимая, что означаетъ молчаніе Спартака, подошла къ нему еще ближе.

-- Ну... скажи-же... что ты дѣлалъ?..

Несчастный гладіаторъ, не поднимая головы, упалъ къ ея ногамъ.

-- Прости, прости меня! бормоталъ онъ.-- Прикажи своимъ рабамъ избить меня плетьми... прикажи распять меня на Сесоріевомъ полѣ {Позорное поле, находившееся за Эсквилинсками воротами, гдѣ распинали рабовъ, по приказанію ихъ господъ.}... я заслужилъ это!..

-- Что съ тобой? сказала Валерія, стараясь поднять Спартака.

-- Но клянусь тебѣ, что я обожалъ тебя, какъ обожаютъ Венеру, какъ обожаютъ Юнону...

-- А! радостно воскликнула Валерія.-- Ты приходилъ, чтобъ взглянуть на меня...

-- Нѣтъ, нѣтъ... Молиться на тебя приходилъ я!

-- Встань, Спартакъ! воскликнула дрожащимъ голосомъ Валерія, взявъ его за руку.

-- Нѣтъ, нѣтъ, у ногъ твоихъ мое мѣсто, о, божественная Валерія!

Онъ схватилъ край ея туники и сталъ покрывать его поцѣлуями.

-- Встань, встань, милый! шептала чуть слышно Валерія, кладя ему руки на шею.

Онъ всталъ. Глаза ихъ, полные любви и нѣги, встрѣтились.

-- О, божественная, о, божественная, о, божественная Валерія! повторялъ онъ точно въ бреду {Тѣмъ, кому показалась-бы неправдоподобною или преувеличенною послѣдняя часть этой главы, мы укажемъ на историческій фактъ, равный описанному нами или даже превосходящій его. У Ювенала (Сатиры, VI, 8, 2) разсказывается о любви и бѣгствѣ Иппіи, жены сенатора Вентидіона, съ однимъ красавцемъ-гладіаторомъ.}.

ГЛАВА VI.

Угрозы, ловушки, опасности.

Однимъ словомъ, скажи мнѣ толкомъ, знаешь-ли ты что-нибудь или ничего не знаешь? Открылъ ты что-нибудь или ничего не открылъ?

Такъ говорила Эвтибида, прекрасная греческая куртизанка, лежа на мягкихъ шелковыхъ подушкахъ софы въ экседрѣ своего роскошнаго дома на Священной улицѣ.

Затѣмъ, не дожидаясь отвѣта отъ своего собесѣдника, комедіанта лѣтъ подъ пятьдесятъ, съ безволосымъ, бабьимъ лицомъ, морщины котораго были кое-какъ прикрыты слоемъ бѣлилъ и румянъ, она прибавила:

-- Хочешь-ли ты услышать отъ меня всю правду? Всегда считала я тебя пустымъ хвастунишкой, а теперь я вижу, что вдобавокъ ты круглый дуракъ.

-- О, клянусь маскою Момуса, моего покровителя, отвѣчалъ пискливой фистулой комедіантъ,-- если-бы ты не была Эвтибидой, прекраснѣе самой Діаны и обольстительнѣе Киприди, то, даю тебѣ слово Метробія, я разсердился-бы и ушелъ, пожелавъ тебѣ счастливаго пути къ Стиксу.

-- Но что-же ты дѣлалъ, простофиля? Что ты узналъ за все это время?

-- Погоди... узналъ я много и ничего.

-- Какъ это, объясни.

-- Будь терпѣлива и дай мнѣ договорить. Что я, Метробій, старый комедіантъ, уже тридцать лѣтъ играющій на сценѣ роли обольстительныхъ женщинъ {Плутархъ, Жизнь Суллы.}, умѣю очаровывать людей, въ особенности, когда это грубые и невѣжественные рабы или еще болѣе невѣжественные гладіаторы и когда при этомъ въ моемъ распоряженіи такое всемогущее оружіе, какъ золото,-- въ этомъ, прекрасная Эвтибида, ты, надѣюсь, не сомнѣваешься.

-- Потому-то, что я вѣрила въ твою ловкость, я и поручила тебѣ это дѣло, но...

-- Но пойми, прелестная Эвтибида, что если моя ловкость должна была обнаружиться въ открытіи заговора гладіаторовъ, то для этого необходимо прежде всего, чтобы заговоръ ихъ существовалъ, а этого-то какъ-разъ и нѣтъ.

-- Не можетъ быть!

-- Увѣряю тебя!

-- Однако, всего два мѣсяца тому назадъ они собирались, составляли таинственные союзы и -- это я знаю навѣрное -- готовились къ возстанію, чему-то вродѣ возмущенія рабовъ въ Сициліи.

-- И ты серьезно вѣришь въ возможность гладіаторскаго возстанія?

-- Отчего-же?.. Развѣ они не умѣютъ сражаться и умирать?

-- Въ амфитеатрахъ.

-- А почему-же, если они умѣютъ сражаться и умирать на забаву толпѣ, не могли-бы они сражаться и умирать за собственную свободу?

-- О, это совсѣмъ другое дѣло! Впрочемъ, если ты говоришь, что знала объ этомъ, то, стало быть, тогда оно и было... они составляли заговоры. Но могу тебя завѣрить, что теперь они все оставили.

-- О, я знаю причину! съ легкимъ вздохомъ сказала дѣвушка,-- или, по крайней мѣрѣ, подозрѣваю.

-- Тѣмъ лучше.

-- Гладіаторы соединились-бы между собой и возстали, еслибъ римскіе патриціи, враги сената и законовъ, согласились стать во главѣ ихъ.

-- Но такъ-какъ среди римскихъ патриціевъ, какъ-бы низко они ни пали, не найдется такихъ, которые пошли-бы на это...

-- Однако была минута... Ну, да что объ этомъ толковать. Скажи мнѣ лучше, Метробій...

-- Нѣтъ, ты прежде отвѣть мнѣ,-- потому что я умираю отъ любопытства, -- какъ удалось тебѣ проникнуть въ тайну гладіаторскаго заговора?

-- Чрезъ одного грека, моего соотечественника, тоже гладіатора.

-- Эвтибида, ты могущественнѣе на землѣ, чѣмъ Юпитеръ на небѣ. Одной ногой ты стоишь на Олимпѣ олигарховъ, другой въ грязи плебейства.

-- Что-жь, нужно пускать въ ходъ всѣ средства, если хочешь...

-- Чего? спросилъ комедіантъ.

-- Власти! крикнула Эвтибида, вскочивъ съ мѣста. Глаза ея вдругъ засвѣтились какимъ-то зловѣщимъ свѣтомъ, а лицо выразило такую ненависть, дерзость и энергію, какія трудно было предположить въ этой граціозной, изящной дѣвушкѣ.-- Да, я хочу власти, повторила она еще съ большей силой,-- и мести!

Метробій, хотя и привыкъ ко всѣмъ сценическимъ фикціямъ, стоялъ остолбенѣлый и, вытаращивъ глаза, смотрѣлъ на дѣвушку, которую никогда не видывалъ въ такомъ состояніи. Замѣтивъ это, Эвтибида вдругъ разразилась громкимъ смѣхомъ.

-- Не правда-ли, я съиграла-бы роль Медеи если и не такъ, какъ Галерія Эмболарія, то все-же недурно. Ты совсѣмъ оторопѣлъ, бѣдняга Метробій. хотя уже тридцать лѣтъ визжишь по сцѣпамъ всѣхъ городовъ Италіи.

Эвтибида продолжала хохотать при видѣ новаго изумленія Метробія.

-- Такъ зачѣмъ-же мнѣ это нужно? Какъ ты думаешь, старый колпакъ? повторила она, смѣясь. И, шлепнувъ его по затылку она продолжала:

-- Чтобъ сдѣлаться богатой, какъ Никоноли, страшно богатой, чтобы наслаждаться всѣмъ, что только есть лучшаго въ жизни, потому что послѣ нея, какъ учитъ божественный Эпикуръ, нѣтъ ничего. Понялъ-ли ты теперь, зачѣмъ я пользуюсь всѣмъ, чѣмъ надѣлила меня природа, зачѣмъ мнѣ нужно стоять одной ногой на Олимпѣ, другой въ грязи и...

-- Но вѣдь въ грязи можно запачкаться.

-- А потомъ можно отмыться. Развѣ маю въ Римѣ термъ? Развѣ мало ваннъ у меня въ домѣ? Но, великіе боги, онъ вздумалъ поучать меня нравственности! Онъ, проведшій всю свою жизнь по горло во всевозможныхъ порокахъ и гнусностяхъ!

-- Перестань, перестань! Не рисуй моего портрета черезчуръ яркими красками, не то онъ выйдетъ слишкомъ похожъ и всѣ разбѣгутся при видѣ такого уродства. Я пошутилъ. Мнѣ столькоже дѣла до нравственности, какъ до прошлогодняго снѣга.

Съ этими словами Метробій понемногу приближался къ Эвтибидѣ и, взявъ ея руку, принялся цѣловать ее.

-- Но когда же, прелестная Эвтибида, получу я награду за мою преданность? бормоталъ онъ захлебывающимся голосомъ.

-- Награду! вскричала гречанка, вырывая руку и отталкивая его отъ себя.-- Какъ смѣешь ты говорить о наградѣ, старый сатиръ! Развѣ ты сдѣлалъ что-нибудь? Развѣ ты открылъ, что замышляютъ гладіаторы?

-- Но послушай-же, Эвтибида, милая моя, отвѣчалъ старикъ плаксивымъ голосомъ,-- развѣ я могъ открыть то, чего не существуетъ? Развѣ могъ, подумай сама!

-- Ну, хорошо, проговорила дѣвушка съ очаровательной улыбкой,-- но если ты хочешь заслужить мою благодарность...

-- Приказывай, приказывай, божественная Эвтибида.

-- Продолжай слѣдить за гладіаторами; я не вѣрю, чтобы они такъ легко отказались отъ своего предпріятія.

-- Буду слѣдить за ними въ Римѣ, въ Кумахъ, съѣзжу, если нужно, въ Каную.

-- Въ особенности-же, если хочешь что-нибудь открыть, слѣди за Спартакомъ.

При этомъ имени яркая краска покрыла лицо молодой дѣвушки.

-- О, что касается Спартака, отвѣчалъ Метробій,-- то вотъ уже мѣсяцъ, какъ я и безъ того не снускаю съ него глазъ, не только ради тебя, но и ради себя самого, т. е., лучше сказать, ради Сулды.

-- Какъ? Что ты сказалъ? вскричала Эвтибида, быстро подбѣгая въ комедіянту.

Тотъ осмотрѣлся, какъ-будто опасаясь, чтобъ его не подслушали; затѣмъ, положивъ на губы указательный палецъ, онъ вполголоса сказалъ Эвтибидѣ:

-- Я только подозрѣваю еще, это моя тайна, а такъ-какъ въ дѣлѣ замѣшанъ Сулла, то я и поклялся не говорить объ этомъ живой душѣ, прежде нѣмъ не узнаю навѣрное.

Пока комедіянтъ говорилъ, лицо Эвтибиды то блѣднѣло, то вспыхивало, отражая сильное душевное волненіе, совершенно непонятное ея собесѣднику. Желаніе Метробія сохранить во что-бы то ни стало свою тайну возбудило въ ней рѣшимость узнать ее во что-бы то ни стало.

-- Можетъ быть, Спартакъ умышляетъ противъ жизни Суллы? спросила она.

-- Нѣтъ! Что это тебѣ пришло въ голову!

-- Такъ въ чемъ-же дѣло?

-- Не могу сказать. Узнаешь послѣ.

-- Нѣтъ, нѣтъ, разскажи мнѣ сейчасъ. Не правда-ли, милый Метробій, ты не станешь меня мучить? прибавила она, взявъ комедіянта за руку и нѣжно смотря ему въ глаза.-- Неужели ты можешь сомнѣваться во мнѣ? Развѣ ты не знаешь, какъ хорошо я умѣю хранить тайны? Клянусь тебѣ Аполономъ дельфійскимъ, моимъ покровителемъ, никто не узнаетъ того, что ты мнѣ разскажешь. Говори-же, говори, мой добрый Метробій: благодарность моя будетъ безгранична.

Лаская и дразня такимъ образомъ старикашку, она весьма скоро сломила его упорство.

-- Ну, дѣлать нечего, съ тобой видно не справишься, сказалъ онъ.-- Знай-же, что я подозрѣваю, и, кажется, не безъ основанія, что Спартакъ и Валерія влюблены другъ въ друга.

-- О, фуріи ада! крикнула дѣвушка, поблѣднѣвъ какъ полотно.-- Возможно-ли!

-- Все наводитъ меня на это подозрѣніе, хотя у меня нѣтъ еще ясныхъ доказательствъ. Но только, ради боговъ, никому ни слова.

-- Такъ вотъ оно что, задумчиво сказала Эвтибида, какъ-будто говоря сама съ собою.-- Да, да!.. Иначе и быть не могло! Только другая женщина... Другая, другая! вскричала она въ бѣшенствѣ.-- Такъ стало быть... есть женщина, которая красивѣе тебя, безумная! Другая заняла твое мѣсто!..

И, закрывъ лицо руками, она громко зарыдала.

До какой степени этотъ неожиданный плачъ и эти отрывочныя слова, въ которыхъ заключаюсь призваніе въ любви, ошеломили Метробія, говорить нечего.

Прелестная Эвтибида, по которой томилось столько богатыхъ патриціевъ, Эвтибида, никогда никого мелюбившая, въ свою очередь пылала безумной любовью въ жалкому гладіатору. Эта куртизанка, привыкшая съ такимъ презрѣніемъ отталкивать любовь своихъ безчисленныхъ поклонниковъ, сама была отвергнута презрѣннымъ рудіаріемъ.

Къ чести Метробія слѣдуетъ сказать, что онъ почувствовалъ глубокую жалость къ несчастной дѣвушкѣ и, подойдя къ ней, старался успокоить ее.

-- Но, можетъ быть, я ошибся, можетъ быть, это все неправда.

-- Нѣтъ, нѣтъ, ты не ошибся! Это правда, я это знаю, чувствую, отвѣчала дѣвушка, утирая глаза краемъ своей пурпурной тоги.

Черезъ минуту она прибавила мрачнымъ, но твердымъ голосомъ:

-- Впрочемъ, я рада, что ты мнѣ это открылъ. Мнѣ нужно это знать.

-- Но, ради боговъ, не выдай меня.

-- Не бойся, Метробій, я не только но погублю тебя, но даже отблагодарю, какъ только умѣетъ это дѣлать Эвтибида, если ты поможешь мнѣ добиться моей дѣли.

Послѣ минутной паузы она продолжала:

-- Поѣзжай въ Кумы, по только сегодня, сію минуту, и слѣди за каждымъ ихъ шагомъ, за каждымъ словомъ, за каждымъ вздохомъ и доставь мнѣ во что бы то ни стало какую-нибудь явную улику, чтобъ я могла отмстить разомъ и за себя, и за честь Суллы.

Съ этими словами дѣвушка, вся трепетавшая отъ волненія, вышла изъ залы, сказавъ Метробію:

-- Подожди меня, я сейчасъ вернусь.

Черезъ минуту она дѣйствительно вернулась и, подавая Метробію тяжелый кожаный кошелекъ, сказала:

-- Возьми: здѣсь тысяча золотыхъ. Подкупи рабовъ, рабынь, кого хочешь, по только... доставь мнѣ улику во что бы то ни стаю! Если понадобятся еще деньги...

-- Нѣтъ, у меня ихъ довольно.

-- Хорошо. Трать свои, не жалѣя. Потомъ сосчитаемся. Но только поѣзжай сію минуту, не останавливайся нигдѣ по дорогѣ и возвращайся поскорѣй съ уликою.

Съ этими словами она сама вывела Метробія изъ залы, повела его по коридору до самой наружной двери и здѣсь, обратясь къ привратнику, сказала:

-- Видишь, Гермогенъ, этого человѣка? Лишь только онъ явится, въ какой бы то ни было часъ дня или ночи, веди его въ ту-же минуту ко мнѣ.

Проводивъ Метробія, она бросилась въ свою комнату и, упавъ на софу, вскричала:

-- О, Эвмениды, дайте мнѣ упиться местью, и я воздвигну вамъ храмъ! Мести жажду я, мести!

Чтобы объяснить лихорадочное волненіе прекрасной Эвтибиды, вернемся немного назадъ и разскажемъ вкратцѣ о томъ, что произошло впродолженіи двухъ мѣсяцевъ, протекшихъ послѣ описаннаго вами свиданія Спартака съ Валеріей.

Гладіаторъ, возбудившій своей красотою и храбростью такую сильную страсть въ сердцѣ благородной дамы, при болѣе тѣсномъ сближеніи совершенно очаровалъ ее благородными качествами своей души. Теперь она не только безпредѣльно обожала его, но и относилась къ нему съ уваженіемъ, удивлялась ему.

Былъ-ли счастливъ Спартакъ, объ этомъ и спрашивать нечего. Въ опьяненіи любви, въ чаду счастія, въ которомъ онъ находился, Спартакъ дошелъ до того, что, какъ и всѣ счастливцы, сдѣлался эгоистомъ и забылъ даже на время о своихъ товарищахъ по несчастью.

Въ это-то самое время, послѣ многократныхъ приглашеній Эвтибиды, всегда звавшей его къ себѣ подъ предлогомъ переговоровъ о дѣлахъ заговора гладіаторовъ, онъ отправился, наконецъ, къ ней въ домъ на Священную улицу.

Эвтибидѣ, какъ мы сказали выше, не было еще двадцати четырехъ лѣтъ. Восемь лѣтъ тому назадъ она, вмѣстѣ съ толпой своихъ соотечественницъ, была приведена рабынею въ Римъ послѣ взятія Суллою Афинъ, въ окрестностяхъ которыхъ родилась дѣвушка. Эвтибида досталась развратному патрицію Публію Стацію и, вынужденная сдѣлаться его любовницею, въ оргіяхъ потеряла всякое нравственное чувство и сдѣлалась сама утонченной развратницей. Будучи отъ природы горда и мстительна, въ рабствѣ она сдѣлалась скрытной и лукавой. Пользуясь своимъ вліяніемъ на хозяина, она заставила его дать себѣ свободу, и тогда-то она кинулась съ головой въ омутъ римской жизни. Тутъ она пріобрѣла извѣстность, вліяніе, богатство, потому что, кромѣ необыкновенной красоты, обладала еще замѣчательными умственными способностями, которыя изощряла на придумываніи всевозможныхъ ловушекъ и хитростей.

Пресытившись всѣми наслажденіями, Эвтибида потеряла уже способность чѣмъ нибудь интересоваться, чего-нибудь желать. Въ это самое время она увидала въ первый разъ въ циркѣ Спартака и такое соединеніе геркулесовской силы и необыкновенной храбрости съ мужественной красотою сразу возбудило въ ней чувственную страсть куртизанки, удовлетвореніе которой она считала дѣломъ самымъ легкимъ.

Но когда, коварно завлекши къ себѣ Спартака, она пустила въ ходъ всѣ обольщенія, какія ей внушали ея страсть и долгая опытность, и встрѣтила съ его стороны одно холодное равнодушіе, тогда капризъ ея превратился, незамѣтно для нея самой, въ истинную страстную любовь, настолько ужасную, насколько порочна была эта женщина.

Спартакъ, сдѣлавшись директоромъ или ланистомъ гладіаторовъ Суллы, вскорѣ уѣхалъ въ Кумы, гдѣ поселился и диктаторъ.

Эвтибида, глубоко оскорбленная пренебреженіемъ гладіатора, никакъ не могла допустить мысли, чтобы тутъ по была замѣшана какая-нибудь женщина. Она инстинктивно чувствовала, что только другая любовь, образъ другой женщины могъ помѣшать Спартаку броситься въ ея объятія. Поэтому она дѣлала надъ собой величайшія усилія, чтобы изгнать изъ своего сердца самое воспоминаніе о рудіаріѣ.

Но все было напрасно. Сердце человѣческой таково, что жаждетъ именно того, чего ему трудно достигнуть, и безумная страсть Эвтибиды только росла все болѣе и болѣе отъ препятствій.

Въ такомъ-то положеніи застали прекрасную гречанку неожиданныя признанія Метробія.

Оставимъ Эвтибиду предаваться въ своемъ будуарѣ злобнымъ мечтамъ о мести, а Метробія скакать на лихомъ конѣ по дорогѣ въ Кумы, и вернемся въ мѣсто давно намъ знакомое, въ таверну Венеры Погребальной, гдѣ въ этотъ день Спартаку и дѣду всѣхъ угнетенныхъ грозили не меньшія опасности.

Около сумерекъ этого дня, т. е. семнадцатаго апрѣльскихъ календъ (16 марта) 676 года римскаго лѣтосчисленія, въ тавернѣ Лутаціи одноглазой собралось человѣкъ двадцать гладіаторовъ. На столѣ не было недостатка ни въ жареной свининѣ, ни въ сальникахъ, ни въ добромъ винѣ, а среди гостей не умолкали смѣхъ и шутки.

На переднемъ мѣстѣ сидѣлъ Крассъ, уже извѣстный нашимъ читателямъ галлъ, своей честностью, мужествомъ и преданностью пріобрѣвшій не только любовь и уваженіе своихъ товарищей, но и дружбу Спартака.

Столъ, вокругъ котораго сидѣли гладіаторы, былъ накрытъ въ маленькой комнатѣ таверны, и они могли разговаривать между собой тѣмъ свободнѣе, что въ сосѣдней комнатѣ было въ эту пору очень мало посѣтителей, да и тѣ приходили, чтобы на-скоро выпить стаканъ вина и уйти по своимъ дѣламъ.

Войдя въ комнату, Крассъ замѣтилъ, что въ углу стоитъ столикъ съ остатками ужина, а около него табуретка, на которой, по всей вѣроятности, недавно еще сидѣлъ ужинавшій.

-- Скажи-ка мнѣ, Лутація-Цибела, матерь боговъ, обратился Крассъ къ хозяйкѣ, суетившейся вокругъ стола,-- кто это...

-- Мать не боговъ, а обжорливыхъ гладіаторовъ! шутливо перебила его Лутація.

-- А развѣ ваши боги не были сами гладіаторами?

-- О, Юпитеръ, какія богохульства мнѣ приходится слышать! вскричала съ негодованіемъ Лутація.

-- Клянусь Гезу, я не лгу и не богохульствую, отвѣчалъ Крассъ. Оставляю Марса и его подвиги въ сторонѣ и приведу только для примѣра Геркулеса и Вакха. Если они оба не были лихими гладіаторами, совершившими подвиги, достойные цирка и амфитеатра, то пусть молнія Юпитера испепелитъ нашего добраго ланиста Аціона!

Громкій смѣхъ былъ отвѣтомъ на послѣднее восклицаніе, и нѣсколько голосовъ вскричало:

-- Utinam, Utinam -- дай-то богъ!

Когда шумъ умолкъ, Крассъ снова обратился къ Лутаціи:

-- Скажи мнѣ, кто ужиналъ за этимъ столикомъ?

Лутація обернулась и, взглянувъ на указанный ей столикъ, вскричала:

-- Но куда-же онъ пропалъ? Вотъ такъ штука!

-- Но кто-же этотъ "онъ"? настаивалъ Крассъ.

-- Ахъ, проклятый, ушелъ, не заплативши по счету!

-- Да скажешь-ли ты, наконецъ, кто это?

-- Нѣтъ, нѣтъ, я наклеветала на хорошаго человѣка. Онъ оставилъ мнѣ на столѣ восемь сестерцій. Это даже больше, чѣмъ онъ долженъ. Ему слѣдуетъ сдачи четыре аса съ половиной.

-- О, чтобъ ты провалилась! Да скажи же.

-- Ахъ, бѣдняга, забылъ свои таблички, гдѣ записывалъ свои счеты, и стиль!

-- Послушай, старая вѣдьма, чтобъ тебѣ крысы отъѣли твой болтливый языкъ! крикнулъ Крассъ, выведенный изъ себя неудержимой болтовней Лутаціи.-- Если ты мнѣ сейчасъ-же не скажешь...

-- Ну, скажу, скажу, если ужь ты любопытенъ какъ баба! Ужиналъ у меня сабинскій хлѣбный торговецъ, пріѣхавшій въ Римъ по своимъ дѣламъ! Вотъ ужь нѣсколько дней подъ-рядъ онъ каждый вечеръ приходитъ около этого времени ко мнѣ.

-- Дай-ка мнѣ посмотрѣть, что у него на табличкахъ, сказалъ Крассъ, безцеремонно вырывая изъ рукъ Лутаціи маленькую деревянную дощечку, намазанную воскомъ, и костяной стиль.

Дѣйствительно на табличкѣ были записаны количество мѣръ разнаго хлѣба и цѣны его. Рядомъ стояли имена хозяевъ, которымъ онъ проданъ.

-- Но чего я никакъ не могу понять, продолжала между тѣмъ одноглазая,-- это -- куда онъ могъ дѣться. Когда вы входили, онъ былъ еще въ комнатѣ. Ахъ, да, теперь знаю! Когда я спустилась въ погребъ за виномъ, онъ напрасно звалъ меня, а такъ-какъ ему было, вѣроятно, некогда, то онъ и ушелъ, оставивъ, что слѣдовало по счету, -- пусть боги наградятъ его за такую честность!

Затѣмъ, взявъ назадъ табличку и стиль, она проговорила, уходя:

-- Отдамъ ему, когда онъ придетъ, а придетъ онъ навѣрное завтра.

Гладіаторы модна ѣли и только послѣ нѣкотораго времени одинъ изъ нихъ спросилъ:

-- А солнца все еще не видно {Символическій языкъ: солнце означало -- верховный вождь союза, т. е. Спартакъ.}?

-- Все еще покрыто облаками! отвѣчалъ Крассъ.

-- Удивительно! воскликнулъ одинъ.

-- Непонятно! пробормоталъ другой.

-- А муравьи? {Заговорщики.} спросилъ третій, обращаясь къ Крассу.

-- Множатся и трудятся въ ожиданіи лѣта {Возстанія.}.

-- Берись за весло {Кто-то идетъ -- берегись!}, сказалъ одинъ изъ гладіаторовъ видя входящую черную рабыню Асуръ.

Когда рабыня ушла, одинъ изъ гладіаторовъ, галлъ родомъ, сказалъ на самомъ отвратительномъ латинскомъ языкѣ:

-- Вѣдь мы теперь одни и можемъ говорить по-человѣчески, не путаясь въ этихъ проклятыхъ символическихъ словахъ, которыя никакъ не упомнишь. Такъ какъ-жe? Висло нашихъ сторонниковъ растетъ. Силы увеличиваются. Когда-же, наконецъ, мы возстанемъ и покажемъ этимъ гордымъ римлянамъ, что мы тоже умѣемъ владѣть мечами не хуже ихъ, а то, пожалуй, даже лучше?

-- Не нужно слишкомъ торопиться и горячиться, любезный Брезовиръ, съ улыбкой отвѣчалъ Крассъ.-- Наше общество увеличивается, число приверженцевъ нашего святого дѣла ростетъ. И не позже, какъ сегодня вечеромъ, въ священной рощѣ Фурины {Богиня молніи и бурь.} будетъ собраніе, на которомъ принесутъ присягу на вѣрность союзу сто испытанныхъ и надежныхъ гладіаторовъ.

-- Въ рощѣ богини Фурины, сказалъ пламенный Брезовиръ,-- гдѣ еще трепещетъ подъ вѣтвями дубовъ неотомщенный духъ Кая Гракха, оросившаго своей кровью эту неприкосновенную землю! Въ этой священной рощѣ дѣйствительно слѣдуетъ собираться угнетеннымъ, чтобы соединиться для завоеванія себѣ свободы.

-- Что до меня, сказалъ одинъ изъ гладіаторовъ, родомъ самнитъ,-- то я жду не дождусь, когда начнется возстаніе, не потому, чтобы такъ сильно вѣрилъ въ его успѣхъ, а потому, что мнѣ хочется помѣряться съ римлянами и отомстить имъ за смерть столькихъ тысячъ самнитовъ и марсовъ, избитыхъ этими разбойниками.

-- А еслибъ я не вѣрилъ въ успѣхъ возстанія, то никогда не присталъ-бы къ союзу угнетенныхъ, сказалъ другой.

-- Я присталъ потому, что посвященъ богамъ ада и долженъ умереть въ циркѣ. Такъ лучше-же мнѣ умереть на полѣ битвы.

Въ эту минуту одинъ изъ гладіаторовъ уронилъ мечъ, который снялъ съ перевязи и держалъ на колѣняхъ. Этотъ гладіаторъ сидѣлъ на табуреткѣ какъ-разъ насупротивъ одного изъ трапезныхъ ложъ. Наклонившись, чтобы поднять свое оружіе, онъ вдругъ вскричалъ:

-- Подъ ложемъ кто-то есть!

Онъ замѣтилъ въ углу чью-то ногу, обутую въ сандалію, и край зеленой туники.

На крикъ гладіатора всѣ въ одно мгновеніе вскочили съ мѣстъ.

-- Брезовиръ и Торкватъ, сторожите у двери! закричалъ Крассъ.

Оба гладіатора стали у двери и принялись съ самымъ беззаботнымъ видомъ болтать другъ съ другомъ, чтобы не обратить на себя вниманія, между тѣмъ какъ прочіе гладіаторы подошли къ ложу и, въ одно мгновеніе поднявъ его на воздухъ, открыли молодого человѣка лѣтъ тридцати, спрятавшагося подъ нимъ.

-- Молчи, грознымъ голосомъ сказалъ ему Крассъ, -- не то тутъ тебѣ и смерть!

Десять мечей, сверкнувшихъ въ десяти могучихъ рукахъ, не позволяли несчастному ни минуты сомнѣваться, что онъ будетъ искрошенъ въ куски при малѣйшемъ крикѣ или попыткѣ къ сопротивленію.

-- А, такъ это ты сабинскій купецъ, торгующій хлѣбомъ? насмѣшливымъ голосомъ спросилъ его Крассъ..

-- Повѣрьте мнѣ, о, доблестные мужи, я... началъ дрожащимъ голосомъ молодой человѣкъ, походившій, впрочемъ, скорѣе на трупъ.

-- Молчи, негодяй! прервалъ его одинъ изъ гладіаторовъ, нанося ему сильный ударъ кулакомъ по головѣ.

-- Эвмаклъ, замѣтилъ ему укоризненно Крассъ, -- подожди. Слѣдуетъ разспросить хорошенько этого мерзавца, кто и зачѣмъ подослалъ его сюда.

Затѣмъ, обращаясь къ мнимому хлѣбному торговцу, онъ сказалъ:

-- Не хлѣбомъ промышляешь ты, какъ видно, а доносомъ и предательствомъ.

-- О, простите меня, ради всѣхъ боговъ... сказалъ прерывающимся и дрожащимъ отъ страха голосомъ несчастный.

-- Кто ты? Кѣмъ ты посланъ?

-- Пощадите меня... я вамъ все разскажу... но только ради боговъ не убивайте меня.

-- Это мы обсудимъ потомъ, а теперь разсказывай.

-- Меня зовутъ Сильвіемъ Корденіемъ Веромъ... я грекъ... былъ прежде рабомъ, а теперь вольноотпущенный Кая Вера.

-- А, такъ ты пришелъ сюда по его приказанію?

-- Да, по его приказанію.

-- Но что-же мы сдѣлали Каю Веру? Зачѣмъ онъ хочетъ донести на насъ? Вѣдь онъ приказалъ тебѣ слѣдить за. нами, разумѣется, съ цѣлью донести на насъ потомъ сенату.

-- Не знаю, не знаю... сказалъ, продолжая дрожать всѣмъ тѣломъ, вольноотпущенникъ Кая Вера.

-- Не притворяйся, но дѣлай изъ себя дурачка! Если Кай Веръ поручилъ тебѣ такое опасное дѣло, то, значитъ, не считалъ тебя простофилей. Говори-же, не то будетъ худо.

Сильвій Корденій понялъ, что съ такими людьми шутить опасно, и, какъ утопающій хватается за соломенку, онъ ухватился за послѣднюю остающуюся надежду снасти жизнь.

Онъ разсказалъ все, что зналъ.

Кай Веръ, присутствовавшій на ужинѣ у Катилины, во время котораго велись переговоры со Спартакомъ относительно гладіаторскаго возстанія, не довѣрилъ торжественному заявленію Спартака, что отнынѣ онъ отказывается отъ своего предпріятія. Ему казалось невѣроятнымъ, чтобы такъ легко оставили свою попытку люди, которымъ терять было нечего и которые могли выиграть все. Онъ сталъ подозрѣвать, что гладіаторы втайнѣ продолжаютъ свое дѣло и что въ одинъ прекрасный день они сами, безъ участія римскихъ патриціевъ, поднимутъ знамя возстанія.

Послѣ долгихъ размышленій, Кай Веръ, человѣкъ чрезвычайно корыстолюбивый и совершенно неразборчивый въ средствахъ, рѣшилъ слѣдить за гладіаторами и, открывъ всѣ тайны ихъ заговора, донести о немъ сенату, за что надѣялся получить или значительную сумму денегъ, или управленіе какой-нибудь богатой провинціей, гдѣ грабительствами можно было всегда нажить себѣ состояніе.

Съ этой цѣлью онъ и приставилъ къ нимъ своего вѣрнаго отпущенника, Сильвія Корденія Вера.

Когда Сильвій окончилъ свою рѣчь, въ началѣ безсвязную и безтолковую, но въ концѣ полную колорита и изящества, Крассъ, внимательно слушавшій его, сказалъ:

-- Однако, ты негодяй первостатейный!

-- Ты цѣнишь меня не по достоинству, благородный Крассъ, отвѣчалъ вольноотпущенникъ.

-- Нѣтъ, нѣтъ, ты скроменъ только съ виду, и, несмотря на твою овечью наружность и заячье сердце, въ тебѣ таятся ехидны.

-- Но я вамъ ничего дурного не сдѣлалъ. Я исполнилъ только приказаніе моего патрона, и разъ я клянусь вамъ всѣми богами неба и ада, что никому, даже самому Веру, не скажу ни слова о томъ, что я здѣсь видѣлъ и слышалъ, то, во вниманіе къ моей искренности и чистосердечію, вы, надѣюсь, даруете мнѣ жизнь и отпустите меня на свободу.

-- Дѣло терпитъ, дѣло терпитъ, другъ Сильвій; мы это сейчасъ обсудимъ, сказалъ Крассъ.

Затѣмъ, взявъ съ собою человѣкъ семь гладіаторовъ, онъ вышелъ, сказавъ остающимся:

-- Караульте этого молодца, но не причиняйте ему никакого зла.

-- Что намъ дѣлать съ этимъ негодяемъ? спросилъ Крассъ своихъ товарищей, когда всѣ были уже въ темной пустынной улочкѣ.

-- Что тутъ спрашивать? отвѣчалъ Брезовиръ.-- Убить его, какъ собаку.

-- Отпустить его на свободу, сказалъ другой,-- значило-бы то-же, что донести на самихъ себя.

-- Даровать ему жизнь и куда-нибудь запрятать -- опасно, замѣтилъ третій.

-- Да и куда самъ его дѣть?