Переводъ съ англійскаго

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ВВЕДЕНІЕ.

Тридцать пять лѣтъ назадъ, старые почтовые тракты были еще хотъ куда: большія придорожныя гостинницы сверкали на славу вычищенными кружками, улыбками хорошенькихъ конторщицъ, остротами проворныхъ слугъ; дилижансъ возмѣщалъ о своемъ прибытіи веселыми звуками рожка, косари и жнецы узнавали часы по неизмѣнному, метеорическому появленію знакомой савраски или пегашки, и старосвѣтскихъ помѣщиковъ, ѣздившихъ обыкновенно въ таратайкахъ, запряженныхъ мелкими лошаденками, нервически передергивало всякій разъ, когда имъ приходилось сторониться передъ быстролетной почтовой каретой, причемъ они непремѣнно приговаривали съ душевнымъ прискорбіемъ, какъ измѣнились времена, съ тѣхъ поръ какъ по дорогамъ не видно было ничего, кромѣ ломовыхъ, позвякивавшихъ бубенчиками.

Въ тѣ времена было множество маленькихъ городковъ, Бирмингамъ не имѣлъ голоса въ парламентѣ и зато черезъ мѣру тараторилъ по сторонамъ, хлѣбные законы были еще въ полной силѣ, письма обходились въ три и шесть пенни, было нищихъ безъ конца и много другихъ незнакомыхъ намъ невзгодъ; но было и много хорошаго, теперь тоже исчезнувшаго. Non omnia grandior oetas quae fugiamus habet, говоритъ мудрая богиня: не все лучшее выпало вамъ на долго, о юноши! У стараго люда есть свои, завидныя воспоминанія, и не послѣднее мѣсто занимаетъ въ числѣ ихъ воспоминаніе о продолжительномъ странствованіи на козлахъ, весенней или осенней порой. Потомство будетъ мчаться изъ Винчестера въ Ньюкастль съ быстротою пушечнаго ядра. Это одна изъ нашихъ радужныхъ надеждъ; но неторопливое, старомодное передвиженіе съ одного ярая родины на другой -- одно изъ отраднѣйшихъ нашихъ воспоминаній. Путешествіе съ быстротою пушечнаго ядра не можетъ дать столько матеріала для картинъ и для разсказовъ; оно однообразно и безцвѣтно, какъ восклицательное о! Тогда какъ счастливцы, попадавшіе на козлы мальпоста, видѣли столько приключеній, столько городской и деревенской дѣйствительности, столько картинъ земли и неба, что могли бы пожалуй написать современную Одиссею. Представьте себѣ хоть напримѣръ поѣздку черезъ равнину, орошаемую съ одной стороны Авономъ, съ другой Трентомъ. Когда утро серебрило длинные ряды лѣсистыхъ холмовъ, обрамлявшихъ теченіе водъ, и золотило скирды хлѣба, сложенныя подъ деревенскими навѣсами, путешественникъ видѣлъ, какъ шли коровы съ пастбища на дойню. За ними брелъ пастухъ, главный работникъ Фермы, по его пятамъ плелась пастушья собака, съ небрежно-неофиціальнымъ видомъ городскаго стража на гулянкахъ. Пастухъ шелъ медленно и тяжело, въ шагъ съ пасущимися мимоходомъ коровами, лѣниво бросая имъ повременамъ односложныя внушенія; взглядъ его, привыкшій сосредоточиваться на предметахъ очень близкихъ къ землѣ, казалось, съ трудомъ поднимался до козелъ. Козлы мальпоста купно съ возницей, возсѣдавшимъ на нихъ, принадлежали въ его понятіяхъ къ таинственному строю предметовъ, окрещенныхъ общимъ названіемъ "Начальства", до котораго ему также не было дѣла, какъ до туманныхъ пятенъ южнаго полушарія: его солнечной системой былъ приходъ; капризъ помѣщика былъ его бурей. Онъ рѣзалъ хлѣбъ и ветчину карманнымъ, непремѣнно своимъ собственнымъ, ножемъ, огорчался только тогда, когда заходила рѣчь о раскладкѣ повинности въ пользу нищихъ или стояла непогода или не въ мѣру падала скотина. Онъ скоро остался назади со своими коровами; назади же остались и навѣсы со скирдами хлѣба, и прудъ съ нависшими ветлами, и помѣщичій домъ съ грязнымъ огородомъ и съ конусообразной бесѣдкой изъ тиса. Но всюду живыя изгороди истощали почву своей безалаберно-размашистой красотой, прокрадываясь кошкой-орѣшникомъ вдоль травянистыхъ окраинъ пастбищъ или помахивая долговязыми вѣтвями ежевики надъ нивами. Можетъ быть эти изгороди пестрѣли мѣстами бѣлымъ цвѣтомъ боярышника и блѣдно-краснымъ шиповникомъ; можетъ быть даже около нихъ виднѣлись ребятишки, собирая орѣхи и лѣсные яблоки. Стоило постранствовать хотя бы только для того, чтобы поглядѣть на эти живыя изгороди, вольные пріюты некупленныхъ красотъ -- багряной листвы, усѣянной яхонтовыми ягодами, дикихъ вьюнковъ, расползающихся и раскидывающихся во всѣ стороны, образуя пологи изъ блѣдно-зеленыхъ сердецъ и бѣлыхъ трубокъ,-- вѣтвистой жимолости, кроющей въ тонкомъ ароматѣ своемъ прелесть выше, изящнѣе внѣшней красоты. А зимой эти же самыя изгороди выставляли напоказъ кораллы -- пурпуровыя ягоды боярышника, темноыалиновыя ягоды шиповника на темнокоричневомъ фонѣ листвы, какъ бы желая перещеголять алмазы изморози. Изгороди эти были зачастую въ уровень съ крестьянскими избами, тянувшимися рядами вдоль дорогъ или кучившимися маленькими деревушками, низенькія оконца которыхъ, какъ подслѣповатые глаза, говорили о непроглядной тьмѣ, царившей внутри. Пассажиръ на козлахъ мальпоста, проѣзжая мимо такихъ деревушекъ, видѣлъ только однѣ крыши; по всей вѣроятности дома стояли тамъ спиной къ дорогѣ, чуждые всему на всѣтѣ, кромѣ своего клочка земли и неба, отлученные отъ приходской церкви широкими полями и зелеными тропинками Еслибъ можно было заглянуть имъ въ Фасадъ, онъ непремѣнно оказался бы грязнымъ; но то была протестантская грязь, и высокіе, смѣлые, отдающіе джиномъ пѣшеходы на тропинкахъ были протестантскими пѣшеходами. Нигдѣ ни образовъ, ни распятій, хотя жители деревушекъ вписывали себя въ цеизъ членами англійской церкви, выставляя большіе кресты по безграмотности.

Но тамъ были и хорошенькія, веселенькія деревни, съ чистымъ приходскимъ домкомъ и посѣдѣвшей отъ времени церковью; изъ кузницъ доносился веселый стукъ молота, у дверей стояли кроткія деревенскія клячи, понуривъ головы; корзинщикъ раскидывалъ на солнцѣ ивовыя прутья; колесникъ докрашивалъ синюю телѣгу съ красными колесами; мѣстами виднѣлись дачки съ цвѣтущей геранью или бальзаминомъ въ свѣтлыхъ, прозрачныхъ окнахъ и съ маленькими палисадничками, полными махровыхъ маргаритокъ и левкоевъ; у колодца стояла опрятная, благообразная женщина съ ведрами на коромыслѣ, а по дорожкѣ въ безплатную школу плелись маленькіе Бритты, побрякивая бабками въ карманахъ оборванныхъ тиковыхъ куртокъ, съ мѣдными пуговицами. Земля окрестъ стлалась мергельная, тучная, на задворкахъ громоздились огромныя скирды хлѣба; дачи принадлежали богатымъ фермерамъ, сохранявшимъ хлѣбъ дома до повышенія цѣнъ. Кто нибудь изъ нихъ непремѣнно обгонялъ дилижансъ по пути къ дальнему полю или къ ярморочному городу, тяжело сидя на отлично выѣзженной лошади или перевѣшивая на сторону оливково-зеленый кабріолетъ. Они вѣроятно смотрѣли на дилижансъ не безъ нѣкотораго презрѣнія, какъ на учрежденіе для люда, не имѣющаго собственныхъ кабріолетовъ или ѣздящаго въ Лондонъ и другія отдаленныя мѣста и, стало быть, принадлежащаго къ торгующей и менѣе стойкой, менѣе солидной^ части націи. Пассажиръ на козлахъ видѣлъ цѣлыя области, заселенныя отъявленными оптимистами, глубоко убѣжденными въ превосходствѣ старой Англіи надо всѣми возможными странами и въ томъ, что все не попавшее подъ личное ихъ наблюденіе,-- факты, не стоющіе никакого вниманія: области чистенькихъ ярморочныхъ городковъ безъ мануфактуръ, жирныхъ обывателей, аристократическаго духовенства и низкой таксы для бѣдныхъ. Но сцена постепенно измѣнялась: окрестность начинала чернѣть угольными копями, изъ селъ и деревень доносилось бренчанье инструментовъ. Тамъ рослые, мощные люди, сгорбленные постоянной работой въ копяхъ, шли домой, чтобы броситься на полъ, не раздѣваясь, въ грязной фланели, и проспать до разсвѣта, съ тѣмъ чтобы потомъ встать и пропить большую часть высокой задѣльной платы въ портерной; тамъ блѣдныя, озабоченныя лица ткачей, мужчинъ и женщинъ, истомленныхъ позднимъ сидѣньемъ за недѣльнымъ урокомъ, начатымъ только еще со среды. Тамъ всюду дома и дѣти были грязны, потому что матери отдавали все время, всѣ силы ткацкимъ станкамъ; можетъ быть всѣ онѣ были набожными диссидентками, полагавшими, что спасеніе зависитъ главнымъ образомъ отъ предопредѣленія, а не отъ опрятности. Внѣшность церквей утрачивала религіозный характеръ: сами церкви были только помѣщеніями для митинговъ, отчасти уровновѣшивавшими магнитную силу полпивныхъ. Дыханіе мануфактурнаго города, затуманивающее дни и образующее на горизонтѣ красное зарево по ночамъ, расползалось по окрестности и наполняло воздухъ неугомонной тревогой. Тамъ населеніе не думало, что старая Англія лучше всего на свѣтѣ; тамъ было множество мужчинъ и женщинъ, сознававшихъ, что ихъ воззрѣнія несовсѣмъ сходны съ воззрѣніями болѣе свѣтлыми и широкими правителей, которые потому могли бы быть лучше ихъ, и будучи лучше ихъ, могли бы измѣнить многое, теперь вносящее въ міръ Божій больше горя и заботъ, и ужъ во всякомъ случаѣ больше грѣха, чѣмъ слѣдовало бы. Были тамъ и старыя колокольни, и кладбища съ валомъ, густо поросшимъ травой и съ почтенными надгробными плитами, дремавшими на солнышкѣ; были тамъ и широкія поля, и старинныя рощи по холмамъ или вдоль дорогъ, непроглядно закрывающія господскіе дома и парки отъ рабочаго, будничнаго люда. Путешественникъ быстро переходилъ отъ одного фазиса англійской жизни къ другому: за деревней, почернѣвшей отъ угольной копоти, оглушающей стукомъ молотовъ, появлялся приходъ весь въ поляхъ, высокихъ изгородяхъ, съ глубокими бороздами вдоль проселковъ. Прогремѣвъ по мостовой мануфактурнаго города съ торговыми митингами, съ неугомоннымъ рабочимъ людомъ, дилижансъ черезъ десять минутъ оказывался въ совершенно сельской средѣ, гдѣ сосѣдство города чувствовалось только въ выгодѣ близкаго сбыта для хлѣба, сыра и сѣна, и гдѣ люди съ значительнымъ вкладомъ въ банкѣ обыкновенно говаривали, что они "не вмѣшиваются въ политику". Неугомонные центры колесъ и челноковъ, раскаленныхъ горнилъ, шахтъ и блоковъ составляли какъ бы шумныя, людныя гнѣзда посреди просторной, медленно ползущей жизни деревень, захолустныхъ дачъ и парковъ, осѣненныхъ столѣтними дубами. Глядя на дома, разбросанные по лѣсистымъ равнинамъ и вспаханнымъ нагорьямъ, подъ низенькимъ и серенькимъ небомъ, висѣвшимъ надъ ними съ томительно неизмѣннымъ безмолвіемъ, путешественнику становилось яснымъ, что между городомъ и деревней нѣтъ ничего общаго, кромѣ тѣхъ мѣстностей, гдѣ рабочій людъ стелется далеко захватывающей каймой вокругъ большихъ центровъ мануфактурной дѣятельности. Онъ убѣждался, что со временъ католическихъ смутъ въ 29, англійскіе сельчане столько же слышали о католикахъ, какъ о допотопныхъ ископаемыхъ, что ихъ понятіе о реформѣ -- какая-то туманная комбинація стачекъ, Нотингамскаго бунта и вообще всего, что вызываетъ противодѣйствіе полиціи, и наконецъ, что большинство изъ нихъ противъ плодоперемѣнной системы и за паровое поле.

Возница можетъ быть разсказалъ бы, какъ въ одномъ приходѣ фермера-прогрессиста, толковавшаго о сэрѣ Гумфри Деви {Знаменитый химикъ и агрономъ.}, выжили какъ гнуснаго радикала; какъ пасторъ сказалъ на воскресной проповѣди: "вспахивайте залежи сердецъ вашихъ", а народъ подумалъ, что онъ выдумалъ этотъ текстъ изъ своей головы, что иначе онъ не вышелъ бы такъ "кстати"; но когда нашли точно такой же текстъ въ библіи!; прійдя домой, то кто-то замѣтилъ, что это должно быть насчетъ паровыхъ полей. Случись на грѣхъ, что на слѣдующее же утро пастора разбилъ параличъ. Все это вмѣстѣ такъ возстановило приходъ противъ aермера-прогрессиста и плодоперемѣнной системы, что тому пришлось отказаться отъ аренды.

Возница былъ отличнымъ спутникомъ и коментаторомъ окрестностей: онъ называлъ поименно мѣстности и личности и объяснялъ ихъ значеніе не хуже тѣни Виргилія въ болѣе достопамятномъ путешествіи; у него было столько росказней о приходахъ и людяхъ, жившихъ въ нихъ, какъ у странниковъ Энеидѣ, только съ нѣкоторою разницею въ слогъ. Воззрѣнія его на жизнь были первоначально самаго веселаго свойства, какъ и подобало человѣку въ такомъ удобномъ и безспорно авторитетномъ положеніи, но распространеніе желѣзныхъ дорогъ отравило ему существованіе: ему стали мерещиться дороги, усѣянныя оторванными членами, и онъ видѣлъ въ смерти Гускиссона {Извѣстный государственный человѣкъ въ Англіи, умершій въ 1838 году вслѣдствіе несчастья на желѣзной дорогѣ.} доказательство Божьяго гнѣва на Стефенсона. "Какъ, всѣ гостинницы по дорогамъ закроются",! И при этомъ возница устремлялся тревожнымъ взоромъ впередъ, какъ будто кони примчали его на самый край вселенной и готовы были низвергнуться въ бездну. Но онъ скоро переходилъ отъ возвышеннаго, пророческаго тона къ обыденному, будничному тону разсказа. Называлъ земли, черезъ которыя приходилось ѣхать; зналъ, какіе именно помѣщики разорились на игрѣ; у кого шли дѣла хорошо, и кто былъ на ножахъ со старшимъ сыномъ. Онъ быть можетъ помнилъ отцовъ теперешнихъ баронетовъ и зналъ много разсказовъ о закулисной сторонѣ ихъ домашняго быта; на комъ они были женаты, кого хлестали плетью, какъ охотились и какъ прокладывали каналы. Онъ зналъ достовѣрно, былъ ли и теперешній землевладѣлецъ за реформу или противъ реформы. Въ послѣднее время вышла такая оказія, что и люди богатые, люди древнихъ родовъ стали подавать голосъ въ пользу билля... но онъ не останавливался долго на этомъ нападоксѣ, очень забавномъ, по его мнѣнію;-- онъ обходилъ его съ благоразуміемъ опытнаго богослова или ученаго схоластика, предпочитая указывать бичемъ на предметы, неспособные возбуждать вопросовъ или недоумѣній.

Никакой парадоксъ не смущалъ нашего возницу, когда, оставивъ за собою городъ Треби Магна, онъ проѣхалъ проселкомъ около мили, перекатилъ черезъ длинный мостъ на рѣкѣ Лаппѣ и пустилъ лошадей вскачь на гору, минуя низко-гнѣздящуюся деревушку Малыя Треби. Мы наконецъ очутились на отлично-выровненной дорогѣ, обставленной по одну сторону высокими лиственницами, дубами и развѣсистыми вязами, мѣстами разступавшимися до того, что путешественнику видѣнъ былъ паркъ позади ихъ.

Сколько разъ въ году, когда дилижансъ проѣзжалъ мимо заброшенныхъ хижинъ, раздвигавшихъ ширму деревъ, за которыми виднѣлись извивы рѣки по тѣнистому парку,-- возница отвѣчалъ на одинъ и тотъ же вопросъ, или говорилъ одно и тоже, не дожидаясь вопроса: Это?-- о, это Тренсомъ Кортъ, изъ-за котораго у насъ было не мало тяжбъ. Нѣсколько поколѣній назадъ, наслѣдникъ имени Тренсомъ сбылъ дѣдовское помѣстье, и оно попало въ руки къ Дурфи, очень дальней роднѣ, которые стали называться Тренсомъ Кортъ. Но права Дурфи не разъ оспаривали впослѣдствіи, и возница, еслибъ его спросили, сказалъ бы можетъ статься, что старый Кортъ не всегда попадалъ въ добрыя руки. Адвокаты, между тѣмъ, грѣли себѣ руки и набивали карманы, а людямъ, получавшимъ ихъ стараньями старое наслѣдье, приходилось сплошь и рядомъ жить не завиднѣе мыши въ пустомъ сырномъ кругѣ; такъ было дѣло и съ теперешними ДурФіі или Тренсомами, какъ они себя называли. "Самъ" -- бѣдный, полуумный старикъ; зато "сама" -- барыня, какъ быть должно, изъ знатнаго дома и, ухъ, какая умница!-- сейчасъ по глазамъ видно и по тому, какъ она сидитъ на лошади. Сорокъ лѣтъ назадъ, когда она только что пріѣхала сюда, говорятъ, что она была картинка; но родители у нея были бѣдные, и потому ей пришлось идти за несуразнаго Тренсома. И старшій сынъ былъ точь-въ-точь отецъ, только еще хуже -- якшался со всякой дрянью. Говорятъ, что мать ненавидѣла его и желала, чтобы онъ умеръ; потому что у нея былъ еще другой сынъ, совсѣмъ другаш склада, уѣхавшій въ молодыхъ годахъ куда-то далеко. Ей хотѣлось сдѣлать его наслѣдникомъ. Въ ожиданіи настоящаго наслѣдника, адвокатъ Джерминъ понажился около наслѣдства. Двери въ новомъ большомъ домѣ его были изъ отличнаго, полированнаго дуба, Тренсомскихъ лѣсовъ конечно. И конечно онъ увѣрялъ, что дорого заплатилъ за нихъ. Адвокатъ Джерминъ не разъ и не два сиживалъ на этихъ козлахъ. Онъ поставлялъ духовныя завѣщанія на весь околотокъ. Возница пожалуй былъ бы не прочь и свое завѣщаніе сдѣлать при помощи Джермина современемъ. Адвокату вѣдь не слѣдъ быть черезъ-чуръ честнымъ, онъ долженъ быть отчасти пройдохой, чтобы умѣть провести и вывести, въ случаѣ надобности, и самому никогда не попасться въ просакъ. Такимъ образомъ и въ дѣлахъ Тренсомовъ было стараньями адвокатовъ столько нагорожено разныхъ огородовъ, что вы ровно ничего не поняли бы, еслибъ вздумали заглянуть въ ихъ архивы... При этомъ Самсонъ (кто въ Ломшайрѣ не знаетъ ямщика Самсона?) корчилъ гримасу, выражавшую полный нейтралитетъ, и норовилъ хлеснуть лошадь непремѣнно въ правый бокъ. Если пассажиръ изъявлялъ желаніе узнать еще что нибудь насчетъ Тренсомовъ, Самсонъ покачивалъ головой, и говорилъ, что въ его время многонько-таки ходило разныхъ интересныхъ исторій; но какія именно были эти исторіи -- не сказывалъ. Одни приписывали это умалчиваніе благоразумной осторожности, другіе-безпамятсву, третьи-просто незнанію. Но Самсонъ былъ правъ, говоря, что было много интересныхъ исторій, подразумѣвая иронически исторіи, не дѣлавшія чести тѣмъ, кто въ нихъ участвовалъ.

А между тѣмъ многія изъ этихъ исторій были интересны и не въ ироническомъ смыслѣ; потому что рѣдко дурныя, темныя дѣла не влекутъ за собой разрушенія слѣпыхъ надеждъ, горькихъ страданій, неудовлетворенныхъ желаній, застарѣлыхъ, хроническихъ болѣзней, проклятій въ видѣ жалкаго, убогаго потомства,-- какой-нибудь трагической связи между кратковременной жизнью дѣтей и предшествовавшею долгою жизнью отцовъ -- связи, поражавшей состраданіемъ и ужасомъ людей съ тѣхъ поръ, какъ они стали различать произволъ отъ рока. Но все это часто остается неизвѣстнымъ міру; потому что большая часть страданій безмолвна, и вибрація человѣческихъ мукъ -- только шепотъ въ общемъ ревѣ и гулѣ жизни. Взгляды ненависти не вызываютъ криковъ помощи; грабежи, оставляющіе людей навсегда лишенными покоя и радости, не вызываютъ никакого протеста, кромѣ тихихъ стоновъ по ночамъ, не видны ни въ какихъ письменахъ, кромѣ тѣхъ іероглифовъ, которыми испещряютъ лицо долгіе мѣсяцы сдержанной тоски и тайныхъ слезъ.

Поэты разсказываютъ о заколдованномъ лѣсѣ въ подземномъ царствѣ. Кусты терновника и заплѣснѣвѣлые пни кроютъ въ себѣ человѣческія скорби и преступленія; въ безстрастныхъ на видъ вѣтвяхъ сдержаны крики и стоны, и алая, горячая кровь питаетъ трепетные нервы неотступнаго воспоминанія. Это -- притча.

ГЛАВА I.

Перваго сентября, въ достопамятный 1832-й годъ, въ Тренсомъ-Кортѣ ждали кого-то. Въ два часа пополудни старый привратникъ открылъ тяжелыя ворота, зеленѣвшія, какъ зеленѣютъ древесные пни подъ плѣсенью, осѣдающей годами. Въ деревушкѣ Малыя-Треби, лѣпившейся на скатѣ крутой горы неподалеку отъ барскихъ воротъ, сидѣли старушки, въ праздничныхъ платьяхъ, у дверей домиковъ, обрамлявшихъ дорогу, совсѣмъ готовыя встать и отвѣсить поклонъ, какъ только покажется дорожная карета; а за околицей стояло нѣсколько ребятишекъ насторожѣ, намѣреваясь пуститься безъ оглядки къ старой церкви, смахивавшей издали на ригу, гдѣ на колокольнѣ сидѣлъ уже пономарь, готовясь грянуть въ единственный колоколъ.

Старый привратникъ открылъ ворота и препоручилъ ихъ хромой женѣ. Ему самому нужно было сходить въ Кортъ, подместь листья и заглянуть въ конюшни; потому что хотя Тренсомъ-Кортъ былъ большимъ домомъ, во вкусѣ королевы Анны, съ паркомъ, чуть ли не самымъ красивымъ въ Ломшайрѣ,-- при немъ было весьма немного слугъ. Особенно страдалъ онъ, должно быть, отсутствіемъ садовниковъ; потому что кромѣ небольшой и довольно чистенькой клумбы передъ каменной террасой у фасада, цвѣтовъ не было рѣшительно нигдѣ, и дорожки поросли травой. Много оконъ было закрыто ставнями, и подъ большой шотландской пихтой, раскинувшейся около одного изъ угловъ, иглы, падавшія годами, образовали цѣлый холмъ, какъ-разъ противъ двухъ заколоченныхъ оконъ. Всюду вокругъ стояли величественныя деревья, недвижно въ солнечномъ сіяньи, и, какъ всѣ большіе неподвижные предметы, словно способствовали увеличенію безмолвія. Только и слышались иногда шелестъ падающаго листа, тихое трепетанье лепестковъ; пролетала тяжелая ночная бабочка и вдругъ падала какъ подстрѣленная; крошечныя птички безпечно прыгали по дорожкамъ; даже кролики грызли опавшіе листья по заросшимъ тропинкамъ съ несвойственной такимъ трусливымъ созданіямъ дерзостью. Только и слышно было, что сонное жужжанье и однообразный ропотъ рѣки, протекавшей черезъ порогъ. Стоя на южной или восточной сторонѣ дома, вы бы низачто не подумали, что кого нибудь ожидали.

Но съ восточной стороны ворота подъ каменной аркой были открыты настежъ; настежь же была открыта и двойная дверь сѣней съ мраморными колоннами, статуями и съ широкой каменной лѣстницей. И самымъ явнымъ признакомъ ожиданія служило то, что изъ одной изъ дверей, выходившихъ въ пріемную, время отъ времени показывалась женщина, неслышно проходила по гладкому каменному полу, пріостанавливалась на верху лѣстницы и прислушивалась. Она ходила неслышно потому, что вся она была стройная и изящная, хотя ей было между пятьюдесятью и шестьюдесятью. Она была высока, величава; сѣдые волосы ея были густы, глаза и брови темны; что-то орлиное проглядывало въ лицѣ ея, все еще прекрасномъ и женственномъ. Сильно поношенное платье плотно облегало ей станъ; тонкое кружево воротничка и небольшой косыночки, падавшей съ высокой гребенки, было въ нѣсколькихъ мѣстахъ подштопано; но дорогіе каменья сверкали на рукахъ, казавшихся изящными камнями на темномъ фонѣ платья.

М-ссъ Тренсомъ нѣсколько разъ напрасно подходила къ лѣстницѣ. Всякій разъ она возвращалась въ ту же комнату: комната была уютная, средней величины. Низенькія книжныя полки чернаго дерева тянулись вокругъ стѣнъ. То была прихожая передъ большой библіотекой, выглядывавшей изъ-за открытой двери, наполовину завѣшенной тяжелой ковровой драпировкой. Въ этой небольшой комнатѣ было довольно много потускнѣвшей позолоты на стѣнахъ и мебели, но картины надъ книжными полками были все веселаго содержанія: пастельные портреты бѣлоснѣжныхъ дамъ съ напудренными волосами, голубыми бантами и открытыми корсажами; великолѣпный портретъ масляными красками одного изъ Тренсомовъ въ роскошномъ костюмѣ реставраціи; другой портретъ Тренсома въ дѣтствѣ, съ рукою на шеѣ маленькаго пони, и огромная фламандская картина, изображавшая какое-то сраженіе, на которой собственно война составляла только синекрасный аксессуаръ огромныхъ пространствъ земли и неба; озаренныхъ солнцемъ. Можетъ быть эти веселыя картины повѣшены были здѣсь потому, что въ этой комнатѣ обыкновенно сиживала м-ссъ Тренсомъ,-- и ужъ положительно поэтому возлѣ кресла, на которое она садилась всякій разъ по возвращеніи съ лѣстницы, висѣло изображеніе молодого лица, чрезвычайно похожаго на ея собственное: безбородое, но мужественное лицо съ густыми темными волосами, нависшими на лобъ и падавшими по обѣимъ сторонамъ лица до широкаго воротничка. Возлѣ кресла ея стоялъ письменный столъ; на столѣ виднѣлась расходная книга въ кожаномъ переплетѣ, шкатулка съ разными разностями, корзинка съ работой, фоліантъ архитектурныхъ гравюръ, съ которыхъ она снимала рисунки для своего рукодѣлья, нумеръ Ломшайрской газеты и подушка для жирной собаченки, слишкомъ старой и сонной, для того чтобы принимать участіе въ тревогѣ своей госпожи, М-ссъ Тренсомъ не могла на этотъ разъ сократить скучное однообразіе дня своими обычными домашними занятіями. Она вся сосредоточилась на воспоминаніяхъ и мечтахъ: время отъ времени вставала и подходила къ лѣстницѣ, опять возвращалась, сидѣла, недвижно сложивъ руки, безсознательно поглядывая на портретъ, висѣвшій возлѣ нея, и всякій разъ, встрѣтивъ его молодые темные глаза, отворачивалась въ твердою рѣшимости не глядѣть больше.

Наконецъ, какъ будто пораженная какою-нибудь внезапною мыслью или звукомъ, она встала и быстро прошла въ библіотеку. Тутъ она остановилась въ дверяхъ, не говоря ни слова: очевидно ей хотѣлось только посмотрѣть, что тамъ дѣлалось. Человѣкъ лѣтъ семидесяти перебиралъ на большомъ столѣ множество мелкихъ ящиковъ съ насѣкомыми и разными минералогическими образцами. Его блѣдные, кроткіе глаза, впалая нижняя челюсть и тонкія слабыя очертанія всей фигуры никогда не должны были выражать много энергіи физической или нравственной; теперь же къ этому присоединялась нѣкоторая кривизна и дрожаніе членовъ, изобличавшія недавно пережитый припадокъ паралича. Старенькое платье на немъ было тщательно вычищено; мягкіе сѣдые волосы расчесаны; то былъ опрятный старичекъ. Возлѣ него прекрасная охотничья собака, тоже старая, сидѣла на заднихъ лапахъ и внимательно слѣдила за его движеніями. Когда въ дверяхъ показалась м-ссъ Тренсомъ, мужъ ея бросилъ дѣло и съёжился какъ робкое животное въ клѣткѣ, откуда бѣгство невозможно. Онъ сознавалъ въ эту минуту, что дѣлалъ дѣло, за которое его уже не разъ журили прежде -- перебиралъ всѣ свои рѣдкости, съ тѣмъ чтобы уложить ихъ въ новомъ порядкѣ.

Послѣ промежутка, но время котораго жена его стояла совершенно молча, не сводя съ него глазъ, онъ принялся укладывать ящики на мѣста въ шкафъ, находившійся подъ книжными полками въ одномъ углу библіотеки. Когда все было уложено и заперто, м-ссъ Тренсомъ ушла, и перепугавшійся старичекъ усѣлся съ собакой Немвродомъ на диванъ. Заглянувъ въ комнату черезъ нѣсколько минутъ, она увидала, что онъ обвилъ рукою шею Немврода и нашептывалъ ему что-то, какъ маленькія дѣти разсказываютъ свои горести и заботы первому попавшемуся подъ руку предмету, когда думаютъ, что ихъ не видятъ и не слышатъ.

Наконецъ звукъ церковнаго колокола достигъ до слуха м-ссъ Тренсомъ. Она знала, что за дверями уже долженъ быть слышенъ и звукъ колесъ, но не встала и не вышла за дверь. Она сидѣла неподиняшо и слушала; губы у нея побѣлѣли, руки похолодѣли и дрогнули. Неужели это сынъ ѣдетъ? Она давно перешла за пятый десятокъ, и со времени первыхъ радостей объ этомъ любимомъ мальчикѣ, жатва жизни ея была очень скудна. Неужели теперь -- когда волосы ея сѣды, зрѣніе слабо, когда многое, прежде полное прелести, стало смѣшнымъ, какъ устарѣлые мотивы ея арфы, какъ слова романса, потемнѣвшаго отъ времени,-- ей предстоитъ обильная жатва радости? Грѣховные шаги ея оправдаются результатами, стало быть милосердное Провидѣніе благословило, освятило ихъ? Сосѣди не станутъ больше соболѣзновать о ея нуждахъ, о полу-умномъ мужѣ ея, о несчастномъ первенцѣ и ея одинокой жизни: у ней будетъ богатый, умный, можетъ быть нѣжный сынъ. Да; но между ними пятнадцать лѣтъ разлуки и все, что совершилось въ эти пятнадцать лѣтъ и отодвинуло ее на задній планъ въ воспоминаніи и сердцѣ сына. Впрочемъ вѣдь дѣти часто становятся родственнѣе, нѣжнѣе, почтительнѣе, когда ихъ смягчитъ опытъ или они сами сдѣлаются родителями. Можетъ быть, еслибы м-есъ Тренсомъ ждала только сына, она не дрожала бы такъ; но она ждала и внука: и были причины тому, что она не пришла въ восторгъ, когда сынъ написалъ ей только передъ самымъ возвращеніемъ, что у него уже есть наслѣдникъ.

Но надо было мириться съ дѣйствительностью,-- вѣдь въ сущности важнѣе всего то, что сынъ возвратился. Надежды, лелѣянныя г.ъ теченіи столькихъ лѣтъ, должны наконецъ осуществиться въ немъ -- или ни въ комъ и никогда. Она еще разъ взглянула на портретъ. Юношескіе, темные глаза смотрѣли на нее ласково; но, отвернувшись отъ него нетерпѣливо и сказавъ громко: "разумѣется онъ измѣнился"! она встала будто съ трудомъ и медленнѣе прежняго прошла черезъ залу на лѣстницу.

На песчаномъ дворѣ захрустѣли колеса. Мгновенное удивленіе при видѣ простой почтовой коляски, безъ слуги, безъ багажа, выѣхавшей изъ подъ сводчатыхъ воротъ къ каменной лѣстницѣ, также мгновенно и исчезло при видѣ смуглаго лица, выглянувшаго изъ-подъ красной дорожной шапки. Больше она ничего не видѣла: она даже не замѣтила, какъ на крыльцѣ собралась маленькая группа слугъ, какъ старый буфетчикъ сбѣжалъ отстегнуть фартукъ коляски. Она услышала слово "мать!" почувствовала на щекѣ легкій поцѣлуй; но сильнѣе всѣхъ этихъ ощущеній было совершенно неожиданное, непредвидѣнное сознаніе того, что возвратившійся сынъ -- совершенно чужой для нея. Еще минуты за три, она воображала, что, несмотря на всѣ перемѣны, внесенныя пятнадцатью годами разлуки, она обниметъ его, какъ на прощаньи; но когда ихъ глаза встрѣтились, ее такъ и обдало ужасомъ. Она даже отшатнулась, и сынъ, приписавъ это весьма понятному волненію, поддержалъ ее и провелъ черезъ залу въ гостиную, заперевъ за собой дверь. Тутъ онъ опять обратился къ ней и сказалъ, улыбаясь:

-- Вы бы не узнали меня, мамашечка?

И въ самомъ дѣлѣ быть можетъ не узнала бы, еслибъ увидѣла его въ толпѣ, хотя впрочемъ посмотрѣла бы на него не безъ удивленія: сходство съ нею почти изгладилось, но зато годы придали ему другое сходство, крайне ее поразившее. Она еще не собралась отвѣтить ему, какъ глаза его небрежно и разсѣянно поднялись на портретъ, потомъ быстро обѣжали всю комнату и снова остановились на ней, когда она сказала:

-- Все измѣнилось, Гарольдъ. Я стала старухой, какъ видишь.

-- Но бодрѣй и прямѣй многихъ молодыхъ! сказалъ Гарольдъ, въ душѣ думая впрочемъ, что лѣта сдѣлали лицо его матери очень тревожнымъ и печальнымъ. Старухи въ Смирнѣ точно мѣшки. А вы не растолстѣли и не сгорбились. Отчего же я такъ расположенъ къ толщинѣ? (при этомъ Гарольдъ выставилъ широкую, жирную руку). Вѣдь помнится и отецъ былъ всегда худъ какъ селедка. А, кстати, какъ онъ поживаетъ? Гдѣ онъ?

М-ссъ Тренсомъ указала на драпировку и дала сыну уйдти одному. Она была не плаксиваго десятка; но тутъ, совершенно неожиданно для себя самой, залилась слезами. Она старалась только, чтобы слезы были неслышныя, и когда Гарольдъ вышелъ изъ библіотеки, ихъ ужъ не было и слѣда. М-ссъ Тренсомъ не искала, подобно многимъ женщинамъ, вліянія путемъ чувствительности и паѳоса; она привыкла господствовать положительными достоинствами, нравственнымъ превосходствомъ. Сознаніе, что ей приходилось вновь знакомиться съ сыномъ и что въ тридцати-четырехъ-лѣтнемъ мужчинѣ не осталось ничего отъ девятнадцати-лѣтняго юноши, легло ей на душу свинцомъ; но съ этимъ новымъ знакомствомъ примиряло ее отчасти то, что сынъ, жившій совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, должно быть думаетъ, что пріѣхалъ къ матери, съ которою можно будетъ посовѣтоваться обо всемъ и которая можетъ пополнить недостатки личной его опытности, необходимой англійскому помѣщику. Ея доля въ жизни была доля умной, хотя невсегда безукоризненной женщины, и у нея сложились свои личные самостоятельные взгляды и привычки: жизнь утратила бы всякое значеніе для нея, еслибъ ее почтительно и нѣжно устранили отъ дѣла, какъ безполезную старуху. И кромѣ того были тайны, до которыхъ сыну я ене было никакого дѣла. Вотъ отчего, когда Гарольдъ возвратился изъ библіотеки, слезъ не было и слѣда. Онъ впрочемъ не обращалъ на мать особеннаго вниманія; взглядъ его только скользнулъ по ней, по дорогѣ къ Ломшайрской газетѣ, лежавшей на столѣ. Онъ взялъ ее лѣвой рукой и сказалъ:

-- Однако! Отецъ-то какая развалина! Параличъ, должно быть? Ужасно какъ осунулся и скрючился,-- а все возится съ книгами, съ букашками, попрежнему. Что жъ, впрочемъ,-- смерть медленная и спокойная, Вѣдь ему за шестдесятъ за пять?

-- Шестдесятъ семь, со дня рожденія; но отецъ вашъ, кажется, родился старикомъ, сказала ш-ссъ Тренсомъ, немного покраснѣвъ отъ усилій подавить непрошеное волненіе.

Сынъ ничего не замѣтилъ: онъ пробѣгалъ глазами столбцы газеты.

-- Но гдѣ же твой мальчикъ, Гарольдъ? Отчего его нѣтъ съ тобой?

-- Да я его оставилъ въ городѣ, сказалъ Гарольдъ, не отводя глазъ отъ газеты. Камердинеръ мой Доминикъ привезетъ его вмѣстѣ съ остальнымъ багажемъ. Ага, вотъ какъ, не старый мой пріятель сэръ Максимъ, а молодой Дебарри -- кандидатъ отъ Ломшайра!

-- Да. Ты мнѣ ничего не отвѣчалъ на письмо, въ которомъ я спрашивала твоего мнѣнія на счетъ этого. вѣдь у насъ нѣтъ другаго кандидата тори, и ты бы навѣрное перебилъ Дебарри, еслибъ захотѣлъ.

-- Ну, едва ли, сказалъ Гарольдъ многозначительно.

-- Это отчего?

-- Да оттого, что я никогда не буду кандидатомъ торя.

М-ссъ Тренсомъ вздрогнула.

-- Какъ такъ? сказала она съ живостью,-- вѣдь не вигомъ же ты будешь?

-- Боже избави! Я радикалъ.

М-ссъ Тренсомъ затряслась и упала на спинку кресла. Вотъ первое подтвержденіе смутнаго сознанія того, что сынъ сталъ для нея чужимъ. Вотъ повость, съ которою также не вязались ея понятія объ уваженіи и сочувствіи къ сыну, какъ еслибы онъ сказалъ ей, что перешелъ въ магометанство въ Смирнѣ и что у него четыре жены вмѣсто одного сына, оставленнаго на попеченіе Доминика. Ее охватило болѣзненное чувство безполезности, ненужности давно ожидаемаго счастія -- безполезности смерти нелюбимаго Дурфи, пріѣзда и богатства Гарольда. Она знала, что были богатые радикалы, какъ были богатые евреи и диссентеры, но она всегда смотрѣла на нихъ какъ на людей, не заслуживающихъ ничего кромѣ глубокаго презрѣнія. Сэра Френсиса Бурдета она считала просто сумасшедшимъ. Ужъ лучше не спрашивать, а молча приготовиться ко всему, что можетъ быть худшаго.

-- Не хочешь ли пройдти на свою половины, Гарольдъ, и посмотрѣть, не надо ли тамъ чего измѣнить?

-- Пойдемте пожалуй, сказалъ Гарольдъ, бросая газету, которую онъ успѣлъ всю пробѣжать, пока мать переживала тяжелую внутреннюю борьбу.-- Дядя Лингонъ все еще засѣдаетъ, какъ видно, продолжалъ онъ, идя за ней по залѣ; что онъ дома?-- пріѣдетъ сюда вечеромъ?

-- Тебѣ придется побывать у него первому, если хочешь видѣть его. Ты долженъ имѣть въ виду, что пріѣхалъ въ семью со старинными понятіями. Дядя твой счелъ необходимымъ предоставить тебя исключительно мнѣ въ первые два-три часа. Онъ знаетъ, что я не видѣла тебя пятнадцать лѣтъ.

-- А вѣдь и въ самомъ дѣлѣ, пятнадцать лѣтъ -- шутка сказать! началъ Гарольдъ, взявъ мать подъ руку; онъ замѣтилъ въ словахъ ея какой-то намекъ. А вы все еще стройны, какъ пальма; къ вамъ чудо какъ пойдутъ шали, которыя я вамъ привезъ.

Они взошли молча по широкой каменной лѣстницѣ. М-ссъ "Грейсомъ такъ поразило открытіе радикализма въ сынѣ, что у нея пропала всякая охота говорить. Гарольдъ съ своей стороны былъ всегда такъ углубленъ въ дѣловыя соображенія, что не привыкъ, не умѣлъ отгадывать женскихъ чувствъ; и еслибъ даже онъ могъ понять, что чувствовала мать въ эту минуту, то пріостановился бы можетъ быть только на одно мгновеніе и потомъ опять пустился бы по привычной дорогѣ.

-- Я приготовила для тебя южныя комнаты, Гарольдъ, сказала м-ссъ Треисомъ, когда они проходили по галлереѣ, освѣщенной сверху и увѣшанной старинными фамильными портретами. Я думала, что тебѣ будетъ тамъ лучше, такъ какъ между всѣми или есть сообщеніе, а средняя комната можетъ быть очень хорошенькой гостиной.

-- Н-да, мебель плоховата, сказалъ Гарольдъ, оглядывая среднюю комнату, въ которую они только-что вошли; коверъ и драпировки должно быть моль поѣла.

-- Что же дѣлать, сказала м-ссъ Тренсомъ, не на что было держать слугъ для нежилыхъ комнатъ.

-- Вотъ что! Такъ вы нуждались?

-- Какъ видишь: мы живемъ такъ уже двѣнадцать лѣтъ.

-- Ахъ, чертъ побери! вѣдь у васъ остались на шеѣ долги Дурой, да еще процессъ! Стало-быть мнѣ предстоитъ удовольствіе выкупать закладную: это составитъ брешь тысячъ въ шестдесятъ. Ну, впрочемъ, что его поминать лихомъ, бѣднягу; вѣдь пожалуй пришлось бы заплатить еще больше за новое помѣстье въ Англіи. Я ужъ давно подумывалъ о томъ, какъ бы сдѣлаться англійскимъ помѣщикомъ и въ свою очередь пустить пыль въ глаза господчикамъ, которые пускали мнѣ пыль въ глаза въ Итонѣ.

-- Я перестала объ этомъ думать, Гарольдъ, когда узнала, что ты женился на иностранкѣ!

-- Такъ неужели вы хотѣли меня женить на чахоточной и жеманной англійской барышнѣ, которая повѣсила бы мнѣ на шею всю свою родню? Я терпѣть не могу англійскихъ женъ; онѣ всюду суются съ своимъ мнѣніемъ. Онѣ вѣчно вмѣшиваются не въ свое дѣло. Я никогда больше не женюсь.

М-ссъ Тренсомъ прикусила губу и отвернулась открыть заслонку. Она не хотѣла возражать на слова, которыя показывали, какая страшная бездна была между ея понятіями и внутреннимъ міромъ сына. Немного погодя, она обернулась и сказала:

-- Ты вѣроятно привыкъ къ роскоши; эти комнаты кажутся тебѣ жалкими, но вѣдь ихъ можно передѣлать, меблировать.

-- Лѣтъ, мнѣ непремѣнно нужно отдѣльную гостиную внизу, а это должно быть спальней, продолжалъ онъ, отворяя боковую дверь. Н-ну, я пожалуй просплю здѣсь ночь-другую. Но кажется внизу есть другая спальня съ небольшой комнатой рядомъ, гдѣ бы могъ помѣститься Доминикъ съ мальчикомъ. Вотъ нельзя ли ее приготовить для меня.

-- Тамъ спитъ отецъ твой. Онъ, какъ насѣкомое, не будетъ знать, куда идти, если перевести его изъ комнаты, къ которой онъ привыкъ.

-- Жаль, я терпѣть не могу ходить наверхъ.

-- Тамъ внизу есть еще одна пустая комната, комната управляющаго, можно изъ нея сдѣлать спальню. Я не могу тебѣ предложить своей комнаты, къ сожалѣнію, потому что я сплю наверху. (М-ссъ Тренсомъ умѣла иногда колоть, но у Гарольда была очень нечувствительная кожа).

-- Ну, нѣтъ, ужъ я не пойду спать наверхъ. Посмотримъ завтра комнату управляющаго, а для Доминика найдется какой-нибудь чуланъ. Ужасно досадно, что ему пришлось остаться въ городѣ, потому что некому будетъ готовить для меня. Ага, вотъ рѣка, въ которой я бывало удилъ рыбу. Я часто думалъ въ Смирнѣ купить паркъ съ рѣкой, похожей на Лапъ. Что за великолѣпный дубнякъ! Только надо срубить нѣкоторыя деревья.

-- Я сохраняла всѣ деревья какъ святыню, Гарольдъ. Мнѣ все думалось, что ты рано или поздно пріѣдешь и выкупишь имѣніе; хотѣлось сдѣлать его достойнымъ выкупа. Имѣніе безъ лѣса все равно что красавица безъ зубовъ и волосъ.

-- Браво, мамаша! сказалъ Гарольдъ, хлопнувъ ее по плечу. Вамъ-таки пришлось заботиться о дѣлахъ вовсе не женскихъ -- вѣдь отецъ такъ слабъ,-- но, Богъ дастъ, все придетъ въ порядокъ. Вы у насъ ничего не будете дѣлать, только полеживать на шелковыхъ подушкахъ да баловать внука.

-- Пожалуйста уволь отъ шелковыхъ подушекъ. Я привыкла быть на сѣдлѣ по три часа въ день, вѣдь я здѣсь главный прикащикъ: у насъ на рукахъ двѣ фермы, кромѣ дома.

-- Фью -- фью! Стало-быть Джерминъ ничего не дѣлаетъ? Ну, ужъ я всему этому положу конецъ, сказалъ Гарольдъ, покачиваясь на каблукахъ и побрякивая ключами въ карманѣ.

-- Можетъ быть, когда ты проживешь въ Англіи подольше, сказала м-ссъ Тренсомъ, краснѣя какъ дѣвочка,-- ты лучше поймешь, какъ трудно здѣсь отдавать фермы въ наймы.

-- Я очень хорошо знаю, что трудно, мамашечка. Чтобы отдавать въ наймы фермы, нужно умѣть сдѣлать ихъ привлекательными для фермеровъ. А я очень хорошо знаю, какъ трудно удовлетворять требованіямъ. Что, если я позвоню,-- придетъ кто нибудь въ родѣ лакея и съумѣетъ подать мнѣ гука?

-- Да, Гайксъ буфетчикъ и Джепсъ конюхъ, больше никого и нѣтъ въ домѣ. Вѣдь они еще при тебѣ были у насъ.

-- Какъ же, я помню Джепса -- только онъ всегда былъ олухомъ. Ужъ лучше дайте мнѣ стараго Гайкса. Это, помнится, очень аккуратная машинка; онъ всегда какъ то особенно отчеканивалъ слова. А теперь онъ долженъ быть очень старъ.

-- Ты удивительно хорошо помнишь многое изъ прежняго, Гарольдъ.

-- Я никогда не забываю мѣстностей и людей -- на что они похожи и что изъ нихъ можно сдѣлать. Весь здѣшній край лежитъ у меня въ головѣ какъ карта, и край славный, нечего сказать, только народъ-то все какой-то нелѣпый, помѣшанный на вигахъ и торіяхъ. Вѣроятно онъ такимъ жe и остался.

-- Да я первая осталась такою же, какою всегда была, Гарольдъ. До тебя въ семьѣ нашей не было ни одного радикала. Не думала я, что берегу наши старые дубы для этого. Я какъ-то не могу себѣ представить домовъ радикаловъ безъ тощихъ березокъ и чугунныхъ оградъ.

-- Да, но тощія березки радикаловъ растутъ, мамашечка, а дубы торіевъ гніютъ, сказалъ Гарольдъ весело. Вы приказали Джермину пріѣхать завтра утромъ?

-- Онъ будетъ здѣсь въ девять часовъ, къ чаю. Но я оставлю тебя съ Гайксомъ; мы будемъ обѣдать черезъ часъ.

М-ссъ Тренсомъ ушла и заперлась у себя въ уборной. Наступила пора оглянуться и дать себѣ отчетъ. Такъ вотъ оно -- свиданіе съ сыномъ, съ предметомъ такихъ долгихъ, страстныхъ ожиданій; съ сыномъ, ради котораго она рѣшилась взять на душу тяжкій грѣхъ, съ которымъ разсталась съ такой горестью, и возвращеніе котораго было лучшей надеждою ея послѣднихъ лѣтъ. Моментъ свиданія наступилъ и прошелъ; и не было ни восторга, ни даже радости; не прошло и получаса, высказано было такъ мало;-- но съ проницательной чуткостью женщины, привыкшей давать себѣ строгій отчетъ въ своихъ дѣйствіяхъ и впечатлѣніяхъ, м-ссъ Тренсомъ сразу увидѣла, что возвращеніе сына ничего не внесетъ свѣтлаго и отраднаго въ ея жизнь., Она остановилась передъ большимъ зеркаломъ и посмотрѣла на лицо свое съ суровымъ вниманіемъ, какъ будто бы оно было для нея совсѣмъ чужимъ, незнакомымъ. Трудно было бы придумать болѣе благообразное, даже болѣе красивое старое лицо: всѣ мелкія подробности, всѣ черты были поразительно изящны, но общій эфектъ исчезъ безвозвратно. Она видѣла впалое, изсохшее лицо и глубокія борозды скорби около рта.

-- Точно баба-яга! сказала она себѣ (она часто выражалась очень рѣзко),-- безобразная старуха я больше ничего. И онъ только это и увидѣлъ во мнѣ, какъ я увидѣла въ немъ чужаго, чуждаго мнѣ человѣка. Глупо было и ждать чего-нибудь другаго.

Она отвернулась отъ зеркала и прошлась по комнатѣ.

-- А какое сходство! сказала она чуть слышно; можетъ быть однако никто кромѣ меня не замѣтитъ этого.

Она бросилась въ кресло и задумалась. Все настоящее, дѣйствительное исчезло, отодвинулось передъ воспоминаніемъ прошлаго, возставшимъ со страшною, мучительною жизненностью. Немножко больше тридцати лѣтъ назадъ, на ея колѣняхъ лежало маленькое, кругленькое созданьице, болтая крошечными ноженками и смотря на нее со звонкимъ смѣхомъ. Она думала, что этотъ ребенокъ придастъ жизни ея новый смыслъ. Но вышло не такъ, какъ ей хотѣлось. Восторги матери продолжались не долго, и даже во время ихъ въ ней проснулось томительное, страстное желаніе, какъ ядовитое зелье, вырастающее на солнечномъ свѣтѣ,-- желаніе, чтобы ея первый безобразный, тупоумный, больной сынъ умеръ и уступилъ мѣсто любимцу, которымъ она могла бы гордиться. Такія желанія дѣлаютъ изъ жизни гнусную лотерею, въ которой всякій день можетъ вынуть пустой билетъ, въ которой мужчины и женщины, спящіе на мягчайшихъ постеляхъ, наслаждающіеся огромной долей неба и земли,-- впадаютъ въ тревогу, въ лихорадку, въ тоску, какъ всѣ пристрастившіеся къ лотереямъ. День за день, годъ за годомъ приносятъ пустые билеты, приходятъ новыя заботы, вызываютъ новыя желанія, и желанія, достижимыя только развѣ путемъ лотереи. Между тѣмъ кругленькое дитя выросло въ сильнаго юношу, любившаго многое, гораздо больше материнскихъ ласкъ, и ставившаго свою независимость выше привязанности къ ней, выше всякихъ отношеній къ ней: яйцо ящерицы: бѣлое, кругловатое, пассивное, сдѣлалось темной, смѣлой, рѣшительной ящерицей. Любовь матери сперва -- всепоглощающее наслажденіе, притупляющее всѣ другія чувства; это высшая степень развитія животной жизни, она расширяетъ область личной жизни и дѣятельности. Но въ послѣдующіе годы она можетъ существовать только на условіяхъ всякой другой старой привязанности -- то-есть на условіяхъ полнаго самоуничиженія одной стороны, умѣнья жить умомъ и опытомъ другаго. М-ссъ Тренсомъ смутно предчувствовала гнетъ этого неизмѣннаго факта. Между тѣмъ, она крѣпко держалась за вѣру въ то, что обладаніе этимъ сыномъ есть самая лучшая цѣль ея жизни; безъ этой цѣли, съ однимъ воспоминаніемъ вмѣсто спутника, жизнь была бы слишкомъ безотрадна, слишкомъ страшна для нея. Раньше или позже, какимъ бы то ни было путемъ, она вырветъ дѣдовское наслѣдіе изъ когтей закона и передастъ Гарольду. Такъ или иначе, ненавистный Дурфи, идіотъ, пристрастившійся къ недостойной жизни, сойдетъ съ дороги; развратъ убьетъ его. Между тѣмъ имѣніе обременилось долгами: перспектива наслѣдниковъ стала весьма незавидной. Гарольдъ долженъ уѣхать и сдѣлать себѣ карьеру; и этого ему самому страстно хотѣлось. Подобно всѣмъ энергическимъ натурамъ, онъ твердо вѣрилъ въ свое счастье; онъ весело простился съ нею и обѣщалъ разбогатѣть. Несмотря на всѣ прошлыя разочарованія, возможное обогащеніе Гарольда послужило почвой для воздушныхъ замковъ его матери. Счастье ему не измѣнило; но ея ожиданія не сбылись. Жизнь ея сложилась точно неудавшійся праздникъ: музыканты обманули и не пришли, гости не пріѣхали, или пріѣхали тѣ, которыхъ не ждали, и къ концу вечера не осталось ничего, кромѣ тоскливой усталости -- результата безплодныхъ усилій. Гарольдъ отправился съ посольствомъ въ Константинополь, подъ покровительствомъ знатнаго родственника, кузена матери; ему предстояло сдѣлаться дипломатомъ и проложить себѣ путь на самыя верхнія ступени общественной жизни. Но счастье его приняло другой оборотъ: онъ спасъ жизнь одному армянскому банкиру, который изъ благодарности сдѣлалъ ему предложеніе, плѣнившее его практическій умъ больше проблематическихъ надеждъ дипломатіи и знатнаго родства. Гарольдъ сдѣлался купцомъ и банкиромъ въ Смирнѣ. Бремя шло, а онъ не старался найдти возможность посѣтить родину и прежній домъ и не выказывалъ ни малѣйшаго желанія ввести мать въ свою интимную жизнь, просилъ подробныхъ писемъ объ Англіи и отвѣчалъ очень коротенькими, сухими записочками. М-ссъ Тренсомъ привыкла писать постоянно сыну, но мало-по малу безплодные годы подорвали ея надежды и стремленія; возрастающая забота о деньгахъ изнурила ее, и она больше готовилась услышать что нибудь дурное о своемъ распутномъ первенцѣ, чѣмъ отрадное и утѣшительное о Гарольдѣ. Она стала жить исключительно мелкими, непосредственными заботами и занятіями, и, какъ всѣ женщины страстныя и сильныя, которымъ жизнь не даетъ ни широкой дѣятельности, ни глубокихъ симпатій, у ней сложилось множество мелочныхъ, но упорныхъ привычекъ, множестію своеобразныхъ воззрѣній, въ которыхъ она не терпѣла противорѣчія. Она привыкла наполнять пустоту жизни приказаніями фермерамъ, раздаваніемъ лекарствъ бѣднымъ больнымъ, мелкими тріумфами въ торговыхъ сдѣлкахъ и личной экономіи и отпарированіемъ ѣдкихъ замѣчаній леди Дебарри колкими эпиграммами. Такимъ образомъ, жизнь ея проходила годами, и наконецъ желаніе, томившее ее еще въ цвѣтущую пору молодости, исполнилось -- но когда уже волоса у ней посѣдѣли, лицо стало тревожнымъ и безотраднымъ, какъ и самая жизнь ея. Между тѣмъ пришла съ Джерсея вѣсть о смерти Дурфи-идіота. Гарольдъ сталъ законнымъ наслѣдникомъ; богатство пріобрѣтенное имъ въ чужихъ краяхъ, дастъ ему возможность освободить землю изъ-подъ тяжелаго долга; теперь стоитъ вернуться домой. Жизнь ея наконецъ перемѣнится: солнце, проглядывающее изъ-за тучъ, пріятно, хотя бы ему предстояло скоро совсѣмъ закатиться. Надежды, привязанности, лучшая, сладчайшая доля ея воспоминаній -- воспрянули изъ-подъ гнета зимней спячки, и опять ей показалось великимъ благомъ имѣть втораго сына, стоившаго ей во многихъ отношеніяхъ такъ дорого. Но тутъ представились обстоятельства, на которыя она не расчитывала. Когда хорошія вѣсти дошли до Гарольда, и онъ объявилъ, что возвратится, какъ только устроитъ дѣла, онъ въ первый разъ сообщилъ матери, что женился на чужбинѣ, что гречанка жена его умерла, но что онъ привезетъ домой маленькаго мальчика -- прелестнаго внука ей и наслѣдника себѣ. Гарольдъ, сидя у себя въ Смирнѣ, воображалъ себѣ мать доброй старушкою, живущею безъ всякихъ претензій въ захолустьѣ, и думалъ, что она придетъ въ восторгъ, когда узнаетъ, что у ней есть здоровенькій, хорошенькій внукъ, и не станетъ справляться о подробностяхъ долго-скрываемаго брака.

М-ссъ Тренсомъ скомкала это письмо въ первомъ порывѣ негодованія. Но въ теченіи мѣсяцевъ, истекшихъ до возвращенія Гарольда, она приготовилась подавлять всѣ упреки и вопросы, которые могли бы огорчить или раздражить сына, приготовилась не идти противъ его желаній, каковы бы они ни были. Она все еще ждала его возвращенія съ нетерпѣніемъ; нѣжность и удовлетворенная гордость согрѣютъ ея послѣдніе годы. Она не знала, какимъ сталъ теперь Гарольдъ. Онъ конечно долженъ былъ излѣниться во многихъ отношеніяхъ; и хотя она говорила себѣ это, образъ знакомый, образъ дорогой и милый, неизмѣнно преобладалъ надъ новыми образами, вызываемыми разсудкомъ.

И такимъ образомъ, идя къ нему навстрѣчу, она думала, надѣялась обнять въ немъ прежняго сына, найдти въ немъ маленькаго оболгавшаго кумира своей страстной, бурной молодости. Не прошло и часа, какъ всѣ эти мечты и надежды безслѣдно разсѣялись. Женскія надежды -- солнечные лучи: тѣнь уничтожаетъ, убиваетъ ихъ. Тѣнь, упавшая на мечты и надежды м-ссъ Тренсомъ во время перваго свиданія съ сыномъ, была -- предчувствіе безполезности, безсилія. Если Гарольдъ выкажетъ расположеніе уклониться отъ пути, о которомъ она для него мечтала, если онъ приметъ ненавистное для нея направленіе,-- она предвидѣла, что ея слова, ея увѣщанія ни къ чему не послужатъ. Равнодушіе Гарольда ко всему, что не входило въ личные его виды, что не соотвѣтствовало личнымъ его цѣлямъ и стремленіямъ, отозвалось на ней такъ, какъ будто бы она почувствовала, что возлѣ нея опустилась огромная птица и позволила ей погладить себя по головѣ на минуту, потому только, что рядомъ съ нею лежалъ кусокъ мяса,

М-ссъ Тренсомъ вздрогнула подъ холоднымъ гнетомъ этихъ мыслей. Эта физическая реакція пробудила ее изъ разсѣянности, и она услышала наконецъ уже нѣсколько разъ возобновлявшійся легкій ударъ въ дверь. Несмотря на бодрость и подвижность и на малочисленность прислуги, она никогда не одѣвалась безъ чужой помощи, да и маленькая, чистенькая, чопорная старушка, представшая теперь передъ нею, не потерпѣла бы такого посягательства на свои исконныя права. Маленькая старушка была м-ссъ Гайксъ, жена буфетчика, исправлявшая обязанности экономки, горничной и главной стряпухи. Она поступила на службу къ м-ссъ Тренсомъ сорокъ лѣтъ тому назадъ, когда та была прелестной м-ссъ Лингонъ, и госпожа звала ее до сихъ поръ Деннеръ, какъ и въ былое время.

-- Колоколъ прозвонилъ, стало-быть, а я и не слыхала? сказала м-ссъ Тренсомъ, вставая,

-- Да, мэмъ, отвѣчала Деннеръ, вынимая изъ платянаго шкафа старое, черное бархатное платье, отдѣланное исштопанными кружевами, въ которое м-ссъ Тренсомъ всегда облачалась къ обѣду.

Деннеръ обладала проницательной зоркостью, способною видѣть сквозь самую узенькую щелочку между рѣсницами. Физическій контрастъ между высокой, надменной, темноглазой госпожей и маленькой, быстроглазенькой, дрябленькой горничной -- положительно имѣлъ сильное вліяніе на чувства Деннеръ къ м-ссъ Тренсомъ. Чувства эти сложились и развились въ нѣчто подобное поклоненію богамъ встарину, поклоненію, или правильнѣе обожанію, не нуждавшемуся въ высокой нравственности богини. По мнѣнію Деннеръ, люди бываютъ разнаго рода, и она принадлежала совсѣмъ не къ той категоріи, къ которой принадлежала ея госпожа. Умъ у нея былъ востренькій какъ иголка, и она вполнѣ сознавала всю смѣшную сторону претензій служанки, не подчиняющейся безусловно участи, поставившей надъ ней барскую власть. Она назвала бы такія претензіи стараніями червяка ходить стоймя на хвостѣ. Само собой разумѣется, что Деннеръ знала всѣ тайны госпожи своей и высказывалась передъ нею прямо и безъ всякой лести; но съ удивительной утонченностью инстинкта, никогда не говорила ничего, что могло бы м-ссъ Тренсомъ показаться неприличной фамильярностью служанки, черезъ-чуръ много знающей. Деннеръ отождествляла личное свое достоинство съ достоинствомъ госпожи своей. Она была во многомъ страшнымъ скептикомъ и преупрямая, но на нее можно было положиться, какъ на каменную гору.

Заглянувъ въ лицо м-ссъ Тренсомъ, она сразу смекнула, что встрѣча съ сыномъ была разочарованіемъ въ нѣкоторомъ отношеніи. И начала негромкимъ, проворнымъ, однообразнымъ голосомъ:

-- М-ръ Гарольдъ уже одѣлся; онъ подалъ мнѣ руку въ корридорѣ и былъ очень любезенъ.

-- Какъ онъ измѣнился, ДеннеръО Ни малѣйшаго сходства со мною.

-- Все-таки хорошъ, только загорѣлъ и возмужалъ. Удивительное, право, у него лицо. Помнится, выговорили, мэмъ, что иныхъ людей вы сразу замѣчаете, входя въ комнату, хотя бы они стояли въ углу, другихъ же напротивъ не замѣчаете, пока не наткнетесь на нихъ. Это сущая правда. А что касается до сходства, то тридцатипяти-лѣтній можетъ быть похожъ на шестидесяти лѣтняго только въ памяти людской,

М-ссъ Тренсомъ очень хорошо знала, что Деннеръ угадывала ея мысли.

-- Не знаю, право, какъ теперь пойдутъ дѣла; кажется, нельзя ожидать ничего хорошаго.

-- Напрасно, мэмъ. Во всемъ есть шансы хорошіе и шансы дурные, и наше счастье не на одной только ниткѣ держится.

-- Какая ты, право, Деннеръ! Точно французская еретичка! Для тебя, кажется, нѣтъ ничего страшнаго. А я всю свою жизнь боялась -- постоянно видѣла надъ собою что-нибудь, чего не могла допустить, не могла вынести.

-- Полноте, мэмъ, не унывайте, не показывайте тревоги, чтобы не перетревожитъ и другихъ. Къ вамъ вернулся богатый сынъ, всѣ долги будутъ уплачены, вы здоровы и сильны, у васъ такое лицо и такая фигура, что передъ вами всѣ ломятъ шапки, еще не зная, кто вы... позвольте поднять косыночку повыше... вамъ предстоитъ еще не мало радостей въ жизни.

-- Вздоръ! Какія радости можетъ дать жизнь старухѣ. У старухъ одна только радость, одно удовольствіе: мучить, надоѣдать, быть въ тягость. Какія напримѣръ у тебя радости, Деннеръ? Развѣ только то, что ты сознаешь себя моей рабой?

-- А не пріятно развѣ сознавать себя умнѣе, лучше окружающихъ? Не пріятно развѣ ухаживать за больнымъ мужемъ -- не пріятно дѣлать все хорошо? Да еслибы мнѣ дали сварить померанцовое варенье, я не умерла бы спокойно, пока не сварила бы его какъ слѣдуетъ. Вѣдь не все будни и тѣнь, бываютъ и праздники и солнышко; а я люблю солнышко, какъ кошка. По-моему, жизнь точно нашъ вистъ по вечерамъ, когда приходитъ Бенксъ съ женою къ намъ въ людскую. Я не особенно люблю эту игру, но разъ начавъ играть, люблю играть хорошо, люблю, чтобы и карты у меня были хорошія. Мнѣ пріятно знать, что будетъ дальше. Мнѣ хочется, чтобы и вы играли до конца, какъ слѣдуетъ, мэмъ, потому что ваше счастье было вѣдь и моимъ счастьемъ въ эти сорокъ лѣтъ. Но мнѣ пора идти, надобно взглянуть, какъ Китти накрываетъ на столъ. Я вамъ больше не нужна?

-- Нѣтъ, Деннеръ; я сейчасъ сойду внизъ.

И когда м-ссъ Тренсомъ спускалась по каменной лѣстницѣ, въ старомъ бархатномъ платьѣ и старинныхъ кружевахъ, ея наружность вполнѣ оправдывала комплиментъ Деннеръ. У нея былъ тотъ повелительно-царственный видъ, который возбуждаетъ особенное негодованіе и ненависть демократической, революціонной толпы. Она была такъ типична, танъ породиста, что никто не могъ бы пройдти мимо нея равнодушно: такая осанка пристала бы королевѣ, которой нужно было бы вступить на престолъ вопреки сильной оппозиціи, дерзнуть на нарушеніе трактатовъ, предпринимать смѣлые походы, захватывать новыя территоріи, стоять посреди самыхъ тяжелыхъ, безвыходныхъ обстоятельствъ и томиться тоской вѣчно жаждущаго и никогда не удовлетвореннаго сердца. А между тѣмъ заботы и занятія м-ссъ Тренсомъ невсегда были царственно-величественны. Въ послѣдніе тридцать лѣтъ она вела однообразно-узенькую жизнь -- удѣлъ всѣхъ бѣдныхъ дворянъ, никогда не ѣздящихъ въ городъ и непремѣнно неладящихъ съ двумя изъ пяти семей ближайшихъ помѣщиковъ. Въ молодости она слыла удивительно умной и даровитой, ей хотѣлось умственнаго превосходства -- она тайкомъ выхватывала лучшія страницы изъ опасныхъ французскихъ авторовъ и могла говорить въ обществѣ о слогѣ Борка, о краснорѣчіи Шатобріана, подтрунивала надъ лирическими балладами и удивлялась Thalaba Соусея. Она думала, что опасные французскіе писатели -- нечестивцы, и что читать ихъ сочиненія грѣшно; но многія изъ грѣховныхъ вещей были ей чрезвычайно пріятны, и многое несомнѣнно хорошее и добродѣтельное казалось ей пустымъ и безсмысленнымъ. Многіе изъ библейскихъ характеровъ казались ей странными и смѣшными; ее чрезвычайно интересовали разсказы о преступныхъ страстяхъ: но она тѣмъ не менѣе думала, что благо и спасеніе заключались въ молитвахъ и проповѣдяхъ, въ ученіи и обрядахъ Англійской церкви, одинаково далекой отъ пуританства и папизма,-- въ такихъ воззрѣніяхъ на этотъ и на грядущій міръ, которыя обезпечили бы, сохранили существующее устройство англійскаго общества неизмѣннымъ, ненарушимымъ, сдерживая, подавляя назойливость и недовольство бѣдныхъ. Она знала, что исторія евреевъ должна стоять выше всякой другой исторіи, что язычники разумѣется безбожники, и что ихъ религія совершенная нелѣпость, если смотрѣть на нее, какъ на религію,-- но классическое ученіе происходитъ отъ язычниковъ; греки славились скульптурой; итальянцы живописью; средніе вѣка были подъ гнетомъ мрака и папства; но теперь христіанство идетъ рука объ руку съ цивилизаціей, и земныя правительства, хотя немного запутанныя и шатающіяся въ чужихъ краяхъ, въ нашей благословенной странѣ прочно стали на принципахъ торіевъ и англійской церкви, поддерживаемыхъ преемственностью Брауншвейгскаго дома и умнымъ англійскимъ духовенствомъ. У миссъ Лингонъ была, разумѣется высшаго образованія, гувернантка, которая находила, что женщинѣ необходимо только умѣть написать складную записку и высказывать приличныя мнѣнія о предметахъ общихъ. И удивительно, какъ такое воспитаніе шло къ хорошенькой дѣвушкѣ, отлично сидѣвшей въ сѣдлѣ, умѣвшей немножко пѣть и играть, рисовать маленькія фигурки акварелью, лукаво сверкавшей глазами при какомъ-нибудь смѣломъ вопросѣ и принимавшей солидно-достойный видъ всякій разъ, когда ей случалось выкапывать что-нибудь изъ своей кладовой дѣльныхъ свѣдѣній. Но блестки остроумія и многообразныя свѣдѣнія, очень пріятныя и умѣстныя въ элегантномъ обществѣ во время нѣсколькихъ сезоновъ въ городѣ, не составляютъ еще положительнаго достоинства дѣвушки, какъ бы при этомъ она ни была хороша и свѣжа. Отрицаніе вообще всего хорошаго и честнаго, признаваемаго человѣчествомъ хорошимъ и честнымъ, далеко не надежный якорь въ морѣ житейскихъ искушеній и затрудненій. М-ссъ Тренсомъ была цвѣтущею до начала этого столѣтія, и въ теченіе долгихъ тяжелыхъ лѣтъ, минувшихъ съ тѣхъ поръ, все, на что она когда-то смотрѣла какъ ни, высшую степень образованности и талантливости, стало такимъ же безполезнымъ, безцвѣтнымъ, устарѣвшимъ, какъ какая-нибудь старомодная рѣзьба, матеріалъ которой никогда ничего не етоилъ, а форма давно стала не по вкусу живущимъ смертнымъ. Огорченія, оскорбленія, денежныя заботы, угрызенія преступной совѣсти измѣнили для нея видъ свѣта; въ утреннемъ сіяньи солнца отражалась тревога, во взглядахъ сосѣдей недоброе торжество или презрительное состраданье, а между тѣмъ годы шли, и она старѣлась. И что могло усладить дни такой ненасытной, требовательной души, какая была у м-ссъ Тренсомъ? Человѣкъ подъ гнетомъ продолжительнаго несчастія всегда найдетъ что-нибудь, что доставитъ ему нѣкоторое облегченіе. Когда жизнь кажется сотканною изъ тяжкихъ страданій, онъ съумѣетъ превратить сравнительно меньшее страданіе въ утѣху, если не въ наслажденіе. Желѣзная воля м-ссъ Тренсомъ не дала ей возможности преодолѣть или устранить тяжкія испытанія жизни и вся сосредоточилась на мелочныхъ проявленіяхъ. Она не была жестокой и невидѣла ничего привлекательнаго въ томъ, что называла удовольствіемъ старухъ,-- въ терзаніи окружающихъ; но она любила и дорожила всѣми, даже самыми ничтожными проявленіями власти, выпавшей ей на долю. Она любила, чтобы фермеръ стоялъ передъ ней съ обнаженной годовой, требовала, чтобы работа, начатая безъ ея приказанія, была передѣлана съ начала до конца; любила, чтобы ей всѣ прихожане низко кланялись, когда она по праздникамъ ходила въ церковь. Любила перемѣнять лекарства, выданныя крестьянамъ докторомъ, и замѣнять ихъ другими по своему рецепту, Еслибъ она не была такъ изящна и величественна, люди, знавшіе ея предшествовавшую жизнь, непремѣнно назвали бы ее злою, самоуправной старой вѣдьмой, съ бритвой вмѣсто языка. Но теперь этого никто не говорилъ; хотя никто не говорилъ и всей правды объ ней, никто не видѣлъ и не понималъ, что подъ этой внѣшней жизнью крылась женская болѣзненная чувствительность и боязливость, свернувшись подъ всѣми мелочными привычками и узенькими воззрѣніями, какъ какое нибудь трепещущее созданіе съ глазами, полными слезъ, и съ сердцемъ, полнымъ муки подъ кучей негоднаго мусора. Чувствительность и боязливость заговорили, затрепетали въ ней еще сильнѣе, еще громче при вѣсти о скоромъ возвращеніи сына; а теперь, когда она увидѣла его, она сказала себѣ съ горечью: "Счастливъ угорь, если его сварятъ, не сдирая шкуры. Самое величайшее счастіе, выпавшее мнѣ на долю,-- только возможность избѣгнуть величайшаго несчастія"!

ГЛАВА II.

Гарольдъ Тренсомъ не намѣревался провести цѣлый вечеръ съ матерью. Онъ привыкъ сосредоточивать большое количество дѣльныхъ фактовъ и свѣдѣній въ короткое пространство времени: онъ высыпалъ всѣ вопросы, на которые ему хотѣлось получить отвѣты, и не разводилъ дѣла ненужными парафразами или повтореніями. Онъ не вдавался въ подробности о себѣ самомъ и о своей прошлой жизни въ Смирнѣ, но отвѣчалъ довольно вѣжливо, хотя и кратко, на всѣ вопросы матери. Онъ очевидно былъ недоволенъ обѣдомъ, всюду подбавлялъ краснаго перца, спрашивалъ, нѣтъ ли консервовъ или соусовъ, а когда Гайксъ принесъ нѣсколько бутылокъ домашняго издѣлія, онъ перепробовалъ ихъ, нашелъ никуда негодными и наконецъ отодвинулъ свою тарелку съ рѣшимостью отчаянія. Однако онъ не утратилъ веселаго расположенія духа, нѣсколько разъ обращался къ отцу съ ласковыми вопросами и пожималъ съ сожалѣніемъ плечами, глядя, какъ Гайксъ нарѣзывалъ ему кушанья и кормилъ его съ ложки. М-ссъ Тренсомъ подумала не безъ горечи, что Гарольдъ выказывалъ больше чувства къ ея разслабленному мужу, который никогда ни на волосъ ничего для него не дѣлалъ, чѣмъ къ ней, отдавшей ему больше обычной доли материнской любви. Черезъ часъ послѣ обѣда Гарольдъ, перелистовавъ счетныя книги матери, сказалъ:

-- Я пройду къ дядѣ Лингону.

-- Хорошо. Онъ можетъ сообщить тебѣ больше свѣдѣній.

-- Да, разумѣется, сказалъ Гарольдъ, совершенно не понявъ намека и увидѣвъ въ словахъ матери простое подтвержденіе факта.-- Мнѣ хочется узнать подробности насчетъ дичи и вообще насчетъ охоты въ Ломшайрѣ. Я ужасно люблю охотиться, и въ Смирнѣ охотился очень часто: только это и спасало меня отъ излишней тучности.

Достопочтенный Джонъ Лингонъ разговорился за второй бутылкой портера, откупоренной по случаю пріѣзда племянника. Его ни мало не интересовали смирнскіе обычаи или приключенія Гарольда, но онъ распространился очень подробно обо всѣмъ, что ему самому нравится или не нравится; разсказалъ, котораго изъ фермеровъ онъ подозрѣваетъ въ истребленіи лисицъ, какою именно дичью онъ набилъ сегодня утромъ свой ягташъ, какое именно мѣсто онъ находилъ удобнымъ для облавы, вздохнулъ о сравнительной безцвѣтности всѣхъ существующихъ спортовъ передъ пѣтушьимъ боемъ, которымъ славилась старая Англія, теперь, какъ ему кажется, очень мало выигравшая вслѣдствіе уничтоженія обычая, изощрявшаго человѣческія способности, удовлетворявшаго инстинктамъ куринаго отродья и установленнаго самимъ Промысломъ Божіимъ, потому что иначе на что-же пѣтуху шпоры? Высказавъ объ этихъ главныхъ предметахъ все, что только можно было высказать, онъ принялся толковать о всѣхъ новостяхъ края, такъ что Гарольдъ отправился поздно вечеромъ домой съ большимъ запасомъ практическихъ и очень интересныхъ свѣдѣній, почерпнутыхъ изъ многословно-торжественныхъ тривіальностей дяди. Въ числѣ антипатій ректора былъ повидимому и Матью Джерминъ,

-- Жирнорукая, сладкоязычная бестія, съ раздушеннымъ батистовымъ платкомъ, образчикъ современнаго ученаго выскочки, найденышъ, новострившійся въ латыни въ безплатной школѣ, проходимецъ, желающій стать наряду съ кровными джентльменами и воображающій, что для этого стоитъ только разодѣться по послѣдней модѣ и напялить лайковыя перчатки.

Но когда Гарольдъ заявилъ о своемъ намѣреніи сдѣлаться представителемъ графства, Линтонъ сталъ настаивать на необходимости не ссориться съ Джерминомъ, пока не окончатся выборы. Джерминъ долженъ быть его агентомъ; Гарольдъ долженъ потворствовать ему, пока не вытянетъ изъ него всего, что нужно для успѣха дѣда; и даже послѣ слѣдуетъ его спустить осторожно, не вызывая скандала. Онъ самъ никогда съ нимъ не ссорился; духовное лицо никогда ни съ кѣмъ не должно ссориться, и онъ считаетъ своей непремѣнной обязанностью пить вино со всякимъ, кого судьба подсадитъ къ нему за столъ. Что же касается до имѣнья и до чрезмѣрнаго довѣрія сестры къ Джермину, то онъ въ это никогда не вмѣшивался: это не входило въ программу его духовной дѣятельности. Это, по его мнѣнію, было нѣчто въ родѣ исторіи о Мельхиседекѣ и десятинѣ,-- предметъ, о которомъ онъ распространялся лѣтъ тридцать типу назадъ на одной изъ великопостныхъ проповѣдей.

Извѣстіе о томъ, что Гарольдъ намѣренъ примкнуть къ либеральной партіи -- мало того, что онъ смѣло объявилъ себя радикаломъ, поразило его; но добродушному дядѣ, ублаженному значительной дозой портвейна, все что не относилось непосредственно къ этой операціи -- казалось отчасти трынъ-травой. Черезъ полчаса онъ самъ сталъ признавать, что все, дѣйствительно достойное названія британскаго торизма, совершенно исчезло съ тѣхъ поръ, какъ герцогъ Веллингтонгскій и Робертъ Пиль издали билль объ эмансипаціи католицизма. Что виги, ограничивающіе человѣческія права десяти-фунтовыми домовладѣльцами и воображающіе усмирять дикихъ звѣрей кускомъ мяса,-- смѣшная нелѣпость; что стало-быть, такъ какъ честному человѣку нельзя назвать себя тори, также какъ нельзя стоять за стараго претендента, и опять-таки нельзя сдѣлаться гнуснымъ вигомъ,-- ему остается только одинъ исходъ.

-- Что, братъ! если свѣтъ превратится въ болото, вѣдь придется же намъ снять сапоги и носки и пуститься черезъ него журавлями?... Изъ этого разумѣется выведено было, что въ эти безнадежныя времена людямъ хорошаго рода и со смысломъ ничего не остается, какъ пріостановить гибель отечества, объявивъ себя радикалами, и стараться вырвать кормило правленія изъ рукъ нищихъ демагоговъ и черезъ мѣру разжившихся купцовъ. Правда, что ректора наводили на нить этихъ разсужденій замѣчанія Гарольда; но онъ скоро увлекся до того, что сталъ отстаивать его внушенія, какъ свои личныя и самыя завѣтныя убѣжденія.

-- Если нельзя повернуть назадъ толпу, нужно кровнымъ аристократамъ стать во главѣ этой толпы, удержать отечество отъ окончательной погибели, поставить край на ноги, открыть ему глаза и научить смотрѣть на вещи, какъ слѣдуетъ. А вѣдь ты, братъ, кровный! Ты Лингонъ, и я отъ тебя не отстану. Я что -- ничтожеству; бѣдный пасторъ, я даже не могу охотиться, какъ слѣдуетъ, я могу себѣ позволить только изрѣдка порыскать за дичью съ понтеромъ, да выпить стаканъ хорошаго вина;-- но у меня все-таки есть кой-какой вѣсъ, и я буду стоять за тебя, какъ за своего племянника. Въ сущности мнѣ не придется принимать никакихъ рѣзкихъ мѣръ: я родился торіемъ и никогда не буду епископомъ.

-- Но если кто скажетъ, продолжалъ пасторъ, что ты неправъ, я отвѣчу, что ты правъ, скажу, что ты сдѣлался радикаломъ только въ видахъ спасенія нашего округа. Еслибъ Питтъ былъ живъ, онъ сдѣлалъ бы то же самое, потому что, умирая, онъ не сказалъ: Боже, спаси мое отечество! а сказалъ именно: Боже, спаси мой округъ! Они же сами кололи намъ глаза холодностью къ интересамъ округа, по поводу Пиля и Герцога, а я поверну баттарею задомъ напередъ и подстрѣлю ихъ -- ихъ же зарядомъ. Да, да, я тебя не оставлю.

Гарольдъ не былъ увѣренъ въ томъ, что дядя останется при такихъ же воззрѣніяхъ въ болѣе хладнокровные часы утра, но важно было и то, что старикъ смотрѣлъ на его дезертирство изъ лагеря предковъ довольно снисходительно, и что стало-быть съ этой стороны нечего бояться холодности или вражды. Гарольдъ былъ этому радъ. Онъ низачто не свернулъ бы съ пути, однажды избраннаго, но онъ не любилъ споровъ и ссоръ, какъ лишней и непріятной затраты энергіи, безъ всякаго практическаго результата. Онъ былъ человѣкъ энергическій, любилъ властвовать, но былъ настолько добръ, что желалъ, чтобы его властью не тяготились окружающіе. Онъ не придавалъ особеннаго значенія общественному мнѣнію и положительно презиралъ всѣхъ не соглашавшихся съ его воззрѣніями, но онъ старался, чтобы окружающіе не имѣли повода или права относиться къ нему презрительно. Всѣ должны его уважать. Предвидя, что равные ему по общественному положенію станутъ негодовать на него за его политическія воззрѣнія, онъ хотѣлъ выставить себя передъ ними въ самомъ выгодномъ свѣтѣ во всѣхъ другихъ отношеніяхъ. Онъ будетъ примѣрно-справедливымъ помѣщикомъ, будетъ платить щедрою рукою за трудъ, будетъ обращаться съ идіотомъ-отцомъ ласково и почтительно, заставитъ забыть скандалы, запятнавшіе его семью. Онъ зналъ, что у нихъ въ семьѣ не все было ладно, что имъ угрожало нѣсколько весьма неблаговидныхъ процессовъ, что его негодный братъ Дурфи окончательно разстроилъ дѣла родителей. Все это слѣдовало исправить, загладить теперь, когда Гарольдъ сталъ главнымъ представителемъ имени Тренсомовъ.

Джерминъ долженъ поддержать его на выборахъ, а потомъ нужно будетъ сбыть его осторожно съ рукъ: въ этомъ отношеніи дяди правъ. Но намѣреніе Тренсома избавиться отъ Джермина основывалось на другихъ причинахъ, а не надушенномъ платкѣ и дарованой латыни.

Если адвокатъ расчитывалъ на незнаніе м-ссъ Тренсомъ, какъ женщины, и на безсмысленное распутство старшаго наслѣдника,-- новый наслѣдникъ докажетъ ему, что онъ ошибся въ расчетѣ. Въ дѣтствѣ и первой молодости онъ видѣлъ Джермина очень часто въ Тренсомъ-Кортѣ, но смотрѣлъ на него съ полнымъ равнодушіемъ, какъ вообще смотрятъ дѣти на всѣхъ, кто не доставляетъ имъ лично удовольствія. Джерминъ улыбался ему, говорилъ съ нимъ привѣтливо; но Гарольдъ изъ гордости и изъ застѣнчивости вышелъ изъ-подъ его покровительства при первой возможности. Онъ зналъ Джермина за человѣка дѣловаго; но отецъ его и дядя и Максимъ Дебарри не смотрѣли на него, какъ на равнаго и какъ на джентльмена. Онъ не зналъ за нимъ ничего особенно дурнаго; но считалъ его выскочкой, себѣ на умѣ, и отчасти подозрѣвалъ его въ безвыходномъ разстройствѣ дѣдъ Тренсомовъ.

Когда на слѣдующее утро ДжермИнъ вошелъ въ столовую, Гарольдъ нашелъ его поразительно мало измѣнившимся. Онъ былъ сѣдъ, но все еще замѣчательно хорошъ собою, толстъ, но довольно высокъ, для того чтобы казаться не толстымъ, а только величественно - виднымъ мужчиной. Туалетъ его былъ такъ изященъ и отчетистъ, какъ будто бы ему было не шестьдесятъ, а только двадцать пять лѣтъ. Онъ всегда одѣвался во все черное и питалъ особенную склонность къ чернымъ атласнымъ жилетамъ, что придавало еще больше лоску его гладенькой, прилизанной наружности; и это, вмѣстѣ съ бѣлыми, жирными, но изящно-скроенными руками, которыми онъ обыкновенію потиралъ при входѣ въ комнату, дѣлало его чрезвычайно похожимъ на дамскаго доктора. Гарольдъ вспомнилъ объ отвращеніи дяди къ этимъ бросающимся въ глаза рукамъ; но такъ какъ и у него самаго руки были нѣжныя, пухлыя и съ ямочками, и онъ тоже былъ не прочь отъ невиннаго удовольствія потерѣть ихъ одна о другую,-- онъ отнесся къ этой мелочной подробности крайне снисходительно.

-- Поздравляю васъ, м-ссъ Тренсомъ, сказалъ Джерминъ съ мягкой и почтительной улыбкой, и тѣмъ болѣе теперь, прибавилъ онъ, обращаясь къ Гарольду, теперь, когда я имѣю удовольствіе лично видѣть вашего сына. Кажется, что восточный климатъ не былъ ему вреденъ?

-- Нѣтъ, сказалъ Гарольдъ, небрежно пожавъ руку Джермина и говоря рѣзче обыкновеннаго: вопросъ въ томъ, будетъ ли мнѣ полезенъ англійскій климатъ. Здѣсь чертъ знаетъ какъ сыро и скверно; что касается до пищи, нельзя не пожелать, чтобы южные повара сдѣлались ренегатами, подверглись бы преслѣдованію и убѣжали въ Англію.

-- Кажется здѣсь не мало иностранныхъ поваровъ для тѣхъ, кто довольно богатъ, чтобы платить имъ, сказала м-ссъ Тренсомъ, по съ ними очень непріятно имѣть дѣло.

-- Ну, не думаю, сказалъ Гарольдъ.

-- Старые слуги навѣрное не ужились бы съ нимъ.

-- Ну, до этого мнѣ нѣтъ дѣда. Старые слуги должны будутъ поладить съ моимъ Доминикомъ, который научитъ ихъ стряпать и вообще дѣлать все, какъ слѣдуетъ.

-- Старые люди не легко мѣняютъ привычки и обычаи, Гарольдъ.

-- Такъ пусть не суются въ дѣло и только смотрятъ, какъ дѣлаютъ молодые, сказалъ Гарольдъ, думая въ эту минуту только о старой м-ссъ Гайксъ и о Доминикѣ. Но мать его думала нетолько о нихъ однихъ.

-- У васъ долженъ быть отличный слуга? сказалъ Джерминъ, понимавшій м-ссъ Тренсомъ лучше, чѣмъ понималъ ее сынъ, и желавшій смягчить тонъ разговора.

-- О! одинъ изъ тѣхъ удивительныхъ южныхъ слугъ, которые умѣютъ дѣлать жизнь невыразимо пріятной и легкой. Онъ въ сущности не принадлежитъ ни къ какой національности. Я даже не знаю хорошенько, кто онъ: жидъ, грекъ, итальянецъ или испанецъ. Онъ говоритъ на четырехъ или на пяти языкахъ и на всѣхъ одинаково хорошо. Озъ и поваръ, и лакей, и дворецкій, и секретарь, и что всего дороже -- онъ преданъ мнѣ всей душой -- я смѣло могу положиться на его привязанность. У насъ въ Англіи такихъ людей нѣтъ, сколько мнѣ извѣстно. Я право не знаю, что бы со мной было, еслибъ Доминикъ не захотѣлъ сюда ѣхать.

Они завтракали и болтали о пустякахъ. Обѣ стороны были недовольны и озабочены; Гарольдъ думалъ, на чемъ бы ему поймать плутоватаго Джермина и какъ вмѣстѣ съ тѣмъ сохранить съ нимъ дружескія отношенія, пока не минуетъ въ немъ надобность. Джерминъ внимательно наблюдалъ Гарольда и съ неудовольствіемъ подмѣчалъ въ немъ что-то особенно отрицательное и рѣзкое, что могло бы сдѣлать изъ него очень опаснаго врага. Онъ въ эту минуту искренно желалъ, чтобы этотъ второй преемникъ имени Тренсомовъ никогда не возвращался съ Востока. М-ссъ Тренсомъ не наблюдала ни за сыномъ, ни за адвокатомъ; руки ея были холодны, все ея существо потрясено ихъ присутствіемъ; она какъ будто видѣла и слышала все, что они говорили и дѣлали съ какою-то сверхъестественной чуткостью, и въ то же время она видѣла и слышала все, что было сказано и сдѣлано много лѣтъ тому назадъ, и чувствовала смутный ужасъ при мысли о будущемъ. Горькая тоска снѣдала эту старую женщину, которая тридцать четыре года тому назадъ, во всемъ блескѣ молодости и красоты, обращалась съ однимъ изъ этихъ двухъ людей высокомѣрно и повелительно, а другаго ребенкомъ страстно прижимала къ груди,-- тоска сознанія совершенной своей ничтожности въ глазахъ того и другаго въ настоящее время.

-- Ну-съ, что слышно о выборахъ? сказалъ Гарольдъ, когда завтракъ приближался къ концу. Кандидатами, говорятъ, явились два вига и одинъ консерваторъ,-- кто-по вашему возьметъ верхъ?

Джерминъ располагалъ обильнымъ запасомъ словъ, сплошь и рядомъ вводившимъ его въ перифразы, но любилъ тянуть и даже немножко заикаться, находя это полезнымъ во многихъ отношеніяхъ, особенно же въ дѣловомъ. Заиканье какъ нельзя больше шло къ невозмутимо-безстрастному выраженію его красиваго лица, оживлявшагося только тогда, когда онъ улыбался женщинѣ или когда, затрогивали затаенную свирѣпость его натуры. Слушая его неторопливую, спокойную рѣчь, никому и въ голову не приходило, чтобы ему было не по себѣ.

-- Мое мнѣніе, отвѣчалъ онъ, еще колеблется, еще не установилось въ настоящемъ случаѣ. Округъ нашъ, какъ вамъ извѣстно, дѣлится на мануфактурный городъ первой величины и на нѣсколько городовъ меньшихъ размѣровъ. Мануфактурный элементъ у насъ широко разбросанъ. Въ настоящее время -- а -- кажется -- а -- онъ склоняется на сторону двухъ либеральныхъ кандидатовъ. Но ему можно было бы противопоставить вліяніе земледѣльческихъ общинъ, хотя бы напримѣръ Треби-Магна. Въ такомъ случаѣ -- а -- перевѣсъ -- а -- остался бы на сторонѣ консервативной. Четвертый кандидатъ хорошей фамиліи, наряду съ Дебарри -- а...

Тутъ Джерминъ опять запнулся и Гарольдъ прервалъ его.

-- Этого никогда не будетъ. Стало-быть и толковать нечего. Если я стану баллотироваться, то неиначе, какъ радикаломъ, а едва ли въ графствѣ, тянущемъ на сторону виговъ, найдется много голосовъ въ пользу радикала.

Лицо у Джермина чуть-чуть дрогнуло. Впрочемъ -омъ не двинулся съ мѣста, попрежнему уставивъ глаза въ баранью котлету, лежавшую передъ нимъ на тарелкѣ, и разсѣянно поигрывая вилкой. Онъ не скоро собрался отвѣтить и, прежде чѣмъ начать говорить, пристально посмотрѣлъ на Гарольда.

-- Какъ вы хорошо знакомы съ англійской политикой!

-- Еще бы, сказалъ нетерпѣливо Гарольдъ. Еще бы не знать, что дѣлается въ Англіи. Я всегда имѣлъ въ виду современемъ возвратиться сюда. Я знаю положеніе дѣдъ въ Европѣ также хорошо, какъ еслибъ я прожилъ въ Малыхъ-Треби послѣдніе пятнадцать лѣтъ. Когда человѣкъ ѣдетъ на Востокъ, всѣ воображаютъ, что онъ вернется чѣмъ-нибудь въ родѣ одноглазаго календера "Арабскихъ ночей".

-- Однако есть вещи, которымъ тебя могли бы поучить люди, живущіе безвыѣздно въ Малыхъ-Треби, замѣтила м-ссъ Тренсомъ. Въ Смирнѣ твой радикализмъ не имѣлъ никакого значенія; но ты, кажется, не подозрѣваешь, какъ здѣсь онъ можетъ повредить и тебѣ самому и всей твоей семьѣ. Къ тебѣ никто не поѣдетъ. И что за людъ станетъ поддерживать тебя! Всѣ равные намъ по общественному положенію найдутъ, что ты себя унизилъ, обезчестилъ.

-- Пфф! сказалъ Гарольдъ, вставая и расхаживая по комнатѣ.

М-ссъ Тренсомъ продолжала съ возрастающимъ негодованіемъ въ голосѣ:

-- Мнѣ кажется, что всякій изъ насъ обязанъ чѣмъ-нибудь своему роду и положенію и не имѣетъ права переходить отъ одного убѣжденія къ другому, какъ ему вздумается, если только онъ не задумалъ совершенной погибели своего сословія. Это говорили всѣ, въ одинъ голосъ, по поводу лорда Грея, а наша семья не хуже, если не лучше Греевской. Ты богатъ теперь, а еслибъ остался вѣренъ знамени предковъ, могъ бы первенствовать въ графствѣ, могъ бы отличиться и пріобрѣсти извѣстность, особенно теперь, когда наступили такія трудныя времена. Дебарри и лордъ Вайвернъ не были бы въ силахъ тягаться съ тобою. Я право не понимаю, что ты имѣешь въ виду, что у тебя за. цѣль? Я могу только умолять тебя подумать, прежде чѣмъ рѣшишься на какой бы ни было окончательный шагъ.

-- Мамаша, сказалъ Гарольдъ, не сердито и не повышая голоса, но проворно и нетерпѣливо, какъ бы желая покончить все какъ можно скорѣе,-- очень естественно, что вы такъ думаете, а не иначе. Женщины очень трудно мѣняютъ убѣжденія. Онѣ по большей части остаются на всю жизнь при понятіяхъ, въ которыхъ родились и выросли. Но зато вѣдь и не ихъ дѣло разсуждать и дѣйствовать. Онѣ могутъ думать рѣшительно все, что хотятъ. Я васъ покорнѣйше прошу предоставить мнѣ дѣйствовать по своему усмотрѣнію въ дѣлахъ чисто мужскихъ. Во всемъ же остальномъ я буду исполнять и даже предупреждать всѣ ваши желанія. У васъ будетъ карета и пара рысаковъ; у васъ будетъ домъ, отдѣланный на славу, и я никогда не женюсь. Нельзя ли только устроить, чтобы между нами не было впередъ столкновеній но вопросамъ, въ которыхъ я долженъ быть полнымъ хозяиномъ своихъ дѣйствій.

-- Вотъ достойный вѣнецъ жизни, полной униженій и оскорбленій! Не знаю, согласился ли бы кто быть матерью, еслибъ можно было предвидѣть, какимъ ничтожествомъ въ глазахъ дѣтей становится мать подъ старость!

Тутъ м-ссъ Тренсомъ вышла изъ комнаты самымъ краткимъ путемъ -- черезъ стеклянную дверь на террасу. Джерминъ тоже всталъ и положилъ руки на спинку стула. Онъ казался совершенно спокойнымъ: ему не впервые доводилось видѣть м-ссъ Тренсомъ сердитою; но теперь впервые онъ подумалъ, что взрывъ ея негодованія можетъ быть ему полезенъ. Она, бѣдняжка, очень хорошо понимала, что поступила неразумно, что сдѣлала Гарольду непріятность безъ всякой пользы для себя. Но половина женскихъ огорченій происходитъ оттого, что женщины не умѣютъ сдержать рѣчи, которую часто сами сознаютъ безполезною, лишнею. Гарольдъ продолжалъ ходить по комнатѣ. Потомъ сказалъ Джермину:

-- Вы курите?

-- Нѣтъ, собственно изъ угожденія дамамъ. М-ссъ Джерминъ не любитъ табаку.

Въ Гарольдѣ подъ крайне либеральными тенденціями была бездна личной гордости.-- Чертъ бы его дралъ и съм-ссъ Джерминъ! подумалъ онъ. Очень нужно мнѣ знать, что нибудь объ его женѣ!-- Ну-съ, а я такъ курю гука, прибавилъ онъ громко, и потому пойдемте въ библіотеку. Отецъ не выходитъ раньше полудня, кажется.

-- Садитесь, садитесь! сказалъ Гарольдъ, когда они вошли въ красивую, просторную библіотеку. Но самъ онъ остановился надъ картой графства, которую вытащилъ изъ груды свертковъ, занимавшихъ цѣлое отдѣленіе въ книжныхъ шкафахъ.-- Во-первыхъ, любезный мой Джерминъ, такъ какъ вамъ теперь извѣстны мои намѣренія,-- скажите откровенно, согласны ли вы быть моимъ агентомъ на выборахъ? Времени тратить нечего, и я не желаю упускать случая, котораго потомъ пришлось бы ждать семь лѣтъ. Разумѣется, продолжалъ онъ, глядя прямо въ лицо Джермину, если вы не противъ моихъ политическихъ возрѣній? Лебронъ взялся быть агентомъ Дебарри.

-- О... э... у всякаго конечно есть свои политическія воззрѣнія, но къ чему человѣку извѣстной профессіи -- э -- человѣку образованному высказывать ихъ въ маленькомъ провинціальномъ городкѣ? У насъ вовсе не способны понимать вопросовъ общественныхъ. Духъ партій здѣсь совсѣмъ спалъ до волненій по-поводу билля о правахъ католиковъ. Я, правда, поддерживалъ нашихъ землевладѣльцевъ въ протестѣ противъ билля о реформѣ, но причинъ своихъ не выставлялъ. Слабыя стороны этого билля такъ -- э -- очевидны, что едва ли мы съ вами разойдемся въ главныхъ основаніяхъ. Дѣло въ томъ, что когда я узналъ о вашемъ возвращеніи, я остался въ резервѣ, хотя друзья сэра Джемса Клемента, министерскаго кандидата, очень просили меня...

-- Стало-быть вы будете за меня,-- рѣшено и покончено? сказалъ Гарольдъ.

-- Конечно, сказалъ Джерминъ, въ душѣ недовольный поспѣшнымъ перерывомъ Гарольда.

-- У котораго изъ либеральныхъ кандидатовъ, какъ они себя называютъ, лучше шансы? а?

-- Я только-что хотѣлъ замѣтить, что у сэра Джемса Клемента шансы не такъ хороши, какъ у м-ра Гарстина. Вѣдь либералъ либералу рознь -- тутъ Джерминъ улыбнулся:-- сэръ Джемсъ Клементъ, бѣдный баронетъ, расчитываетъ на жалованье и не можетъ быть либераломъ въ широкомъ смыслѣ -- двигающимъ массы.

Жаль, что онъ такой болтунъ, думалъ Гарольдъ; онъ надоѣлъ мнѣ.-- Надо намъ потолковать о томъ, какъ повести дѣло. Я зайду къ вамъ въ контору послѣ часа, если такъ для васъ удобно?

-- Я къ вашимъ услугамъ.

-- Приготовьте всѣ бумаги и необходимыя справки. Надобно устроить обѣдъ для фермеровъ. Я сейчасъ иду на одну изъ фермъ. Кстати, скверно, что у насъ три фермы пустыя -- отчего бы это могло быть?

-- Я только что собирался сказать вамъ нѣсколько словъ насчетъ этого. Вотъ вы сейчасъ сами видѣли, какъ м-ссъ Тренсонъ сильно принимаетъ къ сердцу нѣкоторыя вещи. Вы легко можете себѣ представить, что она перешла черезъ множество тяжкихъ испытаній. Болѣзненность м-ра Тренсома, привычки м-ра Дурфи -- э...

-- Ну-да, да.

-- Это женщина, которую я глубоко уважаю; она давно уже не знала никакого утѣшенія въ жизни, кромѣ сознанія своего дѣятельнаго и необходимаго участія въ дѣлахъ. Она была всегда противъ перемѣнъ; она слышать не хочетъ о новыхъ фермерахъ; она любитъ старинныхъ фермеровъ, которые сами доятъ коровъ и отдаютъ дочерей въ услуженіе: все это лишаетъ возможности вводить какія бы то ни было улучшенія или нововведенія. Я вполнѣ сознаю, что дѣда идутъ далеко не такъ, какъ бы имъ слѣдовало идти. Я вполнѣ сочувствую раціональному хозяйству, и собственная моя ферма доведена до высокой степени совершенства, какъ вы увидите. Но м-ссъ Тренсомъ особа крайне настойчивая, и я прошу васъ сдѣлать перемѣны, на которыхъ вы имѣете полное право настаивать,-- какъ можно менѣе тягостными для ея самолюбія.

-- Не безпокойтесь. Ужъ я съумѣю устроить все, какъ слѣдуетъ, сказалъ Гарольдъ, сильно обидясь.

-- Вы извините, надѣюсь, можетъ быть излишнюю свободу мыслей и выраженій въ человѣкѣ моихъ лѣтъ, такъ долго и такъ тѣсно связанномъ съ интересами вашего семейства -- э -- я никогда не ограничивалъ своихъ отношеній только одной дѣловой сферой -- и -- э....

-- Чертъ тебя побери! я тебѣ покажу скоро, что я не намѣренъ выходить съ тобой изъ с╝еры дѣловой ни на шагъ, подумалъ Гарольдъ. Но по мѣрѣ того какъ Джерминъ начиналъ ему надоѣдать все больше и больше,-- онъ всесильнѣе и сильнѣе чувствовалъ необходимость сдерживаться. Онъ глубоко презиралъ людей, разстроивающихъ минутными увлеченіями собственные свои виды.

-- Понимаю, понимаю, сказалъ онъ вслухъ. Вамъ на долю выпало больше непріятностей, чѣмъ обыкновенно выпадаетъ на долю домашнимъ адвокатамъ. Но все придетъ въ надлежащій порядокъ постепенно. Теперь мы займемся исключительно собираніемъ голосовъ. Я заключилъ условіе съ однимъ человѣчкомъ въ Лондонѣ, знающимъ дѣло какъ свои пять пальцевъ,-- онъ ходатай по разнымъ дѣламъ, онъ посадилъ въ парламентъ несчетное множество людей. Я хочу назначить ему свиданіе въ Дуффильдѣ,-- когда, вы думаете?

Разговоръ обошелся безъ всякихъ зацѣпокъ и кончился крайне миролюбиво. Часа черезъ два Гарольдъ выѣхалъ изъ дому верхомъ и встрѣтилъ дядю съ ружьемъ на плечѣ, съ двумя понтерами, чернымъ и пестрымъ, въ бархатной курткѣ и въ охотничьихъ сапогахъ. Первымъ вопросомъ Лингона было:

-- Ну, какъ ты устроился съ Джерминомъ?

-- Онъ въ самомъ дѣлѣ кажется дрянь-человѣкъ. Корчитъ джентльмена. Но теперь онъ мнѣ необходимъ. То, чего я отъ него ожидаю, будетъ самой ничтожной отплатой за все, чѣмъ онъ отъ насъ попользовался. Но посмотримъ, что дальше будетъ.

-- Совѣтую перестрѣлять дичь его ружьемъ, а потомъ отдуть вора прикладомъ. Такимъ образомъ ты соединишь мудрость со справедливостью и удовольствіемъ. Только знаешь, Гарольдъ, я вотъ что хотѣлъ сказать тебѣ: напрасно ты называешь себя радикаломъ. Я-было согласился съ тобою вчера вечеромъ, но это совсѣмъ не подходящее дѣло,-- много надо латыни, чтобы проглотить его и не подавиться. Я знаю, что мнѣ проходу не дадутъ на сессіяхъ, и право не могу придумать, что я имъ буду отвѣчать.

-- Пустяки, дядя; я помню, какъ вы отлично разглагольствовали: вы вѣдь за словомъ въ карманъ не станете лазить. Надо только подумать объ этомъ побольше по вечерамъ.

-- Но послушай, братъ, вѣдь ты не станешь же нападать на церковь и на учрежденія края -- не станешь забираться въ самую суть?-- ты такъ только съ краешка, а?

-- Нѣтъ, на церковь нападать не буду, но затрону слегка доходные статьи епископа, чтобы увеличить доходы бѣднаго духовенства.

-- Это дѣло, противъ этого я ни слова. Нашего епископа никто не любитъ. Непомѣрно жаденъ и гордъ. Отца роднаго не посадитъ съ собою за столъ. Ему не грѣхъ немножко поддать феферу. Но ты будешь чтить установленную конституцію -- будешь твердымъ оплотомъ престолу и королю, да благословитъ его Господь! и будешь пить обычные тосты, а?

-- Разумѣется, разумѣется. Я радикалъ только для искорененія злоупотребленій.

-- Вотъ все, что мнѣ было нужно, братъ! крикнулъ викарій, хлопнувъ Гарольда но плечу.-- Злоупотребленіе -- самое настоящее слово; и если кто вздумаетъ обижаться, тотъ докажетъ только, что на ворѣ шапка горитъ.

-- Я только выброшу сгнившія сваи, сказалъ Гарольдъ, внутренно потѣшаясь надъ старикомъ, и замѣню ихъ новыми дубами, вотъ и все.

-- Славно сказано! Ей, ей, быть тебѣ ораторомъ. Но послушай, Гарольдъ, надѣюсь, что ты несовсѣмъ перезабылъ латынь. Молодой Дебарри собаку съѣлъ на латыни. Какія угодно подставь ему ходули -- не споткнется. Онъ изъ новыхъ консерваторовъ. Старый сэръ Максимъ его вовсе не понимаетъ.

-- Ничего этого не надо на выборахъ, сказалъ Гарольдъ. Вотъ увидите, что онъ какъ-разъ свалится съ ходулъ.

-- Господи! Какъ ты славно знаешь дѣло, братецъ! Все-таки не вредитъ задолбить нѣсколько сентенцій -- Quod turpe bonis decebafc Crispinnm -- и еще что-нибудь въ этомъ родѣ, только для того, чтобы доказать Дебарри, что знаешь, да пренебрегаешь. Ты куда-нибудь ѣдешь?

-- Да; у меня есть свиданіе въ Треби. Прощайте.

Умная голова, подумалъ викарій, когда Гарольдъ уѣхалъ. Свыкнется съ нашими обычаями, подастся крошечку и будетъ Лшігонъ хоть куда. Однако надобно сходить провѣдать Арабеллу. Какъ-то она приняла его радикализмъ. Нельзя сказать, чтобы это было особенно пріятно, но духовному лицу надлежитъ блюсти миръ въ семьѣ. Ахъ, да чертъ побери!-- вѣдь не обязанъ же я любить торизмъ больше собственной своей плоти и крови, больше земли, которую я исходилъ вдоль и поперегъ съ ружьемъ. Вѣдь не язычникъ же я, не Брутъ какой-нибудь! Какъ будто отечество не можетъ быть спасено безъ того, чтобы мнѣ ссориться съ сыномъ родной сестры!...

ГЛАВА III.

Треби Магна, возведенная биллемъ о реформѣ въ почетное званіе избирательнаго пункта, въ началѣ этого столѣтія была типичнымъ, стариннымъ ярмарочнымъ городомъ, лежавшимъ въ блаженной дремотѣ посреди зеленыхъ пастбищъ, на берегу извилистой рѣчки, поросшей тростникомъ. На главной улицѣ ея стояло много красивыхъ каменныхъ домовъ съ высокими окнами и съ садами, обнесенными стѣною; конецъ улицы раскидывался площадью, на которой виднѣлся привѣтливый не оштукатуренный фасадъ достославной гостинницы "Маркизъ Гренби ", гдѣ фермеры останавливались нетолько по праздничнымъ и ярмарочнымъ днямъ, но и въ тѣ исключительныя воскресенья, когда они ѣзжали въ церковь. И церковь -- одно изъ тихъ прекрасныхъ стариныхъ англійскихъ зданій, на которыя стоитъ хоть нарочно заѣхать и поглядѣть,-- стояла посреди большаго кладбища, обнесеннаго строемъ величественныхъ тисовъ, и поднималась изящной колокольней высоко надъ красными и пурпуровыми крышами города. Она не была велика настолько, чтобы вмѣщать всѣхъ прихожанъ прихода, разбросаннаго по отдаленнымъ деревнямъ; но прихожане были такъ благоразумны, что и не претендовали входить въ нее всѣ разомъ и никогда не жаловались на то, что большая боковая капелла была отведена подъ могилы семейства Дебарри и заперта красивой чугунной рѣшеткой. Когда черные бенедиктинцы перестали молиться и пѣть въ этой церкви, когда въ ней не было ни Пресвятой Богородицы ни св. Георгія, Дебарри, какъ самые крупные землевладѣльцы, заняли мѣста святыхъ. Задолго передъ этимъ временемъ былъ дѣйствительно нѣкто сэръ Максимъ Дебарри, построившій старинный укрѣпленный замокъ, теперь стоявшій въ развалинахъ посреди зеленыхъ пастбищъ. Полуразрушенныя стѣны его составляли теперь отличный загонъ для свиней Веса и Ко, производителей знаменитаго Требіевскаго пива. Весъ и Ко были не единственными представителями богатаго купечества въ городѣ, не говоря уже о тузахъ, удалившихся отъ дѣлъ; ни въ какомъ другомъ провинціальномъ городѣ размѣровъ Треби не было такой значительной пропорціи семей, владѣющихъ прекрасными фарфорами безъ ручекъ, наслѣдственными бокалами и большими серебряными ложками съ гинеей королевы Анны посрединѣ. Всѣ они, разумѣется, часто пили чай и ужинали вмѣстѣ, такъ какъ въ Треби богатые купцы и ремесленники были въ связи по дѣламъ, если не по крови, съ окрестными фермерами, съ которыми вслѣдствіе этого они часто обмѣнивались приглашеніями. Они играли въ вистъ, ѣли и пили всласть, восхваляли Питта и войну, поддерживающую цѣну и религіозное рвеніе, и очень остроумно подтрунивали другъ надъ другомъ, съ такимъ же тайнымъ удовольствіемъ намекая на свои коммерческія способности, какъ иногда краснѣющія дѣвушки намекаютъ на свои тайныя страстишки. Ректоръ былъ всегда изъ семейства Дебарри и пользовался большимъ уваженіемъ въ провинціальной средѣ, хотя держалъ себя съ нѣкоторымъ достоинствомъ: чаепитіе духовнаго лица съ горожанами подѣйствовало бы чрезвычайно опасно наприхожанъ.

Такъ жили въ старину въ Треби-Магна, разводя стада, варя пиво, набивая тюки шерстью и навьючивая возы сырами, пока не стряслись надъ нею событія, усложнившія ея отношенія съ остальнымъ міромъ и постепенно пробудившія въ ней высшее сознаніе, нераздѣльное съ высшими страданіями. Сперва каналъ, потомъ разработка каменнаго угля въ Спрокстонѣ, въ двухъ миляхъ отъ города, и наконецъ открытіе соленаго ключа, возбудившаго въ предпріимчивыхъ умахъ мысль о возможности превратить Треби-Магна въ модныя воды. Такая смѣлая мысль была изобрѣтена не природнымъ требіанцемъ, но молодымъ адвокатомъ, пріѣхавшимъ издалека и по всей вѣроятности чьимъ-нибудь незаконнорожденнымъ сыномъ. Идея хотя и обѣщала увеличить богатства города, но не встрѣтила сочувствія; дамъ испугала перспектива калѣкъ въ ручныхъ колясочкахъ, докторъ предвидѣлъ наплывъ шарлатановъ, а мелочные торговцы сошлись съ нимъ въ предположеніи, что новыя затѣи послужатъ на выгоду новыхъ людей. Даже самые безотвѣтные высказывали, что Треби процвѣтала безъ водъ, и что Богъ вѣсть, будетъ ли она процвѣтать съ водами. Слухъ же о томъ, что источникъ предполагается назвать Виѳездой-Спа, угрожалъ придать всему дѣлу богохульный оттѣнокъ. Даже сэръ Максимъ Дебарри, которому предстояли неслыханные барыши съ тысячей, необходимыхъ для постройки курзала, смотрѣлъ на это предпріятіе, какъ на нѣчто черезъ-чуръ новое, и долго не рѣшался. Но увлекательное краснорѣчіе молодаго адвоката, Матью Джермина, вмѣстѣ съ открытіемъ каменоломни, восторжествовало наконецъ; построили красивое зданіе, напечатали отличный путеводитель и описательныя карты съ виньетками, и Треби-Магна ознакомилась съ нѣкоторыми фактами собственной своей исторіи, пребывавшими до тѣхъ поръ во мракѣ неизвѣстности.

Но все это было тщетно. Спа, по какимъ-то таинственнымъ причинамъ, не возымѣлъ успѣха. Многіе объясняли это каменноугольными копями и каналомъ, другіе миромъ, пагубно отозвавшимся на всемъ краѣ, и нѣкоторые наконецъ, не долюбливавшіе Джермина,-- несостоятельностью самаго плана. Къ послѣдней партіи примкнулъ и сэръ Максимъ, который никакъ не могъ простить сладкорѣчіе атторнея. Джерминъ былъ виноватъ нетолько въ постройкѣ безполезнаго отеля, но и въ томъ, что онъ, сэръ Максимъ, очень скупой на деньги, отдалъ зданіе съ окрестной землей по берегу въ продолжительную аренду, думая, что его превратятъ въ какое-нибудь благотворительное заведеніе, и вмѣсто того съ глубокимъ душевнымъ прискорбіемъ увидѣлъ, какъ его превратили въ тесемочную мануфактуру -- горькое испытаніе для всякаго джентльмена и особенно для представителя одной изъ древнѣйшихъ англійскихъ фамилій.

Такимъ образомъ Треби-Магна постепенно перестала быть почтеннымъ ярмарочнымъ городомъ -- сердцемъ большаго сельскаго округа, гдѣ торговля тѣсно вязалась съ мѣстными земскими интересами,-- и вступила въ болѣе сложную жизнь, вызванную разработкой копей и мануфактурной дѣятельностью, жизнь, стоявшую въ болѣе непосредственной связи съ интересами всей націи, чѣмъ съ мѣстными интересами и мѣстнымъ строемъ жизни; такимъ образомъ и требіянское диссентеретво постепенно измѣняло характеръ. Первоначально оно было очень мирныхъ, добродушныхъ свойствъ, и проявлялось въ архитектурномъ отношеніи въ маленькой почтенной капеллѣ съ темными лавками, построенной первоначально пресвитеріанами. Въ этой капеллѣ сходилась маленькая община индепендентовъ, также не отличавшихся религіознымъ усердіемъ, какъ и сосѣди ихъ, также безъ всякаго зазрѣнія совѣсти дремавшихъ на церковныхъ лавкахъ и весьма неакуратно посѣщавшихъ еженедѣльные религіозные митинги. Но когда каменоломни и угольныя копи составили новое селеніе, грозившее раскинуться до самаго города, когда нахлынули тесемочники съ своими надзирателями, читающими газеты, и индепендентская церковь стала наполняться мужчинами и женщинами, для которыхъ религіозныя истины были единственнымъ условіемъ примиренія съ трудной, бѣдной жизнью, которыхъ въ тяжелой долѣ ихъ поддерживало только сознаніе связи между незримымъ верховнымъ закономъ міра и собственной ихъ ничтожной участью въ немъ. Въ Треби завелись диссентеры, на которыхъ обычные прихожане не могли смотрѣть, какъ на старыхъ сосѣдей, видѣвшихъ въ посѣщеніи церкви неизбѣжное и незавидное наслѣдіе купно съ собственнымъ домомъ и садомъ, съ кожевеннымъ заводомъ или бакалейной лавочкой. Диссентеры съ своей стороны безъ всякаго злаго умысла говорили о высокородномъ ректорѣ, какъ вожатый слѣпаго говоритъ о слѣпцѣ. И диссентерство было не единственной перемѣной, внесенной временемъ; цѣны упали, такса бѣдныхъ повысилась, рента оказалась но довольно эластичной, и жирные фермеры повѣсили носы; они начали разсуждать о причинахъ, наслѣдывать таинственное, необъяснимое исчезновеніе однофунтовыхъ билетовъ. Такимъ образомъ, когда политическая агитація ринулась широкимъ потокомъ черезъ весь край, Треби-Магна была готова отозваться на нее. Билль объ эмансипаціи католиковъ открылъ всѣмъ глаза и далъ почувствовать, какъ они были несправедливы въ отношеніи другъ друга и всего человѣчества вообще. Виноторговецъ Тильо узналъ, что бакалейщикъ Нутвудъ былъ однимъ изъ диссентеровъ, деистовъ, социніанъ, папистовъ и радикаловъ, затѣвавшихъ лигу противъ конституціи. Старый лондонскій негоціантъ въ отставкѣ, слывшій за весьма свѣдущаго политика, говорилъ, что мыслящимъ людямъ нельзя не пожелать, чтобы Георгъ III ожилъ въ первоначальной своей энергіи, и даже фермеры сдѣлались менѣе матеріалистами въ своихъ воззрѣніяхъ и стали многое объяснять вліяніемъ дьявола и ирландскихъ католиковъ. Ректоръ, достопочтенный Августъ Дебарри, къ самомъ дѣлѣ изящный образецъ старомоднаго аристократическаго духовенства, отличался коротенькими проповѣдями, отлично зналъ дѣла и избѣгалъ всякихъ столкновеній съ диссентерами; но тутъ онъ началъ чувствовать, что этотъ людъ -- язва прихода, что его братъ сэръ Максимъ долженъ смотрѣть въ оба, чтобы не дать имъ понастроить много церквей, и что недурно было бы, еслибы законъ далъ ему власть пресѣчь политическія проповѣди индепендентовъ, которыя на свой ладъ такіе же зловредные источники опьяненія, какъ и портерныя. Диссентеры, съ своей стороны, не хотѣли жертвовать дѣломъ правды и свободы податливой мягкости языка, но вмѣстѣ съ тѣмъ защищались отъ обвиненія въ религіозномъ индифферентизмѣ и торжественно отрицали возможность спасенія католиковъ, хотя въ то же время не отчаявались насчетъ протестантовъ, состоявшихъ въ вѣдѣніи пухлаго и свѣтскаго прелата. Такимъ образомъ Треби-Магна, пережившая спокойно великія потрясенія французской революціи и Наполеоновыхъ войнъ, не затронутая нравами человѣка и не видѣвшая въ Коббетовомъ "Weekly Register" {Коббетъ, извѣстный англійскій публицистъ 1766--1835, основатель еженедѣльной газеты Weekly Register принадлежалъ къ крайнимъ радикаламъ.} ничего кромѣ странныхъ воззрѣній на картофель,-- начала познавать высшія томленія и страданія пробуждающагося политическаго сознанія; окончательному ея пробужденію много способствовала недавняя агитація по поводу билля о реформѣ. Тори, виги и радикалы быть можетъ не стали яснѣе въ взаимныхъ опредѣленіяхъ другъ друга; но имена ихъ пріобрѣли такую рельефную печать чести или безчестія, что опредѣленія только пожалуй ослабили бы впечатлѣніе. Треби вовсе не признавала легкаго и удобнаго способа судить объ убѣжденіяхъ человѣка на основаніи личныхъ его свойствъ, такъ что сплошь и рядомъ реформисты въ этомъ благословенномъ градѣ не были ни пламенными патріотами, ни страстными поклонниками правды; одинъ изъ нихъ, въ самомъ разгарѣ агитаціи, былъ изобличенъ въ употребленіи невѣрныхъ вѣсовъ -- фактъ, на который многіе тори указывали съ отвращеніемъ, какъ на очевидное доказательство того, что требованія измѣненій представительной системы суть не что иное, какъ недобросовѣстная стачка. Съ другой стороны, тори далеко не были все тиранами, готовыми подавить рабочіе классы рабствомъ; надзиратель на тесемочной фабрикѣ, краснорѣчиво отстаивавшій необходимость распространенія подачи голосовъ, былъ несравненно деспотичнѣе добродушнаго Веса, политическія убѣжденія котораго сводились къ тому, что не слѣдъ давать голоса людямъ безъ кола и двора. Были тамъ и такіе тори, которые полагали большую часть досуговъ на изобличеніе лицемѣровъ, радикаловъ, диссентеровъ и вообще атеизма, но ихъ пылающія лица, страшныя проклятія и откровенныя заявленія желанія занять у васъ хоть малую-толику -- ужъ конечно не рекомендовали ихъ столпами, способными поддержать и спасти отечество.

Реформисты восторжествовали: ясно, что колеса бѣжали туда, куда ихъ толкали, а толкали ихъ съ большимъ рвеніемъ. Но такъ какъ одни толкали ихъ на край бездны, тѣмъ болѣе нужно было другимъ удерживать ихъ хотя бы тяжестью собственнаго своего тѣла. Въ Треби, какъ и вездѣ, много толковали о необходимости сомкнуться тѣснѣе предъ предстоящими выборами; но было тамъ множество людей колебавшихся, людей практическихъ и податливыхъ, которые находили нелѣпымъ продолжать стоять за какое-нибудь убѣжденіе, когда имъ представятъ уважительную причину противъ него; были тамъ еще и такіе люди, которые находили болѣе удобнымъ придерживаться обѣихъ сторонъ и не были даже увѣрены въ томъ, хватитъ ли у нихъ духа въ случаѣ надобности рѣшительно подать голосъ въ чью-нибудь пользу. Имъ казалось даже гнуснымъ стоять именно за одного джентльмена, а не за другаго.

Эти соціальныя перемѣны въ приходѣ Треби -- одна изъ капель въ морѣ общественной дѣятельности. Частная жизнь небольшихъ кружковъ неизбѣжно обусловливается широкой общественной жизнью, съ тѣхъ поръ какъ первобытной коровницѣ нужно было присоединиться къ странствованіямъ клана, потому что ея корова паслась на общемъ полѣ. Даже въ теплицѣ, гдѣ прелестная камелія томится по душистому ананасу, гдѣ никому изъ нихъ нѣтъ дѣла до того, идетъ ли за стѣнами оранжереи дождь, или дуетъ холодный вѣтеръ,-- есть подземный аппаратъ изъ трубокъ съ горячей водой, остывающей отъ небрежности садовника или отъ недостатка угли. А жизни, о которыхъ мы теперь толкуемъ, не тепличной породы; онѣ выросли на простой сырой землѣ, выносили всѣ случайности погоды. Что же касается до погоды 1835 года, то какой-то пророкъ того времени предсказалъ, что электрическое состояніе облаковъ политической атмосферы произведетъ необычайные безпорядки въ органической жизни, и онъ нашелъ бы подтвержденіе своему замѣчательному предсказанію во взаимномъ вліяніи различныхъ участей, которымъ предстоитъ слиться въ теченіи нашего разсказа. Еслибы разнородныя политическія условія Треби-Мата не были приведены въ броженіе биллемъ о реформѣ, Гарольдъ Тренсомъ не явился бы кандидатомъ отъ Ломшайра, Треби не была бы избирательнымъ пунктомъ, Матью Джерминъ не сталъ бы искать дружбы диссентерскаго проповѣдника и его паствы, и почтенный городъ не наводнили бы прокламаціи болѣе или менѣе льстивыя и съ оглядкой,-- условія, въ подобныхъ случаяхъ совершенно необходимыя, чтобы не попасть въ просакъ и сдѣлать дѣло.

Такимъ образомъ, вслѣдствіе этихъ условій, одинъ молодой человѣкъ, по имени Феликсъ Гольтъ, возымѣлъ громадное вліяніе на жизнь Гарольда Тренсома, хотя природа и фортуна сдѣлали все, что только можно было, чтобы поставить участь этихъ двухъ людей какъ можно дальше одну отъ другой. Феликсъ былъ наслѣдникомъ ни болѣе ни менѣе какъ площаднаго лекаря; мать его жила въ одномъ изъ закоулковъ Треби-Магна, и чистая комната ея украшалась нѣсколькими рамками, въ которыхъ подъ стеклами виднѣлись свидѣтельства о высокихъ достоинствахъ слабительныхъ лепешекъ Гольта. Трудно было бы придумать что-нибудь менѣе сходное съ долей Гарольда Тренсома -- доли этого сына площаднаго лекаря, за исключеніемъ чисто внѣшнихъ фактовъ; напримѣръ того, что онъ тоже называлъ себя радикаломъ, что онъ былъ единственнымъ сыномъ матери, и что онъ недавно возвратился домой съ идеями и намѣреніями весьма не по сердцу матери.

Но м-ссъ Гольтъ не любила скрывать своихъ тревогъ и заботъ, какъ м-ссъ Тренсомъ, и не была лишена отрады изливать свою душу передъ снисходительнымъ другомъ. 2-го сентября, когда Гарольдъ Тренсомъ въ первой разъ бесѣдовалъ съ Джерминомъ, и когда адвокатъ возвратился домой съ новыми планами насчетъ собиранія голосовъ, м-ссъ Гольтъ надѣла чепецъ въ девять часовъ утра и отправилась къ достопочтенному Руфусу Лайону, священнику индепендентской капеллы, называемой въ просторѣчіи "Мальтусовымъ Подворьемъ".

ГЛАВА IV.

Р. Лайонъ жилъ въ маленькомъ домѣ значительно похуже дома приходскаго причетника, возлѣ самаго входа на подворье. Распространеніе и процвѣтаніе диссентерства въ Треби дало возможность расширить самую капеллу, на что и ушли всѣ вклады новыхъ членовъ, такъ что ничего не осталось для увеличенія доходовъ священника. Въ это утро онъ, какъ и всегда, сидѣлъ въ низенькой комнаткѣ верхняго этажа, называемой кабинетомъ, отъ которой отгораживался перегородкой чуланъ, служившій ему спальней. Книжныхъ полокъ было недостаточно для его старинныхъ книгъ, и онѣ лежали вокругъ него грудами. Между каждой такой грудой оставлено было узенькое пространство, потому что священникъ любилъ ходить въ часы размышленій, а для его худенькихъ ногъ въ черныхъ шелковыхъ чулкахъ, подвязанныхъ подъ колѣнами черными лентами, было нужно очень мало пространства. Онъ и теперь ходилъ взадъ и впередъ, сложивъ руки на спинѣ. Лицо его казалось старымъ и истощеннымъ, хотя пряди волосъ, падавшихъ съ его плѣшивой головы до плечъ, сохранили первобытный каштановый оттѣнокъ, а большіе темные близорукіе глаза были все еще ясны и свѣтлы. Съ перваго взгляда онъ казался чрезвычайно страннымъ старичкомъ, какой-то заплесневѣлой древностью; вольнодумные школяры часто бѣгали за нимъ, крича ему вслѣдъ разныя прозвища, и во мнѣніи многихъ почтенныхъ прихожанъ тоненькія ножки и широкая голова стараго Лайона способствовали увеличенію смѣшныхъ и нелѣпыхъ сторонъ диссентерства. Но онъ былъ слишкомъ близорукъ для того чтобы замѣчать, что надъ нимъ подтрунивали,-- слишкомъ далекъ отъ міра мелочныхъ фактовъ и побужденій, въ которомъ жили люди, подтрунивавшіе надъ нимъ. Размышленія о великихъ текстахъ, которые какъ будто уходили глубже, чѣмъ больше онъ старался проникнуть въ нихъ, уразумѣть ихъ,-- такъ сосредоточивали все его вниманіе, что ему никогда не приходило на умъ подумать, какой образъ воспроизводитъ его маленькая фигурка на сѣтчатой оболочкѣ легкомысленныхъ созерцателей. Добрый Руфусъ былъ не безъ гнѣва, и не безъ эгоизма; но они были въ немъ только пыломъ, придававшимъ силу его вѣрованіямъ и его ученію. Слабою стрункой его было истинное значеніе дьяконовъ въ первобытной церкви, и его маленькая, нервическая фигурка трепетала съ головы до ногъ при столкновеніи съ доводомъ, на который у него не находилось отвѣта. Въ дѣйствительности, единственными моментами всецѣлаго сознанія тѣла были въ немъ тѣ моменты, когда онъ дрожалъ подъ наплывомъ какихъ нибудь тревожныхъ мыслей.

Онъ обдумывалъ текстъ къ предстоящей воскресной проповѣди: И народа изрекъ Аминь,-- текстъ, казавшійся чрезвычайно скуднымъ и распавшійся сперва только на два предложенія: "Что было сказано? и кто сказалъ"? Но эти два предложенія разрослись въ вѣтвистую рѣчь. Глаза проповѣдника расширились, улыбка заиграла на губахъ его, и, какъ всегда въ порывѣ пдохновенія, онъ началъ высказывать мысли свои громко, переходя отъ быстраго, но внятнаго полутона до громкаго энергическаго rallentando.

"Братія, вы думаете, что великій возгласъ этотъ подняли въ Израилѣ люди медлившіе высказать "аминь", пока сосѣди ихъ не скажутъ аминь? Вы думаете, что можетъ возникнуть громкій единодушный крикъ за правду -- крикъ всего народа, какъ одного человѣка, подобный гласу архангела, поразившему всѣхъ на небесахъ и на землѣ,-- если каждый изъ васъ станетъ оглядываться и смотрѣть, что скажетъ, да сдѣлаетъ сосѣдъ, или надвинетъ шапку на лицо, такъ что и не слышно будетъ ничего, если онъ даже крикнетъ? Какъ поступаете вы: когда слуга Господень возстаетъ передъ вами, чтобы возвѣстить вамъ Его велѣнія, разверзаете ли вы души ваши передъ Словомъ, какъ разверзаете окна, чтобы оросить дождемъ растенія, на нихъ стоящія? Нѣтъ; одинъ блуждаетъ глазами по сторонамъ, подавляя душу мелочными вопросами, въ родѣ: что подумаетъ братъ X? не слишкомъ ли возвышенно это ученіе для брата Z? что скажутъ на это члены церкви? Другой..."

Тутъ отворилась дверь, и старая Лидди, служанка священника, выставила голову, чтобы сказать плаксивымъ голосомъ, перешедшимъ подъ конецъ рѣчи въ нѣчто подобное стопу:-- М-ссъ Гольтъ желаетъ переговорить съ за.мы: она говоритъ, что пришла не во время, но она въ такомъ горѣ...

-- Лидди, сказалъ Лайонъ, быстро переходя къ обыкновенному разговорному тону, если тебя одолѣваетъ врагъ, обратись къ Езекіилю, 13 и 22, а стонать не слѣдуетъ. Ты только вводишь дочь мою въ искушеніе; она вчера не хотѣла ѣсть хлѣба, потому что видѣла, какъ ты его обливала слезами. Такимъ образомъ ты подаешь поводъ отзываться объ истинѣ слегка и доставляешь врагу торжество. Если ты поддаешься ему вслѣдствіе боли въ лицѣ, пей понемногу теплый эль за обѣдомъ,-- мнѣ денегъ не жаль.

-- Теплый эль не отучитъ миссиньку Эсѳирь говоритъ слегка обо всемъ -- она терпѣть не можетъ, когда пахнетъ элемъ.

-- Не возражай мнѣ, Лидди. Пошли сюда м-ссъ Гольтъ.

Лидди немедленно заперла дверь.

-- Бѣда право съ этими плаксами, сказалъ священникъ, опять принимаясь расхаживать по комнатамъ и говорить громко. Нужды ихъ такъ далеки отъ стези моихъ размышленій, что совсѣмъ сбиваютъ меня съ толку. М-ссъ Гольтъ выведетъ изъ терпѣнія хоть кого. Боже, помоги мнѣ! Грѣхи мои были тяжеле безумствованій этой женщины.-- Войдите, м-ссъ Гольтъ, войдите.

Онъ поспѣшилъ высвободить стулъ изъ-подъ комментарій Матью Генри и пригласилъ посѣтительницу присѣсть. Она была высокая пожилая женщина, одѣтая въ черное, съ свѣтло-коричневымъ лицомъ и черной лентой надо лбомъ. Она пододвинула стулъ и тяжело на него опустилась, глядя пристально на противоположную стѣну, съ очевидной обидчивостью и претензіей въ лицѣ. Лайонъ сѣлъ на стулъ съ рѣшимостью паціента передъ операціей. Но посѣтительница упорно молчала.

-- У васъ есть что нибудь на сердцѣ, м-ссъ Гольтъ? сказалъ онъ наконецъ.

-- Конечно есть, иначе не пришла бы сюда.

-- Говорите откровенно.

-- Вамъ не безъизвѣстно, мистеръ Лайонъ, что супругъ мой, мистеръ Гольтъ, пріѣхалъ съ сѣвера и былъ членомъ Мальтусова подворья задолго передъ тѣмъ, какъ вы сдѣлались у насъ пасторомъ, чему минуло семь лѣтъ въ Михайловъ день. Это сущая правда, мистеръ Лайонъ, и не такая я женщина, чтобы сидѣть здѣсь и говорить неправду.

-- Конечно это правда.

-- И еслибъ супругъ мой былъ живъ, когда вы пріѣхали проповѣдывать объ Испытаніи, онъ могъ бы судить о вашихъ дарованіяхъ ничуть не хуже м-ра Нуттвуда или м-ра Муската, хотя можетъ быть онъ нашелъ бы, какъ находятъ многіе, что ваше ученіе не довольно возвышенно. Что до меня касается, то у меня совсѣмъ особыя понятія о возвышенномъ ученіи...

-- Вы пришли поговорить о моихъ проповѣдяхъ? сказалъ священникъ, прерывая ее.

-- Нѣтъ, мистеръ Лайонъ, я не изъ такихъ. Но что правда, то правда. Супругъ мой скончался до васъ, а у него былъ удивительный даръ слова и молитвы, какъ извѣстно всѣмъ старымъ членамъ, если кому вздумается спросить у нихъ, если кто не вѣритъ мнѣ на слово; и онъ твердо вѣрилъ, что рецептъ состава отъ рака, который я разсылала повсюду въ бутылкахъ до прошлаго апрѣля -- у меня осталось еще, нѣсколько бутылокъ,-- что этотъ рецептъ былъ ему ниспосланъ за его молитвы; и этого никто не можетъ отрицать, потому что онъ молился очень усердно и отлично зналъ Библію.

М-ссъ Гольтъ умолкла, думая, что Лайонъ достаточно разбитъ и долженъ быть вполнѣ убѣжденъ.

-- Развѣ кто-нибудь клеветалъ на вашего мужа, сказалъ Лайонъ съ легкимъ поползновеніемъ къ стону, за что только-что сдѣлалъ выговоръ Лидди.

-- Не смѣютъ, сэръ; потому что хотя онъ былъ человѣкъ молитвы, у него не было недостатка въ искуствахъ и познаніяхъ, и онъ умѣлъ стоять за себя; я это всегда говорила друзьямъ моимъ, когда они принимались удивляться моему замужству съ Ломшайрцемъ безъ всякаго состоянія, безъ всего кромѣ собственной его головы. Но одинъ языкъ мужа моего могъ бы составить ему состояніе; многіе говорили, что слушать его рѣчи все равно что принять лекарство. Что ему Ломшайръ; онъ всегда говорилъ, что еслибы на то пошло, онъ отправился бы проповѣдывать къ неграмъ. Но онъ сдѣлалъ лучше, м-ръ Лайонъ, онъ женился на мнѣ; и ужъ могу сказать, что по лѣтамъ, поведенію и обходительности...

-- М-ссъ Гольтъ, прервалъ священникъ, все это вещи, о которыхъ намъ съ вами не слѣдъ говорить. Позвольте попросить васъ быть какъ можно кратче. Я не считаю время своей собственностью.

-- Позвольте, м-ръ Лайонъ,-- кажется, я имѣю право говорить о себѣ; я вашей конгрегаціи, хотя я не членъ церкви, потому что родилась баптисткой; а что касается до спасенія безъ дѣдъ, то многіе спасались, я думаю, и безъ этого. Я исполняла свой долгъ, больше даже, ужъ если на то пошло, потому что я лишала себя куска мяса "ради больнаго сосѣда; а если кто-нибудь изъ членовъ церкви скажетъ, что и они то же дѣлали,-- я желала бы спросить у нихъ, страдали ли они такъ желудкомъ, какъ я; потому что я всегда старалась дѣлать все хорошее, все по-божьему; я всегда такая была добрая, простая; всѣ меня уважали, и ужъ не думала я, что придется слышать упреки отъ собственнаго сына. Мужъ, умирая, сказалъ мнѣ: Мери, эликсиръ и пилюли и средства отъ рака поддержатъ васъ, потому что ихъ всѣ знаютъ въ окрестности, а вы молите Господа, чтобы онъ благословилъ ихъ. Я такъ и дѣлала, м-ръ Лайонъ, и говорить, что это дрянь, а не лекармтва, послѣ того какъ ими пользовались на пятьдесятъ миль въ окружности знатные и простые, богатые и бѣдные, и никто, кромѣ д-ра Лукина не говорилъ противъ нихъ ни слова,-- по-моему просто богохульство; вѣдь еслибъ они были нехорошія лекарства, неужели бы Господь попустилъ ими излечиваться?

М-ссъ Гольтъ была не слезливаго десятка; ее всегда поддерживало сознаніе безупречности и стремленіе къ аргументаціи, парализующее черезъ-чуръ большую дѣятельность слезныхъ желѣзъ; но тутъ глаза ея увлажились, пальцы забарабанили по колѣну въ волненіи, и она наконецъ приподняла край своего подола и, держа его деликатно между большимъ и указательнымъ пальцами, поднесла къ лицу. Лайонъ, вслушиваясь внимательно, начиналъ отчасти угадывать причину ея волненія.

-- Какъ видно изъ вашихъ словъ, м-ссъ Гольтъ, вашъ сынъ противится продажѣ лекарствъ вашего покойнаго мужа.

-- М-ръ Лайонъ, онъ до этого не касается, онъ только говоритъ больше, чѣмъ говорилъ его отецъ. Вѣдь не безъ мозгу же я, м-ръ Лайонъ, и если кто говоритъ дѣло, я всегда все сразу понимаю; но Феликсъ городитъ чепуху и противорѣчитъ матери. Какъ бы вы думали, что онъ говоритъ, вышедши изъ ученья, на которое ушло все, что успѣлъ отецъ его скопить трудами,-- что онъ изъ этого ученья вынесъ? Онъ говоритъ, лучше бы мнѣ было вовсе никогда не открывать Библію, потому что она для меня такой же ядъ, какъ пилюли отца его для половины людей, глотающихъ ихъ. Не перескажите этого, ради Бога, м-ръ Лайонъ,-- ужъ я надѣюсь что вы никому не перескажете. По-моему, христіанинъ можетъ понимать слова Божіи, не бывши въ Глаяговѣ; вѣдь гамъ текстъ на текстѣ о лекарствахъ и о мазяхъ, нѣкоторые какъ точно нарочно написаны для рецептовъ моего мужа,-- точно какая нибудь загадка, а Гольтовъ элексиръ былъ разгадкой.

-- Сынъ вашъ скоръ на слово, м-ссъ Гольтъ, сказалъ священникъ, но и то правда, что мы можемъ ошибаться, давая частное истолкованіе Писанію. Слово Божіе предназначено удовлетворять широкимъ потребностямъ Его народа, какъ напримѣръ призывать дождь и солнце, которыхъ никто изъ насъ не имѣетъ права относить только насчетъ своихъ посѣвовъ. Не хотите ли, чтобы я повидался съ вашимъ сыномъ и поговорилъ съ нимъ объ этомъ? Онъ уже былъ въ капеллѣ, какъ мнѣ кажется, и мнѣ предстоитъ быть его пастыремъ.

-- Я объ этомъ-то и хотѣла просить васъ, м-ръ Лайонъ; можетъ быть онъ послушается васъ и не станетъ отвѣчать вамъ, какъ бѣдной матери своей. Потому что когда мы пришли изъ капеллы, онъ говорилъ о васъ лучше, чѣмъ говорилъ о всѣхъ другихъ: онъ говорилъ, что вы славный старикъ, хотя старомодный пуританинъ,-- онъ употребляетъ ужасныя выраженія, м-ръ Лайонъ; но я все-таки замѣтила, что онъ очень хорошо о васъ думаетъ. Онъ называетъ большую часть изъ нашихъ церковной гнилью; а потомъ вдругъ начнетъ говорить, что я должна считать себя грѣшницей и дѣлать по-Божьему, а не по-своему. Мнѣ право кажется, что онъ говоритъ сперва одно, а потомъ другое только для того, чтобы морочить мать. Или онъ съ ума спятилъ, и его надо отправить въ больницу. Что если онъ напишетъ въ Ломшайрскую газету, что лекарства мужа моего никуда негодны, чѣмъ мнѣ тогда содержать его и себя?

-- Скажите ему, что я буду очень радъ, если онъ придетъ ко мнѣ сегодня вечеромъ, сказалъ Лайонъ не безъ нѣкотораго предубѣжденія въ пользу молодаго человѣка, потому что онъ не нашелъ особенно ужаснымъ его сужденіе о проповѣдникѣ Мальтусова подворья. А между тѣмъ, другъ мой, совѣтую вамъ вознести молитву, что и я тоже не замедлю сдѣлать, о ниспосланіи вамъ духа смиренномудрія и кротости, такъ чтобы вы могли видѣть и слѣдовать Божію указанію въ этомъ дѣлѣ, не увлекаясь ложными свѣточами гордости и упрямства. Мы поговоримъ объ этомъ еще разъ, послѣ того какъ я повидаюсь съ вашимъ сыномъ.

-- Я не горда и не упряма, м-ръ Лайонъ. Я никогда не говорила, чтобы я была дурная женщина, и никогда не скажу, и отчего такая напасть на меня, а не на кого другаго?-- вѣдь я еще не все вамъ сказала. Вѣдь онъ поступилъ въ подмастерье къ Проуду часовщику -- послѣ всего-то ученья!-- и говоритъ, что будетъ ходить съ заплатами на колѣняхъ, и что такъ лучше. А мальчишки, что ходятъ къ нему учиться, бѣгаютъ во всякую погоду въ дырявыхъ башмакахъ. Сумасбродъ, м-ръ Лайонъ, сами видите.

-- Ну, посмотримъ, можетъ быть въ немъ кроется подъ всѣмъ этимъ благодать. Не слѣдуетъ судить скоро. Многіе достойные слуги Господа шли къ своему призванію такими же странными путями.

-- Въ такомъ случаѣ очень жалѣю объ ихъ матеряхъ, м-ръ Лайонъ, вотъ и все. Самый злой врагъ мой, кто бы онъ ни былъ, еслибъ у него спросить, положа руку на сердце низачто не сказалъ бы, что я заслужила такую напасть. А когда всѣмъ будетъ воздано по дѣяніямъ ихъ и о дѣлахъ людскихъ будетъ возвѣщено съ кровель, какъ сказано въ Библіи, тогда узнаютъ, черезъ что я прошла ради этихъ лекарствъ: -- вскипяти, да процѣди, да настой, да взвѣсь -- встань рано да лигъ поздно... никто этого не знаетъ кромѣ Того, Кому все вѣдомо; а еіи.е наклеить печатные ярлыки какъ слѣдуетъ, лицевой стороной. Не знаю, нашлось ли бы много женщинъ, которыя могли бы пройдти черезъ все это, и если можно только обрести милосердіе Божіе трудами своими, то надѣюсь что я за него довольно дорого заплатила. Если сына моего Феликса не посадятъ въ смирительный домъ, онъ настоитъ на своемъ. Но я больше ничего ни скажу. Прощайте, м-ръ Лайонъ, и благодарю васъ, хотя я очень хорошо знаю, что вы обязаны поступать именно такъ какъ вы поступали. О собственной своей душѣ я бы не стала васъ безпокоить, какъ тѣ, которые смотрятъ на меня съ презрѣніемъ, потому что я не членъ церкви.

-- Прощайте, м-ссъ Гольтъ, прощайте. Желаю вамъ найдти пастыря лучше меня.

Дверь затворилась, и многострадальный Руфусъ принялся снова ходить по комнатѣ, громко вздыхая и говоря:

-- Женщина эта сидѣла надъ Евангеліемъ всю свою жизнь, а слѣпа какъ язычникъ, и горда и упряма какъ фарисей; а между тѣмъ ея душа на моей отвѣтственности. Впрочемъ и Сарра, избранная матерь народа Господня, выказывала невѣріе и можетъ быть эгоизмъ, ожесточеніе; и въ Писаніи сказано; "щадите женъ и женщинъ, ибо они сосудъ скудельный". И это крѣпчайшая узда человѣческому гнѣву.

ГЛАВА V.

Вечеромъ, въ ожиданіи Феликса Гольта, Лайонъ сидѣлъ на жесткомъ креслѣ въ пріемной комнатѣ внизу и быстро пробѣгалъ близорукими глазами, при свѣтѣ одной свѣчи, страницы миссіонерскаго отчета, произнося время отъ времени гм--мъ, звучавшее скорѣе осужденіемъ, чѣмъ одобреніемъ. Комната была меблирована очень скудно, единственными предметами, намекавшими на украшеніе, были книжный шкафъ, карта Святой земли, гравированный портретъ Додриджа и черный бюстъ съ раскрашеннымъ лицомъ, почему-то покрытый зеленой кисеей. Между тѣмъ наблюдательнаго человѣка, входившаго въ эту комнату, поражали въ ней нѣкоторыя вещи, несовмѣстныя съ общимъ видомъ бѣдности и мрачности. Въ ней пахло сушеными розами; свѣчка, передъ который читалъ священникъ, была восковая, въ бѣломъ глиняномъ подсвѣчникѣ, а на столѣ, на противоположной сторонѣ очага, стояла изящная рабочая корзинка, выложенная голубымъ атласомъ.

Феликсъ Гольтъ, входя въ комнату, былъ не въ наблюдательномъ настроеніи, и сѣвъ по приглашенію священника возлѣ маленькаго стола съ рабочей корзинкою, посмотрѣлъ на восковую свѣчку, стоявшую противъ, безъ всякаго удивленія и даже не замѣчая, что она не была сальной. Но щепетильный священникъ придалъ другое толкованіе взгляду, который онъ скорѣе угадалъ, чѣмъ увидѣлъ, и боясь, чтобы эта несовмѣстная роскошь не уронила его кредита, поспѣшилъ сказать:

-- Васъ вѣроятно удивляетъ, что у меня горитъ восковая свѣча, молодой другъ мой; но эта неподходящая роскошь оплачивается трудами дочери моей, которая такъ нѣжна, что запахъ сала невыносимъ для нея.

-- " Я и не замѣтилъ свѣчки, сэръ. Благодаря Бога, я не мышь, и мнѣ рѣшительно все равно, что сало, что воскъ.

Старика передернуло отъ громкаго, рѣзкаго тона. Онъ началъ-было гладить себя по подбородку, думая, что съ такимъ эксцентричнымъ молодымъ человѣкомъ нужно быть крайне осторожнымъ; и тутъ почти безсознательно вытащилъ очки, которыми онъ обыкновенно вооружался, когда хотѣлъ наблюдать собесѣдника внимательнѣе обыкновеннаго.

-- Да и мнѣ все равно, въ сущности, сказалъ онъ, только было бы хорошо видно. Тутъ большіе глаза его глянули пристально сквозь стекла очковъ.

-- Вы думаете больше о достоинствѣ книги, чѣмъ о свѣчкѣ, сказалъ Феликсъ, снисходительно улыбаясь. Вы думаете, что теперь передъ вами страница, написанная очень грубымъ и неразборчивымъ почеркомъ.

То была правда. Священникъ, привыкшій къ почтительному виду провинціальныхъ горожанъ и особенно къ гладенькой подстриженной степенности собственной его конгрегаціи, даже вздрогнулъ, когда увидѣлъ сквозь стекла очковъ косматаго, большеглазаго, широкоплечаго молодаго человѣка безъ галстука и безъ жилета. Но мысль, вызванная нѣкоторыми словами м-ссъ Гольтъ, что въ сынѣ, на котораго она такъ горько жаловалась, можетъ быть, кроется тайная благодать, остановила его отъ поспѣшнаго и рѣзкаго сужденія.

-- Я воздерживаюсь отъ сужденій на основаніи одной только внѣшности, отвѣчалъ онъ съ обычнымъ своимъ простодушіемъ. Я по опыту знаю, что, когда душа въ тревогѣ и смятеніи, трудно помнить о галстукахъ и подтяжкахъ и тому подобныхъ подробностяхъ одежды, хотя все это совершенно необходимо для насъ, пока мы живемъ во плоти. И вы, молодой другъ мой, сколько я понялъ изъ сбивчивыхъ и тревожныхъ словъ матери ватей, переживаете теперь такую пору душевной борьбы. Я надѣюсь, что вы не откажетесь высказаться откровенно передо мною, передъ престарѣлымъ пастыремъ, который самъ въ былое время пережилъ много душевныхъ передрягъ и особенно много былъ испытуемъ духомъ сомнѣнія.

-- Что касается до сомнѣнія, сказалъ Феликсъ громко и рѣзко, попрежнему, то если вамъ мать моя говорила о дурацкихъ лекарствахъ и мазурническихъ объявленіяхъ -- а должно быть она объ этомъ говорила,-- то я на нихъ смотрю ни болѣе ни менѣе какъ на карманную кражу. Я знаю, что съ извѣстной точки зрѣнія и карманная кража можетъ быть извинительной и даже похвальной, но я не принадлежу къ той хитроумной братіи, которая смотритъ на свѣтъ сквозь собственные свои пальцы. Еслибъ я позволилъ себѣ продолжать продажу этими снадобьями и мать мою содержать на эту выручку, тогда какъ я могу содержать себя честнымъ трудомъ рукъ моихъ,-- я безъ всякаго сомнѣнія былъ бы бездѣльникомъ.

-- Мнѣ очень хотѣлось бы понять настоящую причину вашего отвращенія къ этимъ снадобьямъ, сказалъ Лайонъ серіозно. Несмотря на врожденную добросовѣстность и нѣкоторую личную свою оригинальность, онъ такъ мало привыкъ къ высокимъ правиламъ, совершенно чуждымъ сектаторской фразеологіи, что не умѣлъ, не могъ сочувствовать имъ непосредственно.-- Я знаю, что о нихъ шла добрая молва и что многіе умные люди испытывали на себѣ средства, случайно открытыя неучеными докторами, и обрѣтали исцѣленіе. Я могу, напримѣръ, упомянуть о Веслеѣ, который былъ несомнѣнно человѣкомъ праведнымъ и благочестивымъ, хотя я не раздѣляю ни его воззрѣній, ни обычаевъ, введенныхъ его ученіемъ; въ этомъ же смыслѣ могутъ быть упомянуты и жизнеописанія многихъ христіанъ прежняго времени, оставившихъ по себѣ незабвенную память. Кромѣ того, отецъ вашъ, собственнымъ умомъ дошедшій до этихъ лекарствъ и завѣщавшій ихъ матери вашей, какъ доходную статью, былъ извѣстенъ за человѣка добросовѣстнаго и честнаго.

-- Отецъ мой былъ неучъ, сказалъ Феликсъ отрывисто. Онъ ничего не смыслилъ въ сложной, человѣческой системѣ, ни въ томъ, какимъ образомъ различныя снадобья противодѣйствуютъ другъ другу. Невѣжество не такъ гнусно, какъ шарлатанство и обманъ; но когда невѣжество прописываетъ пилюли, оно можетъ быть опаснѣе всякаго обмана. Я знаи" кой-что объ этомъ. Я цѣлыхъ пять лѣтъ былъ у одной глупой скотины, деревенскаго аптекаря,-- бѣдняга отецъ платилъ за меня -- онъ не могъ ничего умнѣе придумать. Но нужды нѣтъ: я теперь знаю, что пилюли изъ шпанскихъ мухъ такое лошадиное средство, что можетъ быть хуже яда для тѣхъ, кто вздумаетъ проглотить ихъ; что эликсиръ -- нелѣпая смѣсь дюжины самыхъ несовмѣстныхъ вещей; и что пресловутое средство отъ рака -- ни что иное какъ засмоленая колодезная вода.

Лайонъ всталъ и прошелся по комнатѣ. Къ простодушію его примѣшивалась значительная доля здраваго смысла и сенаторскихъ предразсудковъ: онъ не сразу поддался громко высказанной честности,-- сатана, быть можетъ, приправилъ ее самонадѣянностью и тщеславіемъ. Онъ только спросилъ быстро и негромко:

-- Давно ли вы все это знаете, молодой человѣкъ?

-- Мѣтко сказано, замѣтилъ Феликсъ. Я зналъ все это задолго передъ тѣмъ, какъ мнѣ пришлось участвовать въ этомъ самому, какъ и многое другое. Но вѣрите въ обращеніе?

-- Воистинну вѣрю.

-- Ну и я также. Меня обратили шесть недѣль разврата.

Священникъ вздрогнулъ.-- Молодой человѣкъ, сказалъ

онъ торжественно, подходя къ Феликсу и кладя ему руку на плечо,-- не говорите такъ слегка о божественномъ промыслѣ и воздерживайтесь отъ неподобающихъ словъ.

-- Я говорю не слегка, сказалъ Феликсъ. Еслибъ я не замѣтилъ, что я становлюсь очень быстро свиньей, и что свинячьи помои, хотя въ нихъ недостатка не было, въ сущности порядочная мерзость, я никогда не взглянулъ бы жизни прямо въ лицо и не подумалъ бы, что изъ нея можно сдѣлать. Мнѣ смѣшно стало наконецъ при мысли, что такой круглый бѣднякъ, какъ я, на холодномъ чердакѣ, въ дырявыхъ чулкахъ, съ шилингомъ въ карманѣ, мечталъ превратить жизнь свою къ легкое удовольствіе. Тутъ я принялся обдумывать средства переиначить жизнь. Ихъ оказалось не много. Міръ этотъ очень непривлекателенъ для большинства людей. Но я задался непремѣннымъ намѣреніемъ сдѣлать его какъ можно болѣе сноснымъ. Мнѣ скажутъ можетъ быть, что я не могу измѣнить свѣтъ, что въ немъ непремѣнно должно быть извѣстное число мазуриковъ и подлецовъ, и что если я не буду лгать и подличать, то будутъ во всякомъ случаѣ лгать и подличать другіе. Ну, пусть лгутъ и подличаютъ, кто хочетъ, только я не хочу. Вотъ результатъ моего обращенія, м-ръ Лайонъ, если вамъ угодно знать его.

Лайонъ снялъ руку съ плеча Феликса и снова сталъ ходить по комнатѣ.

-- Вы посѣщали какого-нибудь проповѣдника въ Глазговѣ, молодой человѣкъ?

-- Нѣтъ: я слышалъ многихъ проповѣдниковъ по разу, но никогда не ощущалъ желанія слушать ихъ по два раза.

Добрый Руфусъ не могъ удержаться отъ легкой вспышки досады, при такой непочтительной выходкѣ молодаго человѣка. Можетъ быть онъ не захотѣлъ слышать два раза и проповѣди на Мальтусовомъ подворьѣ. Но злое чувство было немедленно подавлено: душа въ такихъ исключительныхъ условіяхъ требуетъ крайне деликатнаго обхожденія.

-- А позвольте спросить, сказалъ онъ, что вы намѣрены предпринять, лишивъ мать возможности дѣлать и продавать эти снадобья? Я ничего не говорю въ ихъ защиту, послѣ того что вы сказали. Сохрани меня Богъ препятствовать вамъ стремиться ко всему хорошему и честному. Но мать ваша старѣетъ; ей необходимъ покой и комфортъ; вы вѣроятно обдумали средства помогать ей и обезпечивать ее. "Не пекущійся о кровныхъ своихъ"... надѣюсь, что вы признаете авторитетъ высказавшаго это. Я ни въ какомъ случаѣ не могу допустить безпечности и равнодушія къ матери при такой щепетильной добросовѣстности въ отношеніи къ чужимъ. Бываютъ случаи конечно, когда люди, взявъ на плечи тяжелую ношу, поневолѣ должны оставить домъ свой на попеченіе Провидѣнія и меньшей братіи, но въ такомъ случаѣ призваніе должно быть очевидно.

-- Я буду содержать мать также хорошо -- даже лучше -- чѣмъ она теперь живетъ. У нея никогда не было большихъ претензій. Будетъ съ нея того, что я заработаю чисткой часовъ и обученіемъ ребятишекъ, которыхъ я къ себѣ залучилъ. А я проживу и отрубяной похлебкой. У меня воловій желудокъ.

-- Но молодой человѣкъ съ такимъ образованіемъ, безъ сомнѣнія умѣющій четко писать и вести книги, могъ бы искать болѣе выгоднаго занятія -- мѣста писаря или ассистента. Я берусь переговорить съ братомъ Мускатомъ, который хорошо знаетъ всѣ подобные пути. Боюсь только, что въ Лендрелльскій банкъ не примутъ не принадлежащаго къ церкви. Въ прошломъ году они отказали брату Бодкину, хотя онъ былъ имъ очень полезенъ. Но если поискать, непремѣнно найдется что-нибудь. Ни что же и разряды и ступени въ жизни:-- кто можетъ стать выше, не долженъ легкомысленно лишать себя того, что кажется назначеніемъ свыше. Ваша бѣдная мать...

-- Позвольте, м-ръ Лайонъ; я уже обо всемъ этомъ переговорилъ съ матерью, и для сокращенія нашей бесѣды могу сказать вамъ, что я пришелъ къ рѣшенію, отъ котораго не отступлю ни на шагъ. Я не возмусь за дѣло, которое заставило бы меня подпирать затылокъ высокимъ воротникомъ и носить штрипки, проводить цѣлые дни съ балбесами, тратящими запасные деньги на запонки и булавки. По-моему такая работа хуже, ниже всякаго ремесла; и странно, что за нее платятъ не пропорціонально. Вотъ отчего я принялся изучать часовое мастерство. Отецъ мой былъ ткачемъ. И лучше было бы, еслибы онъ остался ткачемъ. Я шелъ домой черезъ Ломкшайръ и видѣлъ дядю своего, который до сихъ поръ еще ткачъ. Зачѣмъ мнѣ отставать отъ своихъ -- отъ людей, не слѣдящихъ за модами.

Лайонъ помолчалъ нѣсколько минутъ. Разговоръ этотъ былъ далекъ отъ его обычнаго мирнаго плаванія, былъ далекъ отъ его широтъ и долготъ. Еслибъ врагъ глазговскихъ проповѣдей говорилъ въ пользу джина и нарушенія субботы, дѣло Лайона было точнѣе и опредѣлительнѣе.

-- Хорошо, хорошо, сказалъ онъ, послѣ раздумья; вѣдь и св. Павелъ торговалъ палатками, хотя онъ изучилъ всю премудрость раввинизма.

-- Св. Павелъ былъ мудрымъ мужемъ, сказалъ Феликсъ. Зачѣмъ мнѣ тянуться за среднимъ классомъ только потому, что я учился кой-чему? Большая часть средняго класса также невѣжественна, какъ рабочій людъ, во всемъ, что не относится непосредственно къ ихъ пошлой жизни. Такимъ-то образомъ рабочій людъ пускается на безумныя затѣи и портится мало-по-малу: лучшія головы изъ нихъ забываютъ своихъ кровныхъ товарищей и мѣняютъ ихъ на дома съ широкими лѣстницами и мѣдными молотками у дверей.

Лайонъ провелъ рукой по подбородку, можетъ быть потому, что ему хотѣлось усмѣхнуться, а не слѣдъ было бы смѣяться надъ тѣмъ, въ чемъ проглядывало нѣчто въ родѣ намека на христіанское отреченіе отъ мірскихъ благъ.

-- Однако, замѣтилъ онъ серіозно, движеніе впередъ дало многимъ возможность дѣятельно содѣйствовать распространенію свободы и общественнаго благосостоянія. Перстень и облаченіе Іосифа не были для него предметами стремленій и желаній, но они были видимыми знаками той власти, которую онъ пріобрѣлъ своимъ свыше вдохновеннымъ искусствомъ и которая дала ему возможность спасти братьевъ.

-- О, не дай Богъ мнѣ никогда носить колецъ и разить духами! Только надѣньте на человѣка атласный галстукъ, и у него сейчасъ же явятся новыя потребности и новыя побужденія. Метаморфоза начнется съ затылочнаго сустава и пойдетъ неудержимо дальше, пока не измѣнитъ сперва его вкусовъ, симпатій, а потомъ и его взглядовъ и разсужденій, которые послѣдуютъ за симпатіями, какъ ноги голодной собаки слѣдуютъ за носомъ. Не хочу я писарскаго благородства. Я могу кончить вымогательствомъ грязныхъ грошей отъ бѣдныхъ на пріобрѣтеніе тонкаго платья или сытнаго обѣда, подъ предлогомъ службы на ихъ же пользу. По-моему ужъ лучше быть круглымъ болваномъ, чѣмъ демагогомъ, состоящимъ исключительно изъ языка и желудка, хотя -- тутъ голосъ Феликса дрогнулъ слегка -- я былъ бы не прочь сдѣлаться демагогомъ другаго рода, еслибъ только могъ.

-- Вы стало-быть сильно заинтересованы современнымъ политическимъ движеніемъ? сказалъ Лайонъ, замѣтно оживляясь.

-- Надѣюсь. Я презираю всѣхъ, кто въ немъ не принимаетъ участія -- или, участвуя самъ, не старается расшевелить, разбудить его въ другихъ людяхъ.

-- Дѣло, другъ мой, дѣло, сказалъ священникъ съ полнымъ радушіемъ. И тутъ же уклонился отъ непосредственнаго созерцанія духовныхъ интересовъ Феликса, увлекшись перспективой политической симпатіи. Въ тѣ времена многіе бойцы за религіозную и политическую свободу высказывали убѣжденія совершенно несовмѣстныя со спасеніемъ!-- И я также думаю и отстаиваю свой взглядъ передъ оппозиціей братьевъ, которые воображаютъ, что участіе въ общественномъ движеніи можетъ препятствовать дѣлу спасенія, и что съ каѳедры не подобаетъ говорить объ обязанностяхъ гражданскихъ. Мало ли обо мнѣ судили-рядили за то что я произносилъ съ каѳедры такія имена, какъ Брумъ и Белингтонъ! Отчего не Велингтонъ, а Рабшаке, и не Брумъ, а Валаамъ? Развѣ Богъ сталъ меньше любить и пещись о людяхъ, чѣмъ во времена Іезекіиля и Моисея?-- Развѣ длань Его укоротилась, или міръ сталъ слишкомъ широкъ для Его промысла? Но они говорятъ, въ Новомъ Завѣтѣ нѣтъ ни слова о политикѣ.

-- Что жъ, вѣдь они правы, сказалъ Феликсъ съ обычной своей безцеремонностью.

-- Какъ! Вы тоже находите, что христіанскій священникъ не долженъ говорить съ каѳедры объ общественныхъ дѣлахъ? вскричалъ Лайонъ, вспыхивая.

-- Сохрани меня Богъ, сказалъ Феликсъ; я напротивъ говорю: проповѣдуйте какъ можно больше истинъ, хотя бы онѣ были заимствованы и не изъ Писанія. И во всѣхъ-то въ насъ мало правды, а ужъ въ мозгахъ люда, считающаго гроши, да отвѣшивающаго фунты и наполняющаго по большей части ваши капеллы, ее и вовсе нѣтъ.

-- Молодой человѣкъ! сказалъ Лайонъ, останавливаясь прямо противъ Феликса: онъ говорилъ быстро, какъ всегда, когда словъ его не сдерживало, не ^угнетало волненіе: мысли приходили къ нему цѣлыми роями и тотчасъ же организовались въ слова.-- Я говорю не о себѣ, потому что я нетолько не желаю, чтобы кто-нибудь думалъ обо мнѣ больше, чѣмъ слѣдуетъ, но я сознаю за собой много такого, что могло бы заставить меня подчиниться терпѣливо даже презрѣнію. Я не требую уваженія къ своимъ лѣтамъ и къ своему сану,-- хочу не корить васъ, но только остановить, предостеречь. Хорошо, что вы говорите прямо, и я не принадлежу къ числу людей, требующихъ отъ молодежи покорнаго молчанія, для того чтобы имъ, старшимъ, можно было разглагольствовать вволю....

-- Младшій изъ друзей Іова,-- продолжалъ священникъ -- оказался мудрѣе всѣхъ, и престарѣлый Илія внималъ откровеніямъ ребенка Самуила. Я особенно долженъ блюсти за собою въ этомъ отношеніи, потому что я чувствую иногда такую потребность высказываться, что мысль бьетъ ко мнѣ клюнемъ, пока не выйдетъ наружу какъ бы то ни было, зачастую иглами и стрѣлами, попадающими въ цѣль. Ботъ почему я усердно молю о терпѣніи, объ умѣньи слушать и молчать, въ чемъ сказывается высшая благодать. Несмотря на то, молодой другъ мой, я считаю своею обязанностью остановить васъ. Искушеніе людей даровитыхъ и воздержныхъ -- гордость и неукротимость нрава, особенно въ тѣхъ мелочахъ жизни, которыя какъ будто нарочно созданы для того чтобы смущать великихъ и сильныхъ людей. Гнѣвныя ноздри и вскинутая голова не могутъ ощущать благоуханій, стелющихся по стезѣ истины. Умъ слишкомъ скорый на презрѣніе и осужденіе

Тутъ дверь отворилась, и Лайонъ пріостановился, но, увидѣвъ только Лидди съ подносомъ, продолжалъ:

-- Точно сжатый кулакъ, способный наносить удары, по неспособный ни принимать, ни раздавать какую бы ни было благодать, хотя бы манну небесную.

-- Я понимаю васъ, вставилъ Феликсъ, добродушно протягивая руку маленькому человѣчку, который во время послѣдней сентенціи подошелъ къ нему совсѣмъ близко.-- Но я не намѣренъ сжимать кулака передъ вами.

-- Хорошо, хорошо, сказалъ Лайонъ, тряся протянутую руку: мы съ вами будемъ видѣться и, надѣюсь, будемъ бесѣдовать съ большей пользой, съ большимъ удовольствіемъ. Останьтесь и напейтесь съ нами чаю: мы по четвергамъ пьемъ чай поздно, потому что дочь моя поздно возвращается съ уроковъ. Теперь она вѣроятно уже возвратилась и сейчасъ сойдетъ къ намъ.

-- Благодарю, я останусь, сказалъ Феликсъ, не изъ любопытства увидѣть дочь священника, по потому, что ему понравился самъ священникъ -- понравился самобытными взглядами и пріемами и ясной прямотою рѣчи, придававшей особенную прелесть даже его слабостямъ. Дочка вѣроятна какая-нибудь жеманная барышня, набожная, чувствительная все на свой, узенькій женскій ладъ, которымъ Феликсъ также мало интересовался, какъ Доркасовыми митингами, житіями благочестивыхъ женъ и всей канителью, нераздѣльной съ конформистскою чопорностью.

-- А можетъ быть черезъ-чуръ люблю ломать и рубить, продолжалъ онъ. Одинъ френологъ въ Глазговѣ сказалъ, что у меня очень развита шишка благоговѣнія; другой, знавшій меня лучше, расхохотался и объявилъ, что напротивъ -- я самый отъявленный атеистъ. Это потому, возразилъ на это френологъ, что онъ крайній идеалистъ и не можетъ найдти ничего достойнаго поклоненія. Разумѣется, я при этомъ легъ на землю и повилялъ хвостомъ отъ удовольстія.

-- Такъ, такъ; и мою голову когда-то изслѣдовали и нашли тоже что-то въ этомъ родѣ. Только, по-моему, это -- сущіе пустяки, тщетныя старанія выполнить языческое правило: "Познавай себя", часто ведущія къ самообольщенію, къ самонадѣянности, несмотря на отсутствіе плода, посредствомъ котораго познается достоинство дерева. А между тѣмъ... Эсѳирь, это м-ръ Гольтъ, съ которымъ я только-что познакомился и бесѣдовалъ съ большимъ удовольствіемъ. Онъ будетъ пить съ нами чай.

Эсѳирь слегка поклонилась, проходя черезъ комнату за свѣчей. Феликсъ всталъ и поклонился, тоже небрежно, хотя подъ этой небрежностью спряталось глубокое изумленіе. Онъ не ожидалъ видѣть въ священнической дочери то, что увидѣлъ. Она какъ-то не вязалась съ его понятіемъ о священническихъ дочеряхъ вообще. Когда она проходила мимо, на него пахнуло тонкимъ ароматомъ сада. Онъ услышалъ легкую походку, переступанье маленькихъ ногъ, увидѣлъ длинную шею и пышный вѣнецъ изъ блестящихъ русыхъ косъ, изъ-подъ которыхъ сбѣгали на затылокъ мелкія кудри,-- во всемъ этомъ сказывалась красавица, и онъ рѣшился взглянуть на нее попристальнѣе. Красавица всегда неестественна, красива только искуственной красотой; но красавица въ видѣ дочери стараго пуританина была ужъ окончательной нелѣпостью.

-- А между тѣмъ, продолжалъ Лайонъ, рѣдко терявшій нить разговора, френологія основывается на естественномъ распредѣленіи способностей и дарованій. Несомнѣнно, что въ каждомъ изъ насъ есть врожденныя склонности и влеченія, надъ которыми безсильна даже благодать. Я самъ смолоду былъ очень склоненъ къ пытливости -- любилъ больше изслѣдовать, изучать медицину души, чѣмъ примѣнять ее къ себѣ, къ своимъ немощамъ.

-- Если медицина души похожа на Гольтовы пилюли и эликсиръ, то чѣмъ меньше вьц съ ней будете имѣть дѣла, тѣмъ лучше, сказалъ Феликсъ. Но торгаши истинами, какъ и торгаши лекарственными снадобьями, обыкновенно совѣтуютъ глотать безъ разсужденій. Когда пропитаніе человѣка, зависитъ отъ пилюли или отъ фразы,-- онъ заботится только о дозахъ, а отъ пытливости избави Богъ.

Слова эти звучали грубостью, но были высказаны съ такой рѣзкой откровенностью, которая устраняла всякую возможность личнаго намека. Дочь священника тутъ впервые подняла глаза на Феликса. Но осмотръ новаго знакомаго продолжался недолго, и она избавила отца отъ необходимости отвѣчать, сказавъ: -- Чай налитъ, папа.

Лайонъ подошелъ къ столу, протянулъ правую руку и сталъ благословлять такъ медленно, что Эсѳирь успѣла между тѣмъ еще разъ взглянуть на гостя. Онъ этого не могъ замѣтить: онъ смотрѣлъ на отца. Она увидѣла странную, но не пошлую, не ничтожную личность. Онъ былъ массивно сплоченъ. Броскими особенностями лица его были большіе, ясные сѣрые глаза и выпуклыя губы.

-- Не пододвинетесь ли вы къ столу, м. Гольтъ? сказалъ священникъ.

Вставая, Феликсъ отодвинулъ стулъ свой такъ сильно, что задѣлъ за столикъ, стоявшій возлѣ, и покачнулъ рабочую корзинку съ голубыми бантами. Корзинка разсыпала по полу катушки, наперстокъ и т. п., и еще что-то тяжелое -- книгу въ двѣнадцатую долю листа, которая упала совсѣмъ возлѣ него, между столомъ и каминной рѣшеткой.

-- Боже мой! сказалъ Феликсъ, извините.

Эсѳирь уже встала и необыкновенно проворно собрала половину мелкихъ, катящихся бездѣлушекъ, пока Феликсъ поднималъ корзинку и книгу. Книга, падая, раскрылась и помялась. Съ инстинктомъ человѣка, знающаго цѣну книгамъ, онъ поспѣшилъ распрямить согнувшіеся листы.

-- Поэмы Байрона! сказалъ онъ съ отвращеніемъ. "Мечты и грезы" -- ужъ лучше бы онъ просто заснулъ и похрапѣлъ. Неужели вы, миссъ Лайонъ, набиваете голову Байрономъ?

Феликсъ съ своей стороны долженъ былъ взглянуть прямо на Эсѳирь, но то былъ взглядъ педагога и судьи. Разумѣется онъ увидѣлъ яснѣе прежняго, что она была красавица.

Она вспыхнула, вскинула голову и сказала, возвращаясь на свое мѣсто: -- Я глубоко уважаю Байрона.

Лайонъ между тѣмъ пододвигалъ себѣ стулъ къ чайному столу и смотрѣлъ на сцену, помаргивая глазами и сконфуженно улыбаясь. Есейри не хотѣлось, чтобы онъ зналъ что-нибудь о книгѣ Байронѣ, но она была слишкомъ горда, чтобы пускаться на какую-нибудь уловку.

-- Онъ -- писатель свѣтскій и суетный, кажется, замѣтилъ Лайонъ. Онъ самъ зналъ только по имени поэта, созданія котораго были тогда религіей для многихъ молодыхъ людей.

-- Мизантропъ, развратникъ, сказалъ Феликсъ, поднимая одной рукой стулъ и державъ другой раскрытую книгу:-- по его мнѣнію герой долженъ разстроить себѣ желудокъ и презирать человѣчество. Его морскіе разбойники и ренегаты, его Манфреды -- нелѣпѣйшіе паяцы, которые когда-либо прыгали на веревочкахъ гордости и распутства.

-- Дайте мнѣ книгу, сказалъ Лайонъ.

-- Позволь мнѣ отложить ее въ сторону до послѣ-чая, папа, сказала Эсѳирь. Какъ ни отвратительны эти страницы въ глазахъ м-ра Гольта, онѣ сдѣлаются еще хуже, если ихъ выпачкать буттербродами.

-- Правда, милая, пробормоталъ Лайонъ, кладя книгу на маленькій столикъ позади себя. Онъ видѣлъ, что дочь разсердилась.

Ого! подумалъ Феликсъ, отецъ ея побаивается. Откуда у него такая долговязая, чванная пава -- дочка? Но она увидитъ, что я ея не боюсь. Потомъ онъ прибавилъ громко:-- Мнѣ бы хотѣлось знать, миссъ Лайонъ, чѣмъ вы оправдываете уваженіе и удивленіе къ такому писателю?

-- Я никогда не рѣшусь оправдывать или объяснять что-либо вамъ, м-ръ Гольтъ, сказала Эсѳирь. Вы употребляете такія сильныя слова, что они дѣлаютъ грозными самые ничтожные доводы. Еслибъ мнѣ когда-нибудь случилось встрѣтиться съ великаномъ Кармораномъ, я непремѣнно напередъ согласилась бы со всѣми его литературными воззрѣніями.

Эсѳирь обладала завидной способностью, выпадающей только на долю женщинамъ: мягкимъ, нѣжнымъ голосомъ, при выразительной, плавной рѣчи. Споръ у нея выходилъ всегда какъ-то особенно привлекательнымъ, потому что въ немъ не было злобы, жесткости, и онъ сопровождался очень граціозными движеніями головы.

Феликсъ разсмѣялся на это съ юношеской задушевностью.

-- Дочь моя очень разборчива на слова, м-ръ Гольтъ, сказалъ священникъ, весело улыбаясь,-- и часто упрекаетъ меня въ отступленіяхъ отъ правилъ, также для меня непонятныхъ, какъ будто бы они были впечатлѣніями шестого чувства, котораго у меня нѣтъ. Я самъ чрезвычайно люблю точность и всегда стараюсь подбирать слова, какъ можно ближе передающія всѣ извивы тропинокъ души, но и рѣшительно не понимаю, какимъ образомъ слово, точно и близко передающее какую-нибудь мысль, слово, созданное и благословленное Создателемъ, можно клеймить и преслѣдовать, какъ злодѣя.

-- О, я очень хорошо понимаю всѣ эти тонкости, сказалъ Феликсъ обычнымъ своимъ fortissimo. Все это недомолвки ради приличій. Слово "гниль" можетъ напомнить о чемъ-нибудь крайне непріятномъ, и потому*вы лучше говорите "сахарныя конфекты" или что-нибудь такое далекое отъ самаго факта, что никому и въ голову не придетъ, о чемъ вы именно говорите. Вы своими околичностями такъ оплетете подлую ложь, что она будетъ казаться честной правдой. Это называется стрѣльбой моченымъ горохомъ вмѣсто пуль. Терпѣть не могу такихъ мягко стелющихъ, щепетильныхъ ораторовъ.

-- Въ такомъ случаѣ вамъ не поправится Джерминъ, сказала Эсѳирь. Кстати, папа, знаешь, что сегодня, когда я давала урокъ Луизѣ Джерминъ, пошелъ м-ръ Джерминъ и заговорилъ со мной съ величайшей вѣжливостью. Онъ спросилъ у меня, въ какое время ты свободнѣе, потому что ему хочется побывать у тебя посовѣтоваться съ тобою насчетъ очень важнаго дѣла. А прежде онъ никогда не обращалъ на меня ни малѣйшаго вниманія. Чѣмъ ты объяснишь такую небывалую внимательность?

-- Не знаю, дитя мое, сказалъ священникъ въ раздумьи.

-- Политикой, разумѣется, сказалъ Феликсъ. Онъ вѣроятно участвуетъ въ какой-нибудь стачкѣ. Вѣдь выборы на носу. Лисицамъ бываетъ иногда не безвыгодно заискивать въ курятникѣ. Не правда ли, м. Лайонъ?

-- Нѣтъ, это все не то. Онъ въ тѣсной связи съ семействомъ Тренсомовъ, наслѣдственныхъ торговъ, также какъ и Деберри. Они погонятъ своихъ фермеровъ къ подачѣ голосовъ, какъ стадо овецъ. Говорятъ даже, что сынъ, котораго ждутъ съ востока, будетъ вторымъ кандидатомъ тори, на одной доскѣ съ молодымъ Дебарри. Говорятъ, что онъ страшно богатъ и можетъ закупить всѣ продажные голоса въ нашемъ краѣ.

-- Онъ ужъ пріѣхалъ, сказала Эсѳирь. Я слышала, какъ миссъ Джерминъ говорила сестрѣ, что онъ только, что вышелъ изъ комнаты отца.

-- Странно, сказалъ Лайонъ.

-- Должно быть случилось что-нибудь особенное, сказала Эсѳирь, потому что Джерминъ стали за нами ухаживать. Миссъ Джерминъ сказала маѣ недавно, что она удивляется, отчего я такъ образована и такъ похожа на порядочную барышню. Она прежде думала, что диссентеры все необразованный, грубый народъ. Я на это сказала, что они такіе и есть, также какъ и церковный людъ въ маленькихъ городахъ. Она берется судить о порядочности, а сама олицетворенная пошлость и вульгарность -- съ огромными ногами, разитъ духами, и вѣчно въ шляпкѣ, какъ двѣ капли воды похожей на модную вывѣску.

-- Что жъ? Это тоже своего рода порядочность, не хуже другой, сказалъ Феликсъ.

-- Нѣтъ, извините, возразила Эсѳирь. Настоящая порядочная женщина не надѣнетъ шляпки, бросающейся въ глаза, не станетъ употреблять крѣпкихъ духовъ и шумѣть юбками на ходу; порядочная женщина всегда изящна, граціозна, деликатна и никогда не навязчива.

-- О, да, сказалъ Феликсъ презрительно, И порядочная женщина непремѣнно читаетъ Байрона, удивляется Чайдъ Гарольду -- господину съ невыразимыми томленьями и страданьями, который не умѣетъ причесаться безъ куафера и по цѣлымъ часамъ смотрится серіозно въ зеркало.

Эсѳирь покраснѣла и тряхнула слегка головой. Феликсъ продолжалъ торжествуя: -- Порядочная женщина вертится точно бѣлка въ колесѣ въ мелочныхъ воззрѣніяхъ и стремленіяхъ, также мало примѣнимыхъ къ жизни, какъ женскіе ножницы къ рубкѣ лѣса. Спросите у отца вашего, что бы старинные протестантскіе эмигранты стали дѣлать во время гоненія съ такими порядочными женами и дочерьми?

-- Ну, такихъ неравныхъ браковъ бояться нечего, сказала Эсѳирь. Мужчины невоспитанные, грубые всегда найдутъ себѣ и женъ подъ стать.

-- Эсѳирь, милая, сказалъ Лайонъ, не простирайте шутки до неуваженія къ почтеннымъ изгнанникамъ и пилигримамъ. Они страдали и боролись, чтобы посѣять и взлелѣять сѣмена очищеннаго ученья и строгой нравственности.

-- Да, да, я знаю все это, сказала Эсѳирь торопливо, боясь, чтобы отецъ не пустился въ разглагольствованіе о пилигримахъ.

-- Да они и не стоили лучшей роли! вставилъ Феликсъ, къ искреннему изумленію Лайона. Миссъ Эсѳирь не поморщилась бы даже и тогда, еслибъ ихъ повели на плаху -- обкарнать имъ уши. Она сказала бы: "У нихъ уши торчали не въ мѣру". Ужъ не бюстъ ли это одного изъ нихъ? Тутъ Феликсъ указалъ на черный бюстъ, покрытый кисеей.

-- Нѣтъ, сказалъ Лайонъ, это достопочтенный Джорджъ Уитфильдъ, который, какъ вамъ извѣстно, обладалъ пламеннымъ языкомъ отцовъ церкви. Но Провидѣніе -- безъ сомнѣнія въ премудрыхъ видахъ спасенія -- Провидѣніе, говорю я, сдѣлало этого святаго мужа косымъ; а дочь моя никакъ не можетъ видѣть косыхъ.

-- И потому прикрыла его кисеей. А что еслибъ вы сами были косы? сказалъ Феликсъ, глядя на Эсѳирь.

-- Тогда, безъ сомнѣнія, вы были бы вѣжливѣе со мною, м-ръ Гольтъ, сказала Эсѳирь, вставая и садясь къ рабочему столику. Вы, кажется, любите все выходящее изъ уровня, все уродливое.

Павлинъ! подумалъ Феликсъ. Надо ходить сюда почаще да школить ее, заставлять ее плакать, заставить ее обстричь красивыя косы.

Феликсъ всталъ, чтобы уйдти и, сказалъ:

-- Я не хочу отнимать у васъ драгоцѣннаго времени, м-ръ Лайонъ. Я знаю, что у васъ не много свободныхъ вечеровъ.

-- Это правда, молодой мой другъ; потому что я, теперь ѣзжу въ Спрокстонъ вечеромъ разъ въ недѣлю. Я надѣюсь, что современемъ у насъ и тамъ будетъ капелла, хотя число прихожанъ увеличивается только женщинами, а рудокопы все еще непочатая почва. Я буду очень радъ, если вы сходите со мной туда завтра въ пять часовъ, посмотрѣть, какъ увеличилось населеніе въ послѣдніе годы.

-- Я у жъ былъ въ Спрокстонѣ нѣсколько разъ. У меня было тамъ собраніе въ прошлое воскресенье вечеромъ.

-- Какъ! вы проповѣдуете? сказалъ Лайонъ, просіявъ.

-- Нѣтъ, я заходилъ въ портерную.

Лайонъ взглянулъ на него съ удивленіемъ.

-- Я увѣренъ, что вы говорите загадками, какъ Самсонъ. Изъ всего, что вы высказывали раньше, никакъ не слѣдуетъ, чтобы вы были изъ числа людей, пьянствующихъ по трактирамъ.

-- Я пью немного. Я спрашиваю бутылку пива и трубку и вступаю въ разговоръ съ сосѣдями. Надо же кому-нибудь вносить къ нимъ здравый смыслъ и ясныя понятія, хоть такимъ путемъ. Я приготовляю, развиваю будущихъ, избирателей и для лучшаго успѣха становлюсь на уровень моихъ учениковъ. Моя аудиторія -- пивная лавочка. А съ вами я пойду завтра съ большимъ удовольствіемъ.

-- Сдѣлайте милость, сказалъ Лайонъ, пожимая руку странному гостю. Мы поймемъ другъ друга лучше современемъ, я не сомнѣваюсь въ этомъ.

-- Прощайте, миссъ Лайонъ.

Эсѳирь не сказала ни слова и чуть кивнула головой.

-- Странный человѣкъ, началъ священникъ, ходя по комнатѣ, когда Феликсъ ушелъ. Въ немъ несомнѣнна любовь ко всему честному и правдивому, но несомнѣнно и то, что нечистая сила забралась въ его душу самообольщеніемъ какой-то мечтательной, неслыханной добродѣтели. Такъ часто путешественника въ степи ложные призраки воды и тѣни отвлекаютъ въ сторону отъ стези къ настоящимъ, извѣданнымъ источникамъ. Но я надѣюсь, что онъ преодолѣетъ искушеніе. Я вижу въ немъ большую душевную силу, несмотря на нѣкоторую распущенность рѣчи, которую я постараюсь сдержать и исправить.

-- Мнѣ онъ кажется очень рѣзкимъ и грубымъ, сказала Эсѳирь, не безъ досады въ голосѣ. Но онъ говоритъ по-англійски лучше большей части нашихъ посѣтителей. Чѣмъ онъ занимается?

-- Чиститъ и дѣлаетъ часы, учитъ дѣтей и надѣется этимъ прокормить мать, потому что не находить возможнымъ позволять ей жить продажей лекарствъ, въ достоинство которыхъ онъ не вѣритъ. Это далеко не дюжинная щекотливость.

-- Боже мой, сказала Эсѳирь, я воображала, что онъ что-нибудь получше.-- Она разочаровалась.

Феликсъ съ своей стороны, идя домой, думалъ: Какимъ хитросплетеніемъ обстоятельствъ у этого чудака-богомола, считающаго міръ сѣнями съ двумя дверьми въ адъ и съ узенькой лѣстницей, но которой могутъ пробраться на небо только самые тоненькіе люди,-- какой дикой выходкой плоти и духа -- явилась у него дочь, такъ непохожая на него самаго? Вѣроятно глупый, неравный бракъ. Никогда не женюсь, хотя бы пришлось порабощать плоть сырой рѣпой, чтобъ не пришлось послѣ оглядываться и говорить: у меня была когда-то высокая, прекрасная цѣль -- я надѣялся сохранить руки чистыми, душу непорочной, глядѣть всегда правдѣ въ лицо, но-теперь извините, у меня жена и дѣти -- я долженъ кланяться и улыбаться, не то они перемрутъ съ голода... или -- жена у меня красавица избалованная, надо ей мягко стлать, намазывать хлѣбъ масломъ пожирнѣе... Вотъ какая доля ожидаетъ мужа м-ссъ Эсѳири. Съ души воротитъ отъ такихъ самонадѣянныхъ, самодовольнылъ дѣвченокъ, сующихся учить всѣхъ, тогда-какъ собственный ихъ уровень нисколько не выше уровня ученой блохи. Желалъ бы я знать, есть ли въ ней хоть капля совѣсти и стыда?

ГЛАВА VI.

Почти всѣ въ Треби, думая о Лайонѣ и его дочери, также удивлялись Эсфири, какъ Феликсъ. Ее не долюбливала церковь и конгрегація отца. Наименѣе взыскательные говорили, что она черезъ-чуръ жеманна и горда; болѣе строгіе судьи находили, что Лайону не слѣдовало вводить такую дочь въ кругъ богобоязненныхъ людей, что напрасно онъ увлекся суетнымъ желаніемъ сдѣлать изъ нея исключительное совершенство и послалъ ее во французскій пансіонъ, гдѣ она понабралась понятій и привычекъ нетолько свыше своего положенія, но и такихъ свѣтскихъ и суетныхъ, что они не могли бы быть допущены ни въ какомъ положеніи и званіи. Но никто не зналъ, что за женщина была ея мать, потому что Лайонъ никогда ничего не говорилъ о своей прошлой жизни. Когда въ 1825 году его избрали пастыремъ въ Треби, всѣмъ было извѣстно, что онъ вдовѣлъ уже нѣсколько лѣтъ, что при немъ жила только слезоточивая и многострадальная Лидди, и что дочь его была еще въ пансіонѣ. Эсѳирь переѣхала на житье къ отцу всего только дна года и принялась учить дѣтей но городу. Вскорѣ по возвращеніи домой, она возбудила страсть въ двухъ юныхъ диссентерскихъ сердцахъ, облачавшихся въ изящнѣйшіе жилеты -- часть туалета, въ то время игравшую очень видную роль въ Треби, судя по достоинству матеріи и личнымъ свойствамъ тѣхъ, на комъ она красовалась,-- и внушила почтительное удивленіе дѣвочкамъ различнаго возраста -- ученицамъ. Знаніе французскаго языка придало даже нѣкоторое изящество самой Треби, сравнительно съ другими ярморочными городами. Но во всѣхъ другихъ отношеніяхъ она не пользовалась большимъ кредитомъ. Почтенныя диссентерскія матроны боролись между опасеніемъ, чтобы сыновья ихъ не вздумали жениться на ней, и досадой на нее за то, что она относилась къ этимъ безукоризненнымъ молодымъ людямъ съ презрѣніемъ, совершенно невыносимымъ въ дочери священника. Нетолько потому, что такое родство возложило бы обязанность выказать исключительное христіанское смиреніе, но и потому что съ свѣтской точки зрѣнія бѣдный священникъ долженъ быть ниже содержащихъ его достаточныхъ прихожанъ. Въ тѣ времена проповѣдники, оплачиваемые добровольнымъ сборомъ, были почти на такомъ же счету, какъ духовенство, собиравшее подать натурой. Удивлялись его дарованіямъ, проливали слезы на его проповѣдяхъ подъ нарядными шляпками; но и самый жидкій чай считался достаточно хорошимъ для него; а когда онъ отправлялся на благотворительную проповѣдь въ чужой городъ, ему отводили самую дрянную спальню и подчивали самымъ дряннымъ домашнимъ виномъ. Такъ-какъ почтительность прихожанъ относилась главнымъ образомъ къ отвлеченному пастору, къ идеалу пастора, то добрые диссентеры сплошь и рядомъ подмѣшивали къ восхваленіямъ чисто духовныхъ даровъ священника значительную долю критики и презрѣнія къ бренному сосуду, содержавшему въ себѣ эти сокровища. М-ссъ Мускатъ и м-ссъ Нутвудъ, примѣняя принципъ христіанскаго равенства, говорили, что у Лайона много странностей, что ему не слѣдовало бы позволять дочери такъ неприлично тратиться на перчатки, башмаки и чулки, хотя бы эти траты оплачивались собственнымъ ея трудомъ. Что же касается до церковниковъ, приглашавшихъ м-ссъ Лайонъ давать уроки въ ихъ семьяхъ, то они съ глубокимъ сердечнымъ сокрушеніемъ распространялись при всякомъ удобномъ случаѣ о несоотвѣтственности между свѣтскими преимуществами и диссентерствомъ, между ежедневными религіозными митингами и болтовней на такомъ живомъ и суетномъ языкѣ, какъ французскій. Эсѳирь сама подумывала иногда о нелѣпомъ контрастѣ между любимыми своими занятіями и условіями своей доли. Она знала, что люди, которыхъ она считала верхомъ изящества, относились къ диссентерству съ презрѣніемъ; подруги ея во Франціи и въ англійскомъ пансіонѣ, гдѣ она была младшей учительницей, находили ужасно смѣшнымъ и дикимъ имѣть отцомъ диссентерскаго проповѣдника; а когда одна изъ ея задушевнѣйшихъ пріятельницъ по пансіону уговорила своихъ родителей взять Эсѳирь гувернанткой къ младшимъ сестрамъ,-- всѣ ея врожденныя стремленія къ роскоши, къ изяществу и презрѣніе къ ложной, мнимой порядочности усилились, развились въ средѣ богатой и безукоризненно порядочной семьи. Однако она скоро стала тяготиться зависимостью. Ей захотѣлось пожить дома съ отцомъ, хотя она во все время пребыванія въ пансіонѣ придумывала всевозможныя средства избѣгнуть этой грустной необходимости. Жизненный опытъ научилъ ее предпочитать сравнительную независимость. Но и тутъ она была недовольна своей жизнью: она оказалась въ невѣжественной, грубой, скучной средѣ, изъ которой не вітдѣла рѣшительно никакого исхода. Эслибъ даже она рѣшилась идти прямо наперекоръ отцу и отвернуться отъ ненавистныхъ диссентеровъ, посѣщеніе Требіанской церкви точно также не удовлетворило бы ее. Есеирь тяготилась не религіозными различіями, но различіями соціальными, и ея изящному, прихотливому вкусу было бы также не по себѣ въ обществѣ Весовъ, какъ и въ обществѣ Мускатовъ. Весы говорили неправильно по-англійски и играли въ вистъ; Мускаты говорили точно также неправильно и зачитывались "Евангелическимъ Магазиномъ". Нефири не нравилось ни то, ни другое, у нея была одна изъ исключительныхъ организацій: чуткая, впечатлительная до послѣдней крайности, но вмѣстѣ съ тѣмъ сильная и здоровая; она живо чувствовала тончайшіе оттѣнки въ пріемахъ, малѣйшія различія въ тонѣ и въ удареніи; у нея былъ свой собственный маленькій кодексъ понятій и представленій о запахахъ и цвѣтахъ, о внѣшности и пріемахъ, которымъ она втайнѣ осуждала или освящала всѣхъ и все. И она была очень довольна и собой и своимъ утонченнымъ вкусомъ, не сомнѣваясь въ своемъ превосходствѣ надъ всѣмъ окружающимъ. Ее тѣшило, что самыя порядочныя и самыя хорошенькія дѣвушки въ пансіонѣ говорили всегда, что ее можно принять за кровную аристократку. Еи хорошенькій подъемъ, обтянутый шелковымъ чулкомъ, узенькая пяточка въ лайковой туфелькѣ, безукоризненные ногти и тонкая изящная рука были предметами искренняго удовольствія для нея; она чувствовала, что эти природныя преимущества давали ей привиллегію употреблять только тончайшіе батистовые платки и самыя свѣжія перчатки. Всѣ ея деньги уходили на удовлетвореніе такимъ изящнымъ прихотямъ, и нельзя сказать, чтобы она страдала угрызеніями совѣсти. Она все-таки сознавала себя великодушной, она видѣла въ этомъ только признакъ щедрости. Она терпѣть не могла мелочныхъ расчетовъ при первомъ обращеніи къ сострадательности, готова была высыпать весь кошелекъ. Если она замѣчала какую-нибудь потребность или какое-нибудь желаніе у отца, она немедленно и неожиданно для него спѣшила удовлетворить ихъ. Но у добраго старика такъ рѣдки были какія-либо потребности или желанія -- кромѣ постояннаго, пламеннаго желанія видѣть ее глубоко убѣжденной въ истинахъ, которымъ самъ онъ былъ преданъ, всей душой, видѣть ее достойнымъ членомъ церкви.

Лайону казалось, что онъ любилъ эту суетную дѣвушку больше, чѣмъ слѣдовало ему, какъ священнику и блюстителю общественной нравственности. Онъ молился объ ней со слезами, смиренно упрекая себя въ ея недостаткахъ и давая себѣ слово исправлять ихъ во мѣрѣ силъ; но сходя внизъ, онъ тотчасъ же становился опять покорнѣйшимъ слугой ея малѣйшихъ желаній, оправдываясь въ душѣ тѣмъ, что рѣдкое противорѣчіе можетъ придать его нравоученіямъ совершенно ненужную, обидную рѣзкость, вопреки закону салическому и всякимъ другимъ законамъ, изобрѣтеннымъ со временъ Адама и Евы, царицы всегда были и будутъ, и въ маленькомъ темненькомъ домикѣ священника на Мальтусовомъ подворьѣ жила-была граціозная царица Эсѳирь.

Перевѣсъ, власть всегда на сторонѣ болѣе сильной воли, говорятъ многіе докторальнымъ тономъ, не допускающимъ поясненій или исключеній. Но что такое сила? Слѣпой произволъ, не знающій страха, не знающій удержа, не видящій многосложныхъ послѣдствій -- пораженій и ранъ тѣхъ, кого онъ стягиваетъ веревками? Ограниченность ума, не постигающая потребностей внѣ своихъ собственныхъ, не видящая дальше сегодняшняго дня, облекающаяся торжественной напыщенностью изъ-за всякаго пустяка и считающая великую силу самоотреченія безсиліемъ, слабостью? Есть самоотреченіе, самоуничиженіе, свойственное, доступное только широкимъ, сильнымъ, любящимъ душамъ; и сила часто синонимъ добровольнаго подчиненія неисправимой слабости.

Эсѳирь любила отца: она признавала въ немъ прямоту, честность, быстроту соображенія, несмотря на гнетъ скучной набожности, систематически искавшей въ жизни и въ исторіи все наименѣе интересное и романтичное. Но онъ ходилъ всегда въ старомъ, потертомъ платьѣ, и она не любила гулять съ нимъ, потому что, когда кто заговаривалъ съ нимъ на улицѣ, вмѣсто того чтобы сказать что-нибудь о погодѣ и пройдти дальше, онъ пускался въ отвлеченныя разсужденія о путяхъ божественнаго Промысла или принимался разсказывать какой нибудь случай изъ жизни преподобнаго Бакстера. Эсѳирь смертельно боялась казаться смѣшной даже въ глазахъ вульгарныхъ требіанцевъ. Ей думалось, что она любила бы мать больше, чѣмъ отца, и ей было жаль, что она не могла составить себѣ яснаго представленія о ней.

Въ ней сохранилось только смутное воспоминаніе объ очень далекомъ прошедшемъ, когда ей было года четыре-пять, когда чаще всего она произносила слово мама; когда тихій голосъ нашептывалъ ей ласковыя французскія слова, а она въ свою очередь повторяла эти слова тряпичной куклѣ; когда тоненькая, бѣлая рука, совсѣмъ непохожая на всѣ руки, двигавшіяся вокругъ нея впослѣдствіи, гладили ее, ласкала, одѣвала; потомъ она какъ-то очутилась съ куклой возлѣ постели, на которой лежала маыа и не двигалась; пришелъ отецъ и увелъ ее. Когда возникло ясное, послѣдовательное воспоминаніе, не было больше ни тихаго, ласкающаго голоса, ни маленькой бѣлой руки. Она знала, что мать ея была француженка, что она перешла черезъ много горестей и нуждъ, что ее звали въ дѣвушкахъ Анетой Ледрю. Отецъ не сказалъ ей больше ничего; и разъ въ дѣтствѣ, когда она предложила ему какой-то вопросъ, онъ сказалъ ей: Эсѳирь, мы будемъ пока только думать о твоей мама; мы поговоримъ о ней тогда, когда тебѣ наступитъ пора выдти замужъ и разстаться со мною; я отдамъ тебѣ ея кольцо и все, что принадлежало ей; но, безъ крайней надобности, я не могу разрывать сердца разговорами о томъ, что было и чего нѣтъ.-- Эсѳирь никогда не забывала этихъ словъ, и чѣмъ старше становилась, тѣмъ невозможнѣе казалось ей безпокоить отца распросами о прошломъ.

Онъ не любилъ говорить о прошломъ по различнымъ причинамъ. Отчасти потому, что у него не хватало духу сказать Эсѳири, что онъ въ сущности не отецъ ей: у него не хватало духу отречься отъ той нѣжности, которую вызывала въ ней вѣра въ ихъ тѣсное родство. Отчасти и потому, что онъ боялся раздражить ее сознаніемъ въ такомъ продолжительномъ обманѣ. Но были еще и другія причины его умалчиванія -- причины, которыхъ нельзя было бы передать дѣвушкѣ.

Двадцать два года тому назадъ, когда Руфусу Лайону было не болѣе тридцати шести лѣтъ, онъ былъ уважаемымъ пасторомъ большой индепендентской конгрегаціи одного изъ южныхъ приморскихъ, портовыхъ городовъ. Онъ былъ холостъ и на всѣ увѣщанія друзей, говорившихъ ему, что представителю индепендентской церкви необходимо быть женатымъ, отвѣчалъ, что св. Павелъ допускалъ бракъ въ видѣ исключенія, а не въ видѣ правила; что хотя священнику позволяется имѣть жену, но что онъ, Руфусъ Лайонъ, не желаетъ воспользоваться этимъ позволеніемъ, находя свои занятія и другіе труды своего призванія всепоглощающими и несовмѣстными съ условіями семейной жизни. О матеряхъ Израиля могутъ печься тѣ, у которыхъ нѣтъ спеціальнаго дѣла. Церковь и конгрегаціи гордились имъ; ему дѣлали различныя оваціи, съ почетомъ приглашали на ежегодныя проповѣди въ отдаленные города. Перечисляя знаменитыхъ проповѣдниковъ, упоминали и о Руфусѣ Лайонѣ, говоря, что онъ честь и слава индепендентства, что проповѣди его отличаются краснорѣчіемъ и ученостью, и что при замѣчательной учености, въ немъ несомнѣнны признаки истиннаго, духовнаго призванія. Но вдругъ этотъ ясный, блестящій свѣточъ померкъ и угасъ: Лайонъ отказался отъ мѣста и выѣхалъ изъ города.

Страшный кризисъ наступилъ для него: религіозное сомнѣніе и вновь пробудившаяся страсть слились въ одинъ бурный потокъ и парализовали въ немъ проповѣдническія дарованія. Жизнь его до тридцати шести лѣтъ была исторіей чисто религіозныхъ и ученыхъ стремленій: онъ увлекался только доктринами, аргументаціей въ пользу праваго дѣла; грѣхи его были только грѣхами личнаго тщеславія (къ такихъ формахъ, въ какихъ мыслимо тщеславіе въ человѣкѣ, избравшемъ карьеру инденендентскаго проповѣдника), или увлеченіями черезъ-чуръ неугомоннаго ума, безъ устали пытавшаго тайны, переданныя намъ откровеніемъ свыше, и такимъ образомъ препятствуя полному насыщенію души божественною правдой. Даже въ то время сравнительной молодости, его несвѣтскость, недогадливость въ мелочахъ (потому что все его вниманіе было сосредоточено на широкихъ, глубокихъ вопросахъ жизни) придавали нѣкоторую странность его пріемамъ и внѣшности. И хотя въ его выразительномъ лицѣ было много прекраснаго, вся его личность казалось такою неподходящей къ общепринятымъ условіямъ порядочности, что изящныя дамы и кавалеры обыкновенно смѣялись надъ нимъ, какъ вѣроятно смѣялись надъ Джономъ Мильтономъ въ былое время и еще больше надъ тѣмъ худенькимъ, невзрачнымъ апостоломъ, который проповѣдывалъ по улицамъ Эфеса новыя воззрѣнія на новую религію, воззрѣнія, встрѣчавшія единодушное недовѣріе.-- Руфусъ Лайонъ былъ такимъ же чудакомъ - апостоломъ митинговъ Скиперсъ-Лана. Можно ли было предположить, что такой человѣкъ сдѣлается героемъ романа? А между тѣмъ онъ дѣйствительно сдѣлался героемъ романа.

Однажды вечеромъ въ 1812 году Лайонъ возвращался съ деревенской проповѣди. Онъ шелъ обычнымъ скорымъ шагомъ, глубоко погруженный въ задумчивость, не замѣчая кустовъ и деревьевъ, тянувшихся вдоль изгороди, при слабомъ свѣтѣ луны, какъ вдругъ ему вздумалось посмотрѣть, не забылъ ли онъ взять съ собою тоненькую книжку, въ которую вписывалъ вклады. Онъ остановился, разстегнулъ верхнюю рясу и ощупалъ всѣ карманы, потомъ снялъ шляпу и посмотрѣлъ въ нее. Книги не оказывалось, и онъ уже готовъ былъ идти дальше, какъ вдругъ ему послышался тихій, нѣжный голосъ, съ сильнымъ иностраннымъ акцентомъ:

-- Сжальтесь надо мной!

Онъ поглядѣлъ въ сторону близорукими глазами и увидѣлъ что-то лежавшее возлѣ изгороди. Онъ подошелъ ближе и нашелъ молодую женщину съ ребенкомъ на рукахъ. Она заговорила и еще тише прежняго:

-- Я умираю съ голоду; Бога ради возьмите ребенка.

Блѣдное лицо и нѣжный голосъ говорили такъ убѣдительно, что Лайонъ, не мало немедля, взялъ ребенка на руки и сказалъ:

-- Можете вы идти возлѣ меня?

Она привстала и пошатнулась.

-- Обопритесь на меня, сказалъ Лайонъ. И такимъ образомъ они пошли потихоньку впередъ -- священникъ въ первый разъ въ жизни съ ребенкомъ на рукахъ.

Онъ не могъ ничего придумать лучше, какъ взять ихъ къ себѣ въ домъ; это былъ самый легкій способъ спасти женщину отъ неминуемой погибели и найдти средства помочь ей, впослѣдствіи болѣй существеннымъ образомъ. Она была такъ слаба, что не сказала ни одного слова, пока они не вошли въ комнату и онъ не усадилъ ее возлѣ очага. Старую служанку трудно было бы удивить какимъ-нибудь благодѣяніемъ ея господина; она молча и безпрекословно взяла ребенка, пока Лайонъ снималъ съ матери мокрый платокъ и поилъ ее теплымъ. Потомъ ему не оставалось ничего, кромѣ какъ посмотрѣть на нее, и онъ увидѣлъ прелестнѣйшее личико съ спокойной кротостью выраженія краше всякой улыбки. Она постепенно приходила въ себя, потянулась, защитила глаза изящной рукою отъ огня и посмотрѣла на ребенка, лежавшаго противъ нея, на колѣняхъ у старой служанки. Ребенокъ ѣлъ съ ложки съ большимъ удовольствіемъ и тянулся голыми ножками къ теплому камину. Когда сознаніе вызвало въ ней ясное воспоминаніе о недавнемъ бѣдствіи, она посмотрѣла на Лайона, стоявшаго возлѣ, и сказала нѣжно-прерывистымъ голоскомъ:

-- Я знала, что у васъ доброе сердце, когда вы только сняли шляпу. Вы похожи на образъ bien-aimé Saint-Jean.

Благодарный взглядъ голубыхъ глазъ изъ-подъ длинныхъ рѣсницъ былъ новымъ лучемъ счастья для Руфуса; ему казалось, будто до тѣхъ поръ никогда никакая женщина не смотрѣла на него. Однако, эта бѣдняжка была очевидно темной французской католичкой -- избалованной, изнѣженной, судя по ея рукамъ. Онъ былъ въ волненіи; онъ чувствовалъ, что допрашивать ее было бы жестоко, и потому только предложилъ ей покушать немного. Она поѣла съ видимымъ удовольствіемъ, не сводя глазъ съ ребенка, потомъ въ порывѣ искренней благодарности привстала, сжала руку служанки и сказала: "О, какъ вы добры!""

Вечеръ прошелъ; сдѣлали постель для незнакомки, а Лайонъ все еще не рѣшился спросить, какъ ее зовутъ. Самъ онъ вовсе не ложился въ эту ночь. Онъ провелъ ее въ страшной борьбѣ съ сатаной. Онъ точно съ ума сошелъ. Дикія видѣнія невозможнаго будущаго приступали къ нему. Ему все чудилось, что у этой женщины есть мужъ; ему хотѣлось имѣть право называть ее своей, вѣчно любоваться на ея красоту; хотѣлось, чтобъ она любила и ласкала его. И что для массы людей было бы только однимъ изъ простительныхъ, мимолетныхъ увлеченій преходящимъ очарованіемъ, которое разсѣялось бы при дневномъ свѣтѣ, при столкновеніи съ той обыденной, будничной жизнью, которая сказывается въ обыденной будничной разсудительности,-- то для него было цѣлымъ душевнымъ кризисомъ. Онъ былъ точно въ бреду и самъ сознавалъ, что бредилъ. Эти безумныя желанія не вязались съ значеніемъ христіанскаго священника. Мало того, проникая душу его тропическимъ зноемъ, освѣщая все въ немъ самомъ и вокругъ него новымъ, небывалымъ свѣтомъ, они были несовмѣстны съ тѣмъ понятіемъ о мірѣ, которое составляло сущность его вѣры. Всѣ неугомонныя сомнѣнія, носившіяся безплотными призраками вокругъ вѣры, сильной всею мощью нравственнаго неуклоннаго убѣжденія, теперь превратились въ плоть и кровь. Пытливость вдругъ сдѣлалась смѣлой и дерзкой: то былъ ужъ не тонкій, вкрадчивый скептицизмъ, а явное богохульное безвѣріе; то была не обдуманная, холодная, анализирующая мысль, но голосъ неудержимой страсти. Однако онъ не переставалъ видѣть въ этомъ искушеніе: убѣжденіе, бывшее прежде закономъ лучшей его жизни, сохранилось въ немъ въ образѣ угрызенія совѣсти.

Борьба этой ночи была маленькимъ образчикомъ борьбы, послѣдовавшей дальше. На слѣдующее утро Лайонъ узналъ исторію своей гостьи. Она была дочерью французскаго офицера, павшаго во время русской кампаніи. Она бѣжала изъ Франціи въ Англію съ большими затрудненіями къ мужу, молодому англичанину, съ которымъ она сошлась во время его пребыванія плѣннымъ въ Везулѣ, гдѣ она жила у родныхъ, и за котораго вышла замужъ противъ желанія своей семьи. Мужъ ея служилъ въ ганноверской арміи, получилъ отпускъ, для того чтобы съѣздить въ Англію по собственнымъ своимъ дѣламъ, и былъ взятъ но подозрѣнію въ шпіонствѣ. Вскорѣ послѣ ихъ женитьбы, его перевели въ другой городъ, ближе къ берегу, и она осталась въ томительной неизвѣстности насчетъ его. Наконецъ пришло письмо, въ которомъ онъ извѣщалъ ее, что вслѣдствіе обмѣна плѣнныхъ онъ уже въ Англіи, что она должна употребить всевозможныя усилія, чтобы пріѣхать къ нему, а пусть по прибытіи въ Англію отправитъ къ нему извѣщеніе по лондонскому адресу, который оказался приложеннымъ къ его письму. Боясь сопротивленія друзей, она уѣхала тайкомъ отъ нихъ съ самымъ ничтожнымъ запасомъ денегъ. Послѣ многихъ тяжелыхъ испытаній въ дорогѣ, она пріѣхала въ Саутемптонъ совсѣмъ больная. Тутъ у нея родился ребенокъ. Она тотчасъ же написала мужу, изъ ожиданіи его отвѣта должна была заложить большую часть своего платья и цѣнныхъ бездѣлушекъ. Онъ убѣждалъ ее пріѣхать въ Лондонъ, гдѣ онъ будетъ ее ждать въ Belle Sauvage, прибавляя, что самъ онъ бѣдствуетъ и не можетъ пріѣхать къ ней, а что когда она будетъ въ Лондонѣ, они сядутъ на корабль и уѣдутъ вмѣстѣ. Пріѣхавъ въ Belle Sauvage, бѣдняжка тщетно прождала мужа три дня: на четвертый пришло письмо, написанное незнакомой рукой, и она прочла, что въ послѣднія минуты жизни, онъ просилъ друга написать ату записку, чтобы извѣстить ее о своей смерти и посовѣтовать ей возвратиться къ друзьямъ. Ей ничего больше и не оставалось, но у нея не было ни силъ, ни денегъ; въ тотъ вечеръ, когда она обратилась къ милосердію Лайона, она продала послѣднія вещи, чтобы имѣть возможность поѣсть и накормить ребенка. Она только не могла разстаться съ обручальнымъ кольцомъ и съ медальономъ съ волосами мужа и его вензелемъ. Точно такой же медальонъ, сказала она былъ и у ея мужа на часовой цѣпочкѣ, только въ немъ хранились ея волосы и былъ ея вензель. Это драгоцѣнное воспоминаніе висѣло у нея на шеѣ на шнурочкѣ, потому что она продала золотую цѣпочку, на которой прежде его носила.

Единственной гарантіей разсказа, кромѣ наивной кротости лица ея, была маленькая пачка бумагъ, оказавшихся у нея въ карманѣ и заключавшая въ себѣ нѣсколько писемъ ея мужа, письмо, извѣщавшее о его смерти, и свидѣтельство о бракосочетаніи. Все это было очень похоже на вымышленную исторію, но Лайонъ не усомнился ни на одну минуту. Онъ считалъ невозможнымъ подозрѣвать женщину съ такимъ ангельскимъ лицомъ, но онъ тѣмъ сильнѣе подозрѣвалъ ея мужа. Онъ въ душѣ порадовался, что она не сохранила у себя адреса, по которому мужъ просилъ писать къ нему въ Лондонъ, потому что это отнимало всякую возможность узнать что-нибудь о немъ. Правда, можно было бы навести справку въ Везулѣ и пригласить ея друзей къ участію въ розыскахъ. Лайонъ сознавалъ, что такъ и слѣдовало бы сдѣлать, но это могло потребовать впослѣдствіи такой тяжелой жертвы, на которую онъ не считалъ себя способнымъ, да и самой Анетъ не хотѣлось безъ крайней надобности возвращаться къ родственникамъ.

Между тѣмъ онъ видѣлъ ясно, что если даже удастся вырвать съ корнемъ безумную страсть, ему все-таки не быть больше полезнымъ и достойнымъ священникомъ, не знать душевнаго покоя. Эта женщина была ревностной католичкой; десять минутъ ея безхитростной рѣчи убѣдили его въ этомъ. Еслибъ даже ея положеніе было не такъ двусмысленно,-- соединеніе съ католичкой было бы несомнѣннымъ духовнымъ паденіемъ. Паденіемъ было ужъ и то, что ему страстно хотѣлось убѣжать въ какія-нибудь дебри, гдѣ бы не было церквей, гдѣ бы некому было упрекать его, гдѣ бы можно было жениться на этой милой женщинѣ и познать тихое, семейное счастье. Вся нѣжность, вся страсть, обыкновенно но мелочи разбрасываемыя по всей молодости, внезапно разомъ проснулись въ Лайонѣ, какъ въ нѣкоторыхъ пробуждается спеціальное призваніе позднимъ, нежданнымъ стеченіемъ обстоятельствъ. Любовь его была первой любовью непочатаго, молодаго сердца, полнаго наивнаго удивленія и благоговѣнія. Но что для одного человѣка составляетъ недостижимый идеалъ добродѣтели, то для другаго -- отступничество, дезертирство, паденіе съ пьедестала нравственнаго величія.

Кончилось тѣмъ, что Анета осталась у него въ домѣ. Онъ старался сначала вселить участіе къ ней въ почтенныхъ матронахъ конгрегаціи, смертельно боясь вмѣстѣ съ тѣмъ, чтобы онѣ не завладѣли ею такъ, чтобы ему не было къ ней и подступа. Но почтенныя матроны отнеслись къ дѣлу холодно: женщина эта все-таки была ни болѣе ни менѣе, какъ бродягой. Дайона находили непростительно слабымъ въ этомъ отношеніи -- попеченія его о ней казались преувеличенными и неприличными. Молодая француженка, не умѣвшая объясняться на ихъ языкѣ какъ слѣдуетъ, была въ глазахъ матронъ и ихъ мужей ничуть не достойнѣе участія и сожалѣнія всякой другой молодой женщины въ двусмысленномъ положеніи. Онѣ готовы были сдѣлать подписку, чтобы дать ей возможность отправиться на родину, или если она хочетъ остаться здѣсь, доставить ей работу и постараться обратить ее изъ папства. Дайона это ужасно обрадовало. У него теперь была причина оставить Анету у себя. Она была такъ слаба и безпомощна, что нечего было и думать предоставлять ее собственной заботѣ, собственнымъ силамъ.

Но конгрегація смотрѣла на это иначе. Она видѣла, что священникъ былъ подъ вліяніемъ злаго духа: проповѣди его утратили прежній пылъ; онъ сталъ избѣгать общества братьевъ; о немъ шли весьма неблаговидные толки. Община обратилась къ нему съ формальнымъ предостереженіемъ, но онъ отозвался на него твердой рѣшимостью настоять на своемъ. Онъ согласился съ тѣмъ, что внѣшнія обстоятельства, въ связи съ особеннымъ настроеніемъ духа, весьма могутъ препятствовать надлежащему исполненію обязанностей, и потому самое лучшее -- отказаться вовсе отъ этихъ обязанностей.

Много было сожалѣній, увѣщеваній остаться, но онъ объявилъ, что въ настоящее время ему нельзя высказаться опредѣлительнѣе; онъ желалъ только подтвердить торжественно, что Анета Ледрю, хоть слѣпая въ духовномъ отношеніи, въ отношеніи мірскомъ женщина добродѣтельная и непорочная. Больше ничего не было сказано, и онъ уѣхалъ въ дальній городъ. Тутъ онъ содержалъ Анету и ребенка на прежнія сбереженія и на то, что заработывалъ корректурами. Анета была одною изъ безпомощныхъ, ангело-подобныхъ женщинъ, принимающихъ все, какъ манну небесную: образъ обожаемаго св. Іоанна желалъ, чтобы она оставалась съ нимъ, и ей больше ничего не было нужно. Между тѣмъ Лайонъ цѣлый годъ не рѣшался сказать Анетѣ, что онъ ее любитъ: онъ боялся ея. Онъ зналъ, что она была далека отъ мысли о возможности любви между ними: ей даже и въ голову не приходило, что имъ не слѣдовало жить вмѣстѣ. Она никогда не узнала, никогда даже не спрашипала, отчего онъ покинулъ священническій санъ. Она также мало сознавала чуждый міръ, въ которомъ жила, какъ птичка въ гнѣздышкѣ: буря разразилась надъ прошлымъ и засыпала его лавиной, но она осталась цѣла и въ теплѣ -- пищи не занимать стать, и дитя цвѣтетъ здоровьемъ. Она даже какъ будто не думала ни о священникѣ, ни о необходимости окрестить ребенка; а Лайонъ также боялся говорить съ нею о религіозныхъ вопросахъ, какъ и о вопросахъ любви. Онъ боялся всего, что бы могло внушить ей отвращеніе къ нему, оттолкнуть ее отъ него. Онъ боялся посягнуть на ея беззатѣйливое, простодушное довольство. Въ эти дни его религіозныя убѣжденія не ослабѣли и не заснули; напротивъ: они были жизненнѣе, сознательнѣе, чѣмъ когда-либо. Онъ сознавалъ свое безсиліе въ тяжелой борьбѣ. Ему было ввѣрено сокровище; онъ его отбросилъ, отринулъ: онъ считалъ себя дезертиромъ. Невѣріе, скептическія мысли никогда не доходили до глубины его души и не пользовались полнымъ ея сочувствіемъ. Молитвы его переполнились сознаніемъ какой-то новой струи -- чего-то выше, сильнѣе безусловнаго повиновенія, безусловной покорности: онѣ сложились въ постоянные, непрерывные вопли и исповѣди, возроставшіе моментами до мольбы о ниспосланіи страшнаго кризиса -- пробужденія дремлющаго духовнаго сознанія, прежней духовной чуткости. Лайонъ покажется быть можетъ очень простенькой, незатѣйливой личностью, съ жалкими, узенькими теоріями; но ни одна изъ нашихъ теорій не достаточно широка для того, чтобы обнять всѣ возможныя случайности, и въ концѣ человѣческой борьбы тяжкая кара ожидаетъ тѣхъ, кто изъ фаланги героевъ падаетъ въ толпу, ради которой герои бьются и умираютъ.

Пришелъ наконецъ день, когда Анета узнала тайну Лайона. У ребенка шли зубы; онъ похварывалъ и сдѣлался безпокойнымъ. Лайонъ, несмотря на сильную работу и на потребность отдохнуть въ часы досуга, взялъ ребенка отъ матери, немедленно по возвращеніи домой, и принялся ходить съ нимъ по комнатѣ, всячески успокоивая и развеселяя его. Болѣе сильныя руки, новыя ощущенія немедленно утолили боль, успокоили тревогу, и ребенокъ заснулъ у него на плечѣ. Но боясь, чтобы малѣйшее движеніе не разбудило его, онъ присѣлъ и продолжалъ держать его на рукахъ.

-- Вы хорошо умѣете няньчить, сказала Анета одобрительно. А прежде вы никогда не няньчили?

-- Нѣтъ, сказалъ Лайонъ. У меня не было ни братьевъ, ни сестеръ.

-- Отчего вы не женились? Анетѣ до сихъ поръ не приходило въ голову предложить ему этотъ вопросъ.

-- Оттого что я никого не любилъ до сихъ поръ. Я думалъ, что никогда не женюсь. Теперь мнѣ хочется жениться.

Анета посмотрѣла на него съ удивленіемъ. Она не сообразила сразу, что она была женщиной, на которой ему хотѣлось жениться; ее поразила только мысль о возможности такой большой перемѣны въ жизни Лайона. Дремоту ея точно освѣтила молнія.

-- Развѣ вы находите невозможнымъ, страннымъ, Анета, что мнѣ хочется жениться?

-- Я не ожидала -- сказала она въ недоумѣніи. Я не знала, что вы объ этомъ думаете.

-- Вы знаете, на комъ мнѣ хочется жениться?

-- Развѣ я ее знаю? спросила она и сильно покраснѣла.

-- На васъ, Анета,-- васъ я полюбилъ больше долга. Ради васъ я все бросилъ.

Лайонъ остановился: онъ чуть-было не поддался тому, что считалъ недостойнымъ,-- чуть было не сталъ упрекать, заявлять требованія.

-- Можете ли вы полюбить меня, Анета? хотите ли быть моей женою?

Анета затрепетала и казалась невыразимо несчастной.

-- Не говорите ни слова -- забудьте это, сказалъ Лайонъ, вставая и говоря громко и энергично. Нѣтъ, нѣтъ -- я ничего не хочу -- не требую.

Порывистое движеніе разбудило ребенка; онъ передалъ его Анетѣ и ушелъ.

На слѣдующее утро онъ ушелъ на работу чѣмъ свѣтъ, на послѣдующее опять. Они почти не говорили другъ съ другомъ. На третій день Лаойнъ захворалъ и остался дома. Онъ давно изнурилъ свое тѣло до послѣдней степени: мало спалъ, недостаточно ѣлъ, постоянно тревожился. Анетѣ, пришлось ходить за нимъ, такъ-какъ у нихъ не было прислуги, и это отчасти вывело ее изъ оцѣпенѣнія. Болѣзнь была серіозная, и докторъ, услышавъ разъ, какъ Лайонъ въ бреду разглагольствовалъ на библейскомъ языкѣ, посмотрѣлъ съ любопытствомъ на Анету и спросилъ, кѣмъ она приходится больному, женой или какою-нибудь родственницей.

-- Нѣтъ, не родственницей, сказала Анета, покачивая головой. Онъ былъ добръ ко мнѣ.

-- Давно ли вы съ нимъ живете?

-- Больше года.

-- Онъ былъ прежде проповѣдникомъ?

-- Да.

-- А когда онъ пересталъ быть проповѣдникомъ?

-- Скоро послѣ того, какъ онъ взялъ меня къ себѣ.

-- Это его ребенокъ?

-- Сэръ, сказала Анета, краснѣя отъ негодованія. Я вдова.

Докторъ, какъ ей показалось, посмотрѣлъ на нее странно, но больше не предлагалъ вопросовъ.

Больному стало наконецъ лучше, и онъ началъ ѣсть. Разъ, принимая изъ рукъ Анеты тарелку, онъ замѣтилъ, что она смотрѣла на него; онъ тоже поглядѣлъ на нее и былъ пораженъ новымъ выраженіемъ въ ея лицѣ, совершенно непохожимъ на пассивную кротость, характеризовавшую ее прежде. Она положила маленькую ручку на его руку, сдѣлавшуюся теперь прозрачной и тонкой, и сказала:

-- Какая я стала умная; я продала нѣкоторыя изъ вашихъ книгъ, чтобы достать денегъ -- докторъ научилъ меня гдѣ; я была въ лавкахъ, гдѣ продаютъ шляпы, чепчики и разные другіе наряды; я все это умѣю дѣлать и могу выработать много денегъ. А когда вы поправитесь и встанете, мы станемъ работать вмѣстѣ, и вы женитесь на мнѣ, не правда ли? La petite (ребенка никогда иначе не называли) будетъ называть васъ папа, и мы никогда не разстанемся.

Лайонъ вздрогнулъ. Эта болѣзнь -- а можетъ быть иное что -- вызвали огромную перемѣну въ Анетѣ. Черезъ двѣ недѣли послѣ этого дня они повѣнчались. Наканунѣ свадьбы онъ спросилъ у нея, не видитъ ли она препятствія въ своей религіи и согласится ли она окрестить la petite и воспитывать въ протестанскомъ духѣ. Она покачала головой и сказала очень просто:

-- Нѣтъ: во Франціи, и прежде, это остановило бы меня; по теперь все измѣнилось. Я впрочемъ никогда не думала много о религіи. J'aimais les fleurs, les bals, la musique et mon mari, qui était beau. Но все это прошло. Въ этой странѣ ничего нѣтъ похожаго на мою религію. Но и здѣсь есть Господь Богъ, потому что вы такъ добры; я предоставляю все вамъ.

Ясно было, что Анета видѣла въ настоящей своей жизни родъ смерти -- существованіе на далекомъ, невидимомъ островѣ, куда ее забросило кораблекрушеніе. Она была слишкомъ апатична, слишкомъ лѣнива умственно, слишкомъ мало заинтересована, для того чтобы ознакомиться со всѣми тайнами острова. Мимолетная энергія, болѣе живое, жизненное сознаніе и симпатія, проснувшаяся въ ней во время болѣзни Лайона, скоро перешли въ прежнюю апатію ко всему, исключая ребенка. Она чахла, какъ растеніе на чужой почвѣ, въ чуждой атмосферѣ, и три года остававшейся жизни были медленной и безболѣзненной смертью. Эти три года для Лайона были періодомъ такого самоуничтоженія, на какое рѣдко бываютъ способны мужчины. Странно! страсть къ этой женщинѣ, совратившей его съ истиннаго пути до того, что онъ нарушилъ самыя торжественныя клятвы,-- эта страсть къ существу, не способному понять ни одной его мысли, довела его до такого самоотверженія, самоуничиженія, какого онъ не знавалъ даже во время самаго разгара своей благочестивой, священнической карьеры. Теперь онъ былъ чуждъ всякой лести, всякаго внѣшняго поощренія; онъ сознавалъ свое паденіе, зналъ, что его міръ позабылъ о немъ, вычеркнулъ его имя изъ списка живыхъ. Единственнымъ утѣшеніемъ была любовь, неистощимое терпѣніе, напряженная внимательность къ проблескамъ чувства въ существѣ, которое теперь стало для него дороже всего на свѣтѣ.

Наступилъ день разлуки, и онъ остался съ маленькой Эсѳирью -- единственнымъ видимымъ слѣдомъ четырехлѣтняго перерыва въ его жизни. Черезъ годъ онъ возвратился къ прежней своей паствѣ и сталъ жить еще экономнѣе прежняго, для того чтобы дать Эсѳири образованіе, которымъ она могла бы добыть себѣ кусокъ хлѣба, въ случаѣ его смерти. Французскій языкъ давался ей особенно легко, и это побудило его отправить ее во французскій пансіонъ, зная, что иностранный языкъ будетъ огромнымъ подспорьемъ въ учительской карьерѣ. Школа была протестантская, а французскій протестантизмъ пользуется громкой славой оппозиціи прелатству. Эсѳирь была обезпечена отъ католическихъ предразсудковъ; но она, какъ мы видѣли, вынесла изъ школы огромный запасъ некатолическаго тщеславія.

Репутація Лайона, какъ проповѣдника и набожнаго пастыря, воскресла; только конгрегація была несовсѣмъ довольна очевиднымъ послабленіемъ, сказывавшимся въ его воззрѣніяхъ на вопросъ спасенія. Онъ замѣтилъ это и рѣшился принять приглашеніе менѣе значительной церкви Мальтусова подворья, въ Треби Магна.

Такова была исторія Руфуса Лайона, въ то время неизвѣстная вполнѣ никому, кромѣ его самаго. Намъ теперь можетъ быть понятна снисходительность его по многимъ вопросамъ. Въ глубинѣ души онъ думалъ неотступно:

"Хоть умерла она -- дайте мнѣ думать, что она жива,

И поддерживать этимъ душу, умирающую по ней".

ГЛАВА VII.

Извѣстіе о томъ, что богатый наслѣдникъ Тренсомовъ уже возвратился домой въ гГрсби, дошло еще до кой-кого кому было больше причинъ интересоваться имъ, чѣмъ преподобному Руфусу Лайону. Благодаря этому, въ три часа, дня два спустя, въ ворота Тренсомъ-Корта въѣхала карета парой съ лакеемъ и кучеромъ въ темно-коричневой ливреѣ съ пунцовой опушкой. Въ каретѣ сидѣлъ плотный, здоровый старикъ лѣтъ шестидесяти, съ очень добродушнымъ лицомъ, сложивъ руки на сучковатую палку, стоявшую между колѣнъ, и голубоглазая, полная, красивая дама среднихъ лѣтъ -- ворохъ атласа, кружевъ и изящныхъ кисейныхъ вышивокъ. Въ наружности ихъ не было ничего особенно изящнаго или величественнаго, но большинству требіанцевъ они казались единственными въ своемъ родѣ. Еслибъ вы посмотрѣли на нихъ съ козелъ, сидя рядомъ съ Самсономъ, онъ непремѣнно сказалъ бы, приподнявъ шляпу, "сэръ Максимъ и его леди!" считая лишнимъ прибавлять фамилію.

-- Она, конечно, встрѣтитъ насъ очень холодно и надменно, говорила леди Дебарри, Она такъ долго была въ загонѣ.

-- Да, бѣдняжка! сказалъ сэръ Максимъ. А какъ она была хороша въ молодости. Я помню ее на первомъ балу; мы всѣ были готовы драться изъ-за чести протанцовать съ ней. Я всегда любилъ ее съ тѣхъ поръ -- я никогда не вѣрилъ скандальнымъ слухамъ о ней.

-- Если мы сойдемся съ ней и будемъ видаться часто, сказала леди Дебарри, я васъ попрошу воздерживаться отъ подобныхъ намековъ, сэръ Максимъ. Я не желаю, чтобы Селина и Герріетъ слышали такія вещи.

-- Да я, милая моя, узналъ объ этомъ скандалѣ только черезъ васъ и забылъ бы о немъ давно, еслибъ вы сами не напоминали мнѣ время отъ времени, возразилъ баронетъ, улыбаясь и открывая табакерку.

-- Такіе неожиданные повороты фортуны иногда бываютъ очень опасны для натуръ впечатлительныхъ, сказала леди Дебарри, не обращая вниманія на эпиграмму мужа. Бѣдная леди Алиса Нетуретъ занемогла серіозной болѣзнью сердца вслѣдствіе неожиданнаго наплыва счастья -- у нея умеръ дядя, помните. М-ссъ Тренсомъ слѣдовало бы съѣздить въ городъ и посовѣтоваться съ докторомъ. Я впередъ знаю, что онъ пропишетъ ей дигиталисъ: я очень часто угадываю рецепты. Но она всегда имѣла слабость воображать, что она знаетъ медицину лучше другихъ.

-- Да она женщина здоровая: посмотрите, какъ она стройна; она ѣздитъ на лошади, какъ двадцатилѣтняя дѣвушка.

-- Она такъ худа, что на нее смотрѣть страшно.

-- Ба! она статна и подвижна; женщинъ вѣдь не съ пуда продаютъ.

-- Сдѣлайте милость, не употребляйте такихъ выраженій.

Сэръ Максимъ засмѣялся и показалъ крѣпкіе бѣлые зубы, что къ нему чрезвычайно шло. Карета остановилась, и они скоро вошли въ комнату, гдѣ сидѣла м-ссъ Тренсомъ за рукодѣльемъ. М-ссъ Тренсомъ непрмѣнно всякій день занималась шитьемъ по канвѣ; умиротворяющее воспроизведеніе стежковъ, ненужныхъ ни для нея, ни для кого другаго, было тогда рессурсомъ многихъ несчастныхъ и порядочныхъ женщинъ.

Она выслушала радушное привѣтствіе гостей съ безукоризненнымъ достоинствомъ, съ полнымъ самообладаніемъ, только сдѣлалась блѣднѣе обыкновеннаго, а руки совсѣмъ похолодѣли. Дебарри еще ничего не знали о политическихъ воззрѣніяхъ Гарольда.

-- Ну-съ, вашъ юноша прилетѣлъ какъ-разъ во время, сказалъ сэръ Максимъ. Если онъ только за себя постоитъ, его можно будетъ запречь вмѣстѣ съ Филиппомъ и они вывезутъ торіевъ.

-- Чисто Промыслъ Божій возвращеніе его именно теперь, сказала леди Дебарри. Мнѣ все думалось, что ужъ навѣрное что-нибудь устранитъ отъ Филиппа необходимость становиться на одну доску съ Петромъ Гарстиномъ.

-- Я называю друга моего Гарольда юношей, сказалъ сэръ Максимъ, потому что помню его еще тогда, какъ только былъ снятъ портретъ.

-- Съ тѣхъ поръ прошло много времени, сказала м-ссъ Тренсомъ. Сынъ мой очень измѣнился.

Въ эту минуту въ сосѣдней библіотекѣ послышались шумные голоса. М-ссъ Тренсомъ дѣлала видъ, что не замѣчаетъ этого шума, но блѣдное лицо ея немного покраснѣло.

-- Да, да, по наружности конечно. Но онъ былъ славный малый -- я всегда любилъ его. И еслибъ кто-нибудь спросилъ меня, чего бы я желалъ для блага графства, я не могъ бы придумать ничего лучше, какъ имѣть молодаго Тренсома сосѣдомъ. Тренсомы и Дебарри всегда стояли рядомъ за правое дѣло въ былое доброе время. Конечно онъ и теперь постоитъ за себя -- онъ вѣроятно высказывался вамъ?

Необходимость отвѣта на этотъ затруднительный вопросъ устранилъ усилившійся шумъ въ библіотекѣ, и вдругъ изъ-за драпировки показался старикъ Тренсомъ съ веревкою на шеѣ, разыгрывая роль очень жалкой клячи для маленькаго черномазаго мальчугана лѣтъ трехъ, который подгонялъ его впередъ громкими криками и повременамъ ударялъ палкой, съ трудомъ приподнимая ее маленькой ручкой. Въ дверяхъ старикъ остановился и посмотрѣлъ на гостей съ неопредѣленной, кроткой улыбкой. Баронетъ пошелъ къ нему навстрѣчу. Немвродъ обнюхалъ колѣни своего стараго господина, чтобы удостовѣриться, что онъ не ушибся, а маленькій мальчикъ, замѣтивъ нѣчто новое и болѣе любопытное, бросивъ веревку и вытаращилъ большіе черные глаза на леди Дебарри.

-- Боже мой, что за прелестный ребенокъ, м-ссъ Тренсомъ! Неужели -- неужели это вашъ внукъ?

-- Да, это сынъ моего сына.

-- Скажите пожалуйста! сказала леди Дебарри въ искреннемъ удивленіи,-- а мы ничего не слыхали о его женитьбѣ. Сталобыть онъ привезъ вамъ и невѣстку?

-- Нѣтъ, сказала м-ссъ Тренсомъ холодно, она умерла.

-- О -- о -- о! сказала леди Дебарри тономъ, въ которомъ очень забавно смѣшивалось сожалѣніе, удовольствіе и недоумѣніе. Какъ странно, то-есть, что мы ничего не слыхали о женитьбѣ м-ра Гарольда, но какой прелестный мальчикъ: поди ко мнѣ, херувимъ!

Черные глаза продолжали неотводно смотрѣть въ лицо леди Дебарри, и ея любезное приглашеніе осталось втунѣ. Наконецъ, выставивъ голову впередъ и надувъ губки, херувимъ съ очевиднымъ намѣреніемъ издалъ звукъ: На -- у -- у -- умъ, повторивъ ихъ нѣсколько разъ: очевидно въ этомъ высказалось его мнѣніе о леди Дебарри, но никто ничего не понялъ. Потомъ онъ отвернулся и принялся дергать и щипать старую собачонку, которая не замедлила его тяпнуть.

-- Полно, полно, Гарри; оставь Пуфа; онъ тебя укуситъ, сказала м-ссъ Тренсомъ, наклоняясь, чтобы выручить свою старую любимицу.

Гарри, въ отвѣтъ на ея слова, впился зубами въ ея руку и стиснулъ ихъ изъ всей силы. Къ счастью, рукавъ защитилъ отчасти руку, но все-таки боль заставила м-ссъ Тренсомъ вскрикнуть. Сэръ Максимъ вытолкалъ маленькаго негодяя за дверь библіотеки и заперъ ее.

-- Вамъ должно быть больно, сказала леди Дебарри съ искреннимъ участіемъ. Какой дикарь! Пожалуйста обратите вниманіе на свою руку, милая моя,-- совѣтую вамъ сдѣлать припарку, сейчасъ же,-- не стѣсняйтесь нами.

-- Благодарю насъ, это пустяки, сказала м-ссъ Тренсомъ, кусая губы и стараясь улыбнуться; и такъ пройдетъ. Удовольствіе быть бабушкой, какъ видите. Мальчикъ не взлюбилъ меня; но для м-ра Тренсома онъ началъ совершенно новую жизнь; они цѣлые дни играютъ вмѣстѣ.

-- Я все еще никакъ не могу освоиться съ мыслью о Гарольдѣ женатомъ, о Гарольдѣ-отцѣ. У меня въ памяти онъ сохранился цвѣтущимъ юношей, и я воображала его холостымъ.

-- Какой же я старикъ послѣ этого! А на комъ же онъ женатъ? Надѣюсь, что мы скоро будемъ имѣть удовольствіе видѣть м-ссъ Гарольдъ Тренсомъ?

Сэръ Максимъ такъ сосредоточилъ вниманіе на старикѣ Тренсомѣ, что не слышалъ предварительнаго разговора объ этомъ.

-- Ея больше нѣтъ въ живыхъ, вставила поспѣшно леди Дебарри; но теперь, любезный мой сэръ Максимъ, намъ нужно предоставиль м-ссъ Тренсомъ позаботиться о своей рукѣ. Я увѣрена, что ей больно. Не говорите, милая моя,-- мы скоро опять съ вами увидимся -- вы пріѣдете съ Гарольдомъ обѣдать къ намъ въ четвергъ -- скажите да, только да. Сэръ Максимъ желаетъ видѣть его; и Филиппъ тоже.

-- Да, да, сказалъ сэръ Максимъ, ему слѣдуетъ поскорѣй познакомиться съ Филиппомъ. Скажите ему, что Филиппъ славный малый -- одинъ изъ лучшихъ учениковъ Оксфорда. И вашъ сынъ долженъ непремѣнно баллотироваться вмѣстѣ съ нимъ на Ломшайръ. Вѣдь вы говорили, что онъ намѣренъ принять участіе въ выборахъ?

-- Я напишу и дамъ вамъ знать. Если Гарольдъ свободенъ въ четвергъ, онъ конечно будетъ очень радъ, сказала м-ссъ Тренсомъ, избѣгая вопроса.

-- Если не въ четвергъ, то на слѣдующій день -- въ первый свободный день.

Гости уѣхали, и м-ссъ Тренсомъ была даже рада дикой выходкѣ внука, избавившей ее отъ дальнѣйшихъ распросовъ насчетъ Гарольдовыхъ политическихъ воззрѣній.-- Больше они никогда ко мнѣ не пріѣдутъ, сказала она себѣ, когда дверь за ними затворилась, и позвонила. Деннеръ.

-- Она бѣдняжка несчастлива, сэръ Максимъ, сказала леди Дебарри по дорогѣ домой. Что-нибудь есть въ сынѣ, что ей не по-сердцу. Или у него характеръ непріятный, или она обидѣлась, что онъ скрылъ отъ нея женитьбу, или она имѣетъ основаніе стыдиться этого брака. Вѣдь ему теперь покрайней мѣрѣ тридцать четыре года. Проживъ такъ долго на Востокѣ, онъ можетъ быть сдѣлался человѣкомъ очень непріятнымъ, а этотъ дикій мальчуганъ вовсе непохожъ на ребенка порядочной женщины.

-- Ба! милая, сказалъ сэръ Максимъ, женщины вѣчно обращаютъ вниманіе на такія мелочи. Въ настоящемъ положеніи края мы обязаны обращать исключительное вниманіе на общественное положеніе человѣка и на его политическія воззрѣнія. Филиппъ и братъ мой смотрятъ на дѣло именно такъ, а ужъ кому и знать дѣло, какъ не имъ двумъ. Мы должны смотрѣть на всякаго члена нашей партіи, какъ на общественное орудіе, и употреблять его соотвѣтственно. Тренсомы всегда были представителями торіевъ, хотя въ послѣдніе годы ихъ вліяніе равнялось нулю. Возвращеніе этого молодого человѣка съ огромнымъ состояніемъ придастъ семьѣ новое значеніе и вѣсъ. Это чистая прибыль для графства; они съ Филиппомъ тотчасъ же перетянутъ на правую сторону,-- разумѣется ему необходимы указанія, такъ-какъ онъ давно не былъ въ этомъ краю. Намъ нужно только узнать, тори онъ или нѣтъ, намѣренъ ли онъ отстаивать интересы своего сословія или не намѣренъ. И я васъ прошу серіозно, милая моя, отбросить всѣ эти пустяки и стараться, какъ подобаетъ женщинѣ умной, быть центромъ людей праваго дѣла.

Тутъ сэръ Максимъ громко кашлянулъ, вынулъ табакерку и постучалъ объ нее пальцемъ. Онъ высказалъ длинный. серіозный спичъ -- упражненіе, которому онъ предавался только въ самыхъ важныхъ случаяхъ, только въ вопросахъ совѣсти. И э тотъ очеркъ обязанностей тори былъ для него вопросомъ совѣсти, хотя Дуффильская газета обличала сэра Дебарри въ содѣйствіи торіямъ только изъ эгоизма и отъ безнравственной праздности, завѣряя публику въ томъ, что истинные друзья свободы и праваго дѣла не замедлятъ взять верхъ надо всѣмъ этимъ политическимъ сбродомъ.

-- Надѣюсь, сэръ Максимъ, что вы не нашли ничего предосудительнаго въ моемъ обращеніи съ м-ссъ Тренсомъ?

-- Нѣтъ, нѣтъ, моя милая. Я сказалъ это только такъ, на всякій случай. Что намъ за дѣло до того, что было въ Смирнѣ, или что Тренсомъ привыкъ сидѣть по-турецки. Можно закрыть глаза на такіе пустяки ради общественныхъ интересовъ, потому что иначе я рѣшительно не знаю, что съ нами будетъ,-- одному правительству низачто не справиться.... Въ этомъ вся философія и весь здравый смыслъ этого дѣла... Сэръ Максимъ опять кашлянулъ и опять постучалъ о табакерку, думая, что еслибъ онъ не былъ такимъ лѣнтяемъ, онъ постоялъ бы за себя не хуже Филиппа.

Но тутъ карета, миновала хорошо одѣтаго господина, который поклонился сэру Максиму и остановилъ кучера.

-- Извините меня, сэръ Максимъ, сказалъ этотъ господинъ, стоя у дверецъ съ непокрытой головой; но я только-что узналъ очень интересную новость въ Треби и думалъ, что и вамъ захочется услышать ее поскорѣй.

-- Въ чемъ же дѣло? Вѣроятно что-нибудь насчетъ Гарстена, или Клемента? сказалъ сэръ Максимъ.

-- Нѣтъ; гораздо хуже. Новый кандидатъ изъ радикаловъ. Я случайно досталъ это въ типографіи отъ наборщика, сказалъ онъ, вынимая оттискъ объявленія изъ кармана. Объявленія отпечатаны, но еще не пущены въ ходъ.

-- Радикалъ, сказалъ сэръ Максимъ, и голосъ его звучалъ презрѣніемъ и недовѣріемъ. Онъ взялъ сложенный билль.-- Откуда взялся еще такой дуралей?-- Онъ непремѣнно провалится.

-- Гарольдъ Тренсомъ] гаркнулъ сэръ Максимъ, прочитавъ имя, выставленное въ объявленіи трехвершковыми буквами.-- Я не вѣрю этому -- это обманъ -- это пасквиль: какъ -- какъ -- да мы сейчасъ были у него въ домѣі Что же вы еще знаете? Говорите, сэръ, говорите; не растягивайте словъ, какъ мазурикъ-шарлатанъ, которому нужно заставить народъ ротозѣйничать.

-- Сэръ Максимъ, пожалуйста воздержитесь, сказала леди.

-- Кажется, что въ этомъ не можетъ быть никакого сомнѣнія, сказалъ Христіанъ.-- Доставъ билль, я встрѣтилъ клерка Лабропа, и онъ мнѣ разсказалъ всю исторію со словъ клерка Джермина. Трактиръ биткомъ набитъ, народомъ: тамъ комитетъ. Говорятъ, что Джерминъ катитъ какъ машина на всѣхъ парахъ, какъ всегда когда онъ сильно заинтересована! въ дѣлѣ, потому что иначе онъ невыносимо тянетъ.

-- Джерминъ? Ахъ, будь проклята эта двуликая бестія! Прикажите Митчемо ѣхать. Нечего здѣсь стоять да растабарывать, садитесь на козла. Дома по говоримъ еще.

-- Вотъ видите, сэръ Максимъ, я была права, сказала жена баронета,-- я предчувствовала, что онъ окажется непріятной личностью.

-- Какой вздоръ! Если вы предчувствовали такъ зачѣмъ же вы допустили, чтобы мы ѣхали сюда дурачиться?

-- Развѣ вы бы меня послушались? Но, разумѣется, онъ не будетъ у насъ обѣдать.

-- Обѣдать?Конечно нѣтъ. Я теперь вижу, что это за птица. Онъ сдѣлался настоящей скотиной, поживъ между магометанами,-- въ немъ не осталось ни религіи, ни нравственности. Онъ понятія не имѣетъ объ англійской политикѣ. Онъ теперь сунется носомъ, куда не слѣдуетъ; ему носъ оторвутъ, и все-таки онъ ничего не узнаетъ, только деньги напрасно потратитъ.

-- Онъ должно быть очень непріятный, тяжелый человѣкъ, сказала леди Дебарри. Теперь понятно, отчего мать его была такъ смущена. Невесело ей, должно быть, бѣдняжкѣ.

-- Чертъ знаетъ, какъ досадно, что мы не встрѣтили Христіана, ѣдучи туда! Но лучше теперь, чѣмъ позже. Христіанъ чрезвычайно ловкій, полезный малый; мнѣ очень хотѣлось бы, чтобы Филь взялъ моего человѣка и отдалъ мнѣ Христіана. Я бы сдѣлалъ его дворецкимъ; онъ навѣрное сократилъ бы расходъ.

Можетъ быть сэръ Максимъ не сталъ бы такъ горячо стоять за экономическія добродѣтели м-ра Христіана, еслибъ онъ увидѣлъ этого джентльмена въ тотъ же вечеръ въ кругу другихъ почетныхъ служителей дома -- обычныхъ посѣтителей комнаты дворецкаго. Но люди круга сэра Максима подобны тѣмъ допотопнымъ животнымъ, которымъ строй вещей осудилъ волочить такой громадный грузъ собственнаго своего тѣла, что они не могутъ обозрѣть его, и никогда въ глаза не видывали своихъ хвостовъ: паразитамъ ихъ это конечно съ руки, и они сплошь и рядомъ какъ сыръ въ маслѣ катаются, тогда какъ высокороднымъ крокодиламъ, на которыхъ они обитаютъ,-- весьма не по себѣ.

Малыя Треби, отъ главной гостиной до дворницкой, походила размѣрами на деревню средней величины, и ужъ навѣрное въ ней каждый вечеръ зажигалось болѣе свѣчей, выпивалось болѣе эля и вина и раздавалось больше смѣха, чѣмъ даже во многихъ большихъ деревняхъ. Въ комнатѣ у дворецкаго шла шумная попойка, а къ комнатѣ управляющаго играли въ вистъ и волочились; въ людской происходило то же самое, только въ болѣе скромныхъ размѣрахъ; на половинѣ кухарки, которая важничала гораздо больше самой леди и любила обвѣшивать свою засаленную персону огромнымъ количествомъ золота и другихъ драгоцѣнностей,-- давались изысканные олимпійскіе пиры; на конюшнѣ шла большая игра, и кучеръ, можетъ быть самый невинный членъ многолюднаго состава дома, пилъ горькую чашу въ величественномъ уединеніи сѣдельнаго чулана. И все это потому, что сэръ Максимъ, какъ говорили, былъ джентльменомъ какъ быть должно, не унижался до мелочныхъ расчетовъ, чествовалъ главныхъ слугъ своихъ джентльменами, когда встрѣчалъ ихъ въ паркѣ, и только покряхтывалъ, просматривая въ концѣ мѣсяца счеты, готовый вынести всевозможныя личныя непріятности и неудобства, только чтобы не измѣнить стародавнему обиходу, поддержать исконное, наслѣдственное учрежденіе и достойно выполнить свою обязанность въ этой жизни -- обязанность длиннохвостаго крокодила -- къ которой Провидѣнію*угодно было призвать его.

Фокусомъ блеска въ Треби Миноръ въ этотъ вечеръ была не столовая, гдѣ сэръ Максимъ толковалъ за стаканомъ портера съ братомъ своимъ достопочтеннымъ Августомъ о неожиданномъ переходѣ одного изъ древнѣйшихъ именъ графства въ непріятельскій лагерь,-- и не гостиная, гдѣ миссъ Дебарри и миссъ Селина, одинаково изящныя но туалету и манерамъ,-- томились надъ огромнымъ томомъ Саусея. Нѣтъ; центромъ живой болтовни и веселаго смѣха была комната дворецкаго, гдѣ Скальзъ, дворецкій и главный буфетчикъ, господинъ, очень заботившійся о своихъ сапогахъ, галстукахъ, бакенбардахъ и другихъ аттрибутахъ джентльмена, подчивалъ водкой, коньякомъ и сигарами товарищей и гостей, которые, какъ истые Бритты, не стѣснялись въ различныхъ предположеніяхъ о вѣроятномъ возвышеніи Гарольда Тренсома, успѣвшаго уже пріобрѣсти громкую славу во всемъ околоткѣ.

Главную роль въ этомъ обществѣ игралъ, безъ сомнѣнія, Христіанъ, хотя онъ сравнительно говорилъ весьма немного; но онъ занималъ два стула, съ граціей вскинувъ правую ногу на сидѣнье другаго стула; онъ держалъ сигару и щеголялъ великолѣпнымъ перстнемъ съ такой изящной небрежностью, волосы его были зачесаны съ такимъ вкусомъ, что опытный глазъ сразу увидѣлъ бы, что наряду съ нимъ, самъ великій Скальзъ оказывался личностью второстепенной.

-- Отчего, сказалъ Краудеръ, старый почтенный фермеръ, съ значительной арендной недоимкой, часто заходившій въ комнату дворецкаго потолковать о текущихъ дѣлахъ,-- отчего люди такъ скоро наживаются на Востокѣ -- это право удивительно! Очень можетъ быть, продолжалъ онъ, нерѣшительно поглядывая на Скальза, что у этого Тренсома капиталецъ тысячъ во сто.

-- Сто тысячъ, милый мой! Да сто тысячъ плевое дѣло, сказалъ Скальзъ съ презрѣніемъ, весьма прискорбно отозвавшимся на скромномъ фермерѣ.

-- Ну, сказалъ Краудеръ, испытывая невыразимое мученіе подъ упорно-презрительнымъ взглядомъ всевѣдущаго, дворецкаго,-- можетъ быть и того нѣтъ.

-- И того нѣтъ! Да говорятъ вамъ, что сто тысячъ фунтовъ сущіе пустяки.

-- Ну, нѣтъ, кажется это -- сумма значительная, сказалъ Краудеръ нерѣшительно.

Тутъ всѣ расхохотались. Всѣ присутствующіе были гораздо просвѣщеннѣе и опытнѣе Краудера.

-- Полно вамъ морочить людей, Скальзъ, вступился Христіанъ. Лучше позвоните и прикажите подать лимоновъ. Мы сдѣлаемъ пуншъ. Тогда у насъ все сдѣлаете, я понятнѣе, прибавилъ онъ, вставая и хлопнувъ мимоходомъ Скальза по плечу.

-- Я хотѣлъ сказать вамъ, Краудеръ, вотъ что.-- Тутъ. Скальзъ поправилъ галстукъ, обдернулъ жилетъ самымъ джентльменскимъ манеромъ и прихлебнулъ изъ стакана. Онъ любилъ такимъ образомъ давать слушателямъ своимъ время поразмыслить.

-- Ну, говорите толкомъ: я не прочь, чтобъ меня поучили, заявилъ благоразумный Краудеръ.

-- Я хотѣлъ только сказать, что въ крупной торговлѣ капиталъ можетъ обернуться почти также легко и скоро, какъ ловкій человѣкъ. Ужъ я знаю кой-что насчетъ этого, неправда ли, Брентъ?

-- Ужъ конечно знаете,-- кому и знать какъ не вамъ, сказалъ садовникъ, къ которому относилось обращеніе.

-- И не потому, чтобы у меня были какія-нибудь сдѣлки съ коммерческими домами. У меня такая душа, что я ищу кой-чего другаго, помимо барышей. Но я не могу сказать, чтобы мнѣ не доводилось имѣть сношеній кой съ кѣмъ, кто былъ далеко не такъ чисть на руку, какъ я; и зная все это до тонкости, я нисколько не удивился бы, еслибъ мнѣ сказали, что у Тренсома пятьсотъ тысячъ.

-- А какъ, сказалъ Краудеръ, ухватясь за возможность сойдти со скользкой почвы,-- какъ Тренсомамъ кстати деньги! Ужъ были же они бѣдны за послѣдніе годы! Братъ мой у нихъ держитъ ферму,-- такъ я кое-что знаю объ этомъ.

-- У нихъ нѣтъ даже вовсе никакого устройства, сказалъ Скальзъ презрительно.-- Даже огороды заброшены. И кажется все по милости старшаго сына. Все въ карты спустилъ. Человѣкъ, всегда жившій въ первостатейныхъ домахъ, можетъ знать кое-что насчетъ этаго.

-- Да вѣдь не игра ихъ сгубила, сказалъ Краудеръ, самодовольно улыбаясь и чувствуя, что наступилъ его чередъ щегольнуть знаніемъ.-- Гдѣ вамъ, новичкамъ, знать, что здѣсь творилось лѣтъ двадцать или тридцать назадъ. Мнѣ самому пятый десятокъ, а отецъ мой жилъ при отцѣ сэра Максима. Желалъ бы я знать, есть ли кто другой на свѣтѣ, хоть бы примѣрно изъ Лондона пріѣхавшій, кто бы могъ поразсказать мнѣ объ этомъ краѣ больше того, что я знаю.

-- Такъ что же, если не игра? спросилъ Скальзъ не безъ нетерпѣнія. Я и не хвастаю, что знаю.

-- Судъ -- судъ -- вотъ что ихъ доканало.

-- Да, да; и, кажется, мы всѣ знаемъ, какой именно судъ, сказалъ торопыга Скальзъ.

-- Послѣдняя тяжба надѣлала всего больше шума, сколько мнѣ извѣстно, продолжалъ Краудеръ; но судили-то ее не здѣсь. Говорятъ, что дѣло шло о фальшивой присягѣ. Какой-то молодой человѣкъ выдавалъ себя за настоящаго наслѣдника... позвольте -- не припомню хорошенько имени... двойное кажется. Онъ клялся, что онъ такой-то, а они клялись, что онъ совсѣмъ другой. Дѣло въ томъ, что адвокатъ Джерминъ выигралъ процессъ,-- говорятъ, что онъ съумѣлъ бы провести и вывести самаго дьявола,-- и молодаго человѣка спустили по холодку за негодностью. Постойте -- вспомнилъ -- его звали Скаддонъ -- Генри Скаддонъ.

Тутъ у Христіана выскользнулъ изъ рукъ лимонъ и шлепнулся въ пуншевую чашу съ плескомъ, обрызгавъ лица компаніи нектаромъ.

-- Ахъ, какой же я увалень! вскрикнулъ онъ, повидимому въ совершенномъ отчаяніи отъ неожиданной неловкости.-- Продолжайте же разсказъ, Краудеръ,-- что же сталось съ этимъ негоднымъ Генри Скаддономъ?

-- Да разеказывать-то больше нечего, сказалъ Краудеръ.-- Его съ тѣхъ поръ не видѣли. Потолковали, какъ водится, помыли косточки и ему и кой-кому другому,-- а я сидѣлъ да слушалъ; покойникъ отецъ только бывало головой трясетъ; и всегда, какъ только зайдетъ рѣчь о м-ссъ Тренсомъ, онъ потряхивалъ головой и говаривалъ, что она прежде была пребѣдовая. Но, Господи, то было еще до Ватерлооской битвы, а я разсказывать не мастеръ; по-моему, всѣ эти розсказни ни къ чему путному не ведутъ; -- вотъ еслибъ кто-нибудь сказалъ мнѣ средство отъ овечьихъ шелудей, я бы отъ души поблагодарилъ.

Тутъ Краудеръ погрузился снова въ куренье, немного озадаченный тѣмъ, что сообщенное имъ свѣдѣніе оказалось въ сущности весьма неопредѣленнымъ и незначительнымъ.

-- Ну ладно, что было, то прошло; мало ли есть тайнъ и въ хорошихъ фамиліяхъ, сказалъ Скальзъ; молодой Тренсомъ привезъ съ собой богатство, приведетъ здѣсь все въ порядокъ, и все-то у нихъ было бы опять прилично, какъ слѣдуетъ, по-джентльменски, еслибъ онъ не рехнудся на этомъ проклятомъ радикализмѣ. Теперь онъ все одно что отпѣтый. Я слышалъ, какъ сэръ Максимъ говорилъ за обѣдомъ, что его отлучатъ; а надѣюсь, что это слово довольно сильное.

-- Что же это такое значитъ, Скальзъ? сказалъ Христіанъ, любившій помучить.

-- Да, что жъ бы это такое значило? повторилъ Краудеръ, очень довольный тѣмъ, что нашлось что-нибудь темное даже для Христіана.

-- Это.... это судейскій терминъ.... и значитъ, что радикалъ не джентльменъ.

-- Можетъ быть отчасти оттого, что онъ такъ скоро нажился въ чужихъ краяхъ, рискнулъ Краудеръ.-- Немудрено, что онъ сталъ противъ отечества и своего края,-- что вы на это скажете, Сиркомъ?

Сиркомъ былъ богатымъ мельникомъ, велъ значительные торговые обороты съ господскимъ домомъ и ублаготворялъ Скальза очень крупной скидкой съ годовыхъ счетовъ. Онъ былъ очень почтеннымъ торговцемъ, но только въ этомъ и въ нѣкоторыхъ другихъ отношеніяхъ безусловно подчинялся мѣстнымъ обычаямъ; потому что, говаривалъ онъ, въ важныхъ, богатыхъ домахъ должны быть важные и богатые дворецкіе. Онъ отвѣчалъ другу своему Краудеру нравоучительнымъ тономъ:

-- Ничего не скажу. Прежде чѣмъ везти слова на базаръ, слѣдуетъ посмотрѣть на нихъ попристальнѣе и рѣшить, стоятъ ли они того. Вѣдь земля одно, а торговля другое,-- а у меня дѣла и съ тѣмъ и съ другимъ. Я плыву по теченію.

-- Ай да Сиркомъ! вѣдь это одно изъ правилъ радикаловъ, сказалъ Христіанъ, знавшій, что послѣдняя сентенція Сиркома была его любимой формулой.-- Совѣтую вамъ никогда не говорить такихъ вещей: это можетъ повредить качеству вашей муки.

-- Одно изъ правилъ радикаловъ! повторилъ Сиркомъ въ сердцахъ. Желалъ бы я знать, чѣмъ вы можете это доказать. Я это слыхалъ еще отъ дѣда своего.

-- Если угодно, сію минуту докажу, сказалъ проворный Христіанъ. Реформа вызвана желаніемъ большинства, то-есть черни, какъ вамъ не безъизвѣстно; а все благоразумное, рсе порядочное населеніе края, составляющее меньшинство, боится черезъ-чуръ поспѣшнаго хода реформы. Такимъ образомъ теченіе тянетъ на сторону реформы и радикализма; и если вы, Сиркомъ, плывете по теченію, вы реформистъ и радикалъ^ мука ваша никуда не годится, и Скальзъ ее забракуетъ.

Всѣ расхохотались. Шпилька Скадьзу очень понравилась всѣмъ, кромѣ мельника и дворецкаго. Дворецкій обдернулъ жилетъ, тяжело вздохнулъ и тревожно обвелъ всѣхъ глазами. Остроты Христіана вообще казались ему очень глупыми и пошлыми.

-- Какой вы однако зубастый, Христіанъ, сказалъ садовникъ. Вы ей-ей ни передъ кѣмъ не остановитесь.

-- Такой комплиментъ можно бы сдѣлать и старому Нику {Простонародное названіе черта въ Англіи.}, ужъ если на то пошло, сказалъ Сиркомъ, все еще но оправившійся отъ смущенія.

-- Да, да, сказалъ Скальзъ; я самъ не дуракъ, и могъ бы Отпарировать хоть какой ударъ, еслибъ захотѣлъ, но я не хочу, чтобъ про меня говорили, что я ни передъ чѣмъ не остановлюсь, У меня тоже есть свои правила.

-- Это мы всѣ знаемъ, сказалъ Христіанъ, разливая пуншъ. Что было бы съ правдой безъ Скальза!

Смѣхъ на этотъ разъ не былъ такимъ единодушнымъ. Выходка Христіана показалась немножко сатанинской.

-- Шутка шуткѣ рознь, господа, да вѣдь наконецъ и шуткѣ есть предѣлъ, сказалъ дворецкій, окончательно выходя изъ себя; -- ужъ кажется довольно пошутили моимъ именемъ, но ужъ если зашла рѣчь объ именахъ, то я съ своей стороны тоже могу разсказать кой о комъ, кто теперь называютъ себя христіанами, а прежде были совсѣмъ другими.

-- Полноте, ужъ это переходитъ за предѣлы шутки, сказалъ фельдшеръ, тоже одинъ изъ постоянныхъ посѣтителей господскаго дома.-- Бросьте, Скальзъ!

-- Да, ужъ это въ самомъ дѣлѣ перешло за предѣлы шутки. Я не арлекинъ, чтобы вертѣться все только на однихъ шуткахъ. Предоставляю это другимъ христіанамъ, которые ни передъ чѣмъ не останавливаются, прошли черезъ огонь и воду и мѣдныя трубы, пришли не-вѣсть откуда и стараются втереться въ довѣріе господъ къ ущербу своей братіи.

Въ гнѣвной рѣчи Скальза было что-то недосказанное -- какое-то главное звено, извѣстное только ему одному, какъ бываетъ часто въ запальчивыхъ, личныхъ стычкахъ. Все общество было въ какомъ-то возбужденномъ состояніи. Всѣ ждали чего-то, что стоило узнать, на что стоило посмотрѣть. При общемъ упадкѣ всѣхъ другихъ британскихъ спортовъ, ссора между джентльменами считалась весьма интереснымъ, затрогивающимъ зрѣлищемъ, и хотя никто не рѣшился бы открыто возстать противъ Скальза, но никто не сталъ бы и жалѣть, еслибъ ему пришлось потерпѣть пораженіе. Но Христіанъ былъ невозмутимъ. Онъ вынулъ платокъ и обтеръ себѣ бережно губы. Послѣ недолгаго молчанія, онъ заговорилъ совершенно спокойно:

-- Я вовсе не хочу ссориться съ вами, Скальзъ.-- Такіе разговоры не могутъ быть полезны никому изъ насъ. У васъ вотъ бросается кровь въ лицо -- а вы склонны къ апоплексіи. И вѣдь это сверхъ того крайне непріятно въ обществѣ. Вы лучше разскажите какую-нибудь побасенку обо мнѣ у меня за спиною -- это и васъ не такъ взволнуетъ, и мнѣ причинитъ больше вреда. Предоставляю васъ этому удовольствію; а я пойду поиграю въ вистъ съ дамами.

Когда дверь затворилась за Христіаномъ, Скальзъ долго не могъ выговорить ни слова отъ досады. Всѣ были въ крайнемъ смущеніи.

-- Ну ужъ признаюсь -- человѣчекъ! сказалъ Краудеръ вполголоса своему ближайшему сосѣду садовнику.-- Говорятъ, м-ръ Филиппъ откопалъ его гдѣ-то заграницей.

-- Онъ былъ курьеромъ, сказалъ садовникъ. Это -- тертый калачъ. И кажется, судя потому, что я слышалъ -- онъ иногда говоритъ со мною откровенно,-- у него въ прошломъ было не мало передрягъ.

-- Ну, и немудрено, что у него такой мѣдный лобъ, сказалъ Краудеръ.

-- Онъ просто-на-просто нахалъ, сказалъ Сиркомъ, тоже sotto voce своему сосѣду Фольмору, фельдшеру. Онъ наскакиваетъ на васъ съ разныхъ сторонъ, такъ что вы не знаете, откуда ждать нападенія.

-- Я знаю только то, что онъ собаку съѣлъ на картахъ, сказалъ Фольморъ. Мнѣ бы хотѣлось умѣть такъ играть въ экарте, какъ онъ; любо право смотрѣть на него; онъ вамъ обчиститъ карманъ такъ скоро, что вы и сморкнуть не успѣете.

-- Ну ужъ это ему чести не дѣлаетъ, сказалъ Сиркомъ.

Разговоръ такимъ образомъ распался на tête-a-tête, и вечеръ окончательно не удался. Однако пуншъ былъ выпитъ, всѣ счеты подведены къ общему удовольствію, и несмотря на реформистское вѣяніе современности, хозяйство сэра Максима Дебарри опять пошло по старинной британской, заповѣданной дѣдами, тропѣ, какъ по маслу.

ГЛАВА VIII.

Словоохотливая Молва въ интересахъ искуства изображается молодой, крылатой красавицей въ развѣвающемся одѣяніи, парящей надъ головами людей и возвѣщающей животрепещущія новости въ граціозно-изогнутую трубу; въ дѣйствительности же она очень старая дѣва, съ морщинистымъ, безобразнымъ лицомъ, трясущаяся обыкновенно у камельковъ, за спинкой креселъ, и нашептывающая всякія каверзы праздному люду, который потомъ спѣшитъ разблаговѣстить ихъ на всѣхъ перекресткахъ; все остальное дѣло., приписываемое ей, совершается обыкновеннымъ ходомъ тѣхъ страстей, отъ которыхъ люди отмаливаются на ектеніяхъ, и при помощи той безпредѣльной тупости, противъ которой у насъ до сихъ поръ нѣтъ еще установленной формулы молитвы.

И въ этомъ случаѣ старушенка-молва шепнула. Скальзу только, что у Тренсома хорошее состояніе, а ужъ личное его стремленіе розыграть видную роль въ разговорѣ, вмѣстѣ съ его глубокимъ убѣжденіемъ въ своихъ обширныхъ познаніяхъ и безукоризненно вѣрномъ сужденіи, побудили его опредѣлить пятью-стами тысячами наименьшій размѣръ состоянія, пріобрѣтеннаго коммерческой дѣятельностью Гарольда Тренсома. И опять таки, когда Сиркому довелось упомянуть о пяти-стахъ тысячахъ, какъ о фактѣ всѣмъ извѣстномъ, это превращеніе дворецкаго во "всѣхъ" произошло исключительно вслѣдствіе врожденнаго Сиркому предпочтенія къ словамъ, которыя трудно было бы перещеголять возраженіемъ, или которыя не могли бы дать никому надъ нимъ перевѣса. Такимъ-то нехитрымъ путемъ слухъ о богатствѣ Гарольда Тренсома расходился и разростался, прибавляя его мнѣніямъ много блеска въ глазахъ либераловъ и побуждая даже людей противоположной партіи соглашаться съ тѣмъ, что это увеличивало его шансы на выборы въ члены отъ сѣвернаго Ломшайра. Какой-то мудрый мыслитель замѣтилъ, что собственность -- своего рода балластъ; разъ признавъ дѣльность этой метафоры, всѣ согласилась съ тѣмъ, что человѣкъ вовсе неспособенъ плавать въ морѣ политики безъ значительнаго запаса такого балласта.

Между тѣмъ состояніе, возроставшее въ воображеніи общества, значительно сократилось въ представленіи самаго владѣтеля. Оно въ сущности простиралось не далѣе полутораста тысячъ, на которыя приходилось выкупить нетолько огромную закладную, но еще положить значительную долю капитала на возобновленіе построекъ по всему имѣнію, проложить дренажъ въ широкихъ размѣрахъ и сдѣлать кой - какія снисхожденія прежнимъ фермерамъ, что могло бы отсрочить необходимость передавать фермы въ другія руки во время такого общаго упадка земледѣльческой дѣятельности. Арендуемыя фермы были въ рукахъ людей, бѣднѣвшихъ годъ отъ году, постепенно запускавшихъ земли и изнемогавшихъ подъ недоимками. Хозяева, въ старыхъ шляпенкахъ и толстыхъ курткахъ домашняго издѣлія, казались невыразима жалкими, несчастными, наряду съ нищими работниками. Многіе изъ нихъ никакъ не могли сообразить, что на основаніи теоріи ренты землю необходимо бросить, если она не даетъ барыша покрайней-мѣрѣ равнаго обыкновенной нормѣ процента; такъ что они продолжали обработывать не вслѣдствіе титаническаго духа оппозиціи, но собственно по незнанію дѣла. Они часто говаривали, меланхолично почесывая въ затылкѣ, что рѣшительно не знаютъ, куда имъ дѣться, и что едва ли было бы лучше уѣхать изъ насиженнаго гнѣзда, взваливъ на возъ всю домашнюю утварь, жену, пятерыхъ дѣтей и убогую дворпяшку.

Гарольдъ Тренсомъ сообразилъ все это очень скоро и замѣтилъ сверхъ того, что кромѣ непосредственной окрестности дома -- строевой лѣсъ былъ непощадно сгубленъ. Старыя деревья были почти всѣ срублены, и молодые посѣвы оказывались весьма неудовлетворительными. Онъ внимательно разсмотрѣлъ и сравнилъ различные счеты, представленные ему матерью, Джерминомъ и Банксомъ, прикащикомъ; но куда дѣлись огромныя суммы, вырученныя за срубленный лѣсъ, было покрыто подозрительнымъ мракомъ неизвѣстности. Онъ замѣтилъ, что ферма самаго Джермина была въ безукоризненно примѣрномъ порядкѣ, что на его землѣ было много новыхъ построекъ на очень широкую ногу, и что на немъ числилась громадная недоимка. М-ссъ Тренсомъ замѣтила на это, что Джерминъ перевелъ на себя значительную долю долга, а что вмѣсто ренты онъ выплачивалъ извѣстную долю процентовъ, Гарольдъ только сказалъ своимъ небрежнымъ но рѣшительнымъ тономъ: "Охъ, чертъ бы побралъ этого Джермина. Мнѣ кажется, что еслибы Дурфи не умеръ и не опросталъ мѣста для меня, Джерминъ кончилъ бы тѣмъ, что перебрался бы сюда на житье, а васъ бы перевелъ въ дворницкую отворять ворота для его кареты. Но я съ нимъ расквитаюсь -- за все, съ теченіемъ времени. Я не хочу ничѣмъ быть ему обязаннымъ -- ни даже проклятіемъ".

М-ссъ Тренсомъ ничего больше не возражала. А Гарольдъ не хотѣлъ входить въ большія подробности при матери. Несомнѣнно, что она очень дѣятельно хозяйничала -- безпрестанно объѣзжала имѣнье, была завалена счетами, была главнымъ прикащикомъ незанятыхъ фермъ, и, несмотря на то, допустила дѣло до такого упадка. Онъ объяснялъ это вообще неумѣньемъ женщинъ справляться съ мужскими дѣлами. Онъ больше не хотѣлъ ничего говорить, чтобы не огорчать ее. Онъ только твердо рѣшился дать ей почувствовать, какъ можно вѣжливѣе, чтобы она ни во что не вмѣшивалась.

М-ссъ Тренсомъ поняла это, и не осмѣливалась больше высказываться о дѣлахъ, хотя это вызвало тяжкую борьбу ея самолюбія съ неменѣе серіознымъ страхомъ гнѣва Гарольда, по поводу жалкаго положенія фермъ. Она только замѣтила, что въ имѣніи, обремененномъ такимъ огромнымъ долгомъ, легче выносить ежегодную утрату въ недоимкахъ, чѣмъ расходъ и пожертвованія, какихъ неизбѣжно потребовало бы возобновленіе фермъ.

-- Я право расчитывала, Гарольдъ, заключила она не безъ горечи. Тебѣ только сгоряча кажется, что легко и просто имѣть дѣло съ фермерами; но я увѣрена, что когда ты поживешь между ними, ты убѣдишься, ты увидишь, что это совсѣмъ не такъ легко, какъ кажется. Посмотри хоть на имѣнье сэръ Максима: ты увидишь почти то же самое. Времена были страшно тяжелыя, и старыя семьи держались старыхъ фермеровъ. Но можетъ-быть это торизмъ.

-- Если это торизмъ, то не поздравляю васъ съ такой белибердой, милая мамаша. Впрочемъ теперь я желалъ бы, чтобы у васъ было еще хоть трое старыхъ фермеровъ; потому что у меня было бы еще три лишнихъ пятидесятифунтовыхъ голоса. А вѣдь сплошь и рядомъ насъ обрываетъ какая-нибудь одна голова. Но, прибавилъ Гарольдъ, улыбаясь и подавая ей упавшій мотокъ шерсти,-- женщина можетъ быть и тори, если она такъ граціозна и красива, какъ вы. Я способенъ былъ бы возненавидѣть женщину, которая вздумала бы раздѣлять мои воззрѣнія и вмѣшиваться въ мои дѣла. Я, какъ вамъ извѣстно, житель Востока. Такъ какъ же вы рѣшите, мамашечка: эту комнату меблировать розовымъ? Мнѣ кажется, что розовый цвѣтъ очень пойдетъ въ вашимъ блестящимъ, сѣдымъ волосамъ.

Гарольдъ находилъ весьма естественнымъ, что мать его была въ нѣкоторомъ подчиненіи у Джермина, вслѣдствіе запутанности семейныхъ дѣлъ. Всѣмъ женщинамъ, и вообще людямъ слабымъ, безхарактернымъ, свойственно думать, что разъ сложившіяся обстоятельства измѣнить невозможно, и что ссора съ человѣкомъ, навѣдывающимъ домашними дѣлами, нѣчто весьма серіозное, рискованное. Самъ онъ дѣйствовалъ весьма осторожно. Онъ на многое закрывалъ глаза въ настоящемъ, боясь дать личной антипатіи, сказывавшейся въ немъ къ Джермину, и вообще органической наклонности къ раздражительности, перевѣсъ надъ хладнокровнымъ и прозорливымъ намѣреніемъ не ссориться до поры до времени съ человѣкомъ, который можетъ быть полезенъ. Гарольдъ не простилъ бы себѣ низачто посягательства на собственные свои виды. А главной цѣлью его теперь было попасть въ парламентъ, представителемъ либеральной партіи, и вообще сдѣлаться человѣкомъ вѣскимъ, значительнымъ въ сѣверномъ Ломшайрѣ.

Какимъ образомъ Гарольдъ Тренсомъ сдѣлался либераломъ, вопреки всѣмъ фамильнымъ преданіямъ,-- вопросъ, надъ которымъ онъ никогда не ломалъ себѣ головы. Газеты взялись объяснить это, всякая по-своему. Сѣверный Ломшайрскій Herald созерцалъ съ прискорбіемъ и съ отвращеніемъ, понятнымъ каждому, движимому здравыми британскими чувствованіями,-- образецъ отступничества въ лицѣ имени, искони вѣковъ неразрывно связаннаго съ принципами "праваго" дѣла и съ блюденіемъ исконныхъ постановленій церкви и государства; и видѣлъ въ этомъ новое доказательство того, что люди, проведшіе большую часть жизни за предѣлами своего отечества, обыкновенно заражаются нетолько преступнымъ охлажденіемъ къ протестантству, мало того: къ самой религіи,-- вольнодумствомъ, близко граничащимъ съ атеизмомъ,-- но и легкомысліемъ, побуждающимъ ихъ относиться слегка къ такимъ учрежденіямъ, которыя способствовали возведенію Великобританіи на степень первоклассной державы. Такіе люди, зараженные иноземными обычаями, упоенные тщеславіемъ, стремящіеся къ преходящей власти путемъ популярности, безстрашные, ни передъ чѣмъ не останавливающіеся, вслѣдствіе крайняго безвѣрія, либералы, вслѣдствіе отступничества отъ всего англійскаго, готовы не оставить камня на камнѣ въ національномъ зданіи, готовы разомъ разрушить все великое, созданное вѣками. Дуффильдскій Watchman видѣлъ съ другой стороны въ этомъ явленіи признакъ освобожденія отъ путъ предразсудка,-- положительную гарантію интеллектуальнаго превосходства, соединеннаго съ благороднымъ сочувствіемъ къ требованіямъ ближнихъ, вспыхнувшимъ внезапно въ отдѣльной, болѣе другихъ развитой личности, съумѣвшеЙ силой воли сбросить съ себя смѣшную, устарѣвшую шелуху наслѣдственныхъ предразсудковъ и сословныхъ интересовъ.

Но эти дальновидные вожаки общественнаго мнѣнія основывали свои сужденія на фантахъ, никому кромѣ ихъ неизвѣстныхъ и подлежавшихъ сильному сомнѣнію. Гарольдъ Тренсомъ былъ не распутнымъ космополитомъ, какимъ его живописалъ торійскій Herald, ни интеллектуальнымъ исполиномъ, какимъ его изобразила либеральная фантазія Watchman'а. Двадцать лѣтъ назадъ, онъ былъ блестящимъ, дѣятельнымъ, добрѣйшимъ юношей, съ возвышенными стремленіями; онъ съ восторгомъ мечталъ объ успѣхахъ и власти; но скоро убѣдился въ невозможности такихъ стремленій, и сдѣлался печальнымъ и раздражительнымъ. Онъ игралъ только въ тѣ игры, въ которыя былъ мастеръ играть, и обыкновенно выигрывалъ; всѣхъ остальныхъ игръ онъ избѣгалъ, и считалъ ихъ незаслуживающими вниманія. Дома и въ Итонѣ онъ сидѣлъ бокъ-о-бокъ съ олухомъ Дурфи, котораго отъ души презиралъ; и очень скоро сообразилъ, что такъ-какъ этотъ Еалибонъ въ миніатюрѣ старше его, то ему придется составить себѣ состояніе трудомъ. Это было досадно; и вообще свѣтъ казался весьма непривлекательнымъ, особенно въ Итонѣ, гдѣ но многимъ причинамъ Гарольдъ игралъ весьма незавидную роль. Онъ не шалѣлъ, что не хватило денегъ отправить его въ Оксфордъ; онъ не видѣлъ въ Оксфордѣ ничего особенно привлекательнаго; вообще во время своей коротенькой жизни онъ былъ обставленъ многими условіями, въ которыхъ положительно не видѣлъ ничего хорошаго, а уважать ихъ потому только, что другіе считаютъ ихъ хорошими, онъ вовсе не былъ способенъ по своимъ личнымъ свойствамъ. Онъ уѣхалъ изъ дому очень охотно и весело, хотя, кажется, любилъ мать, и ужъ положительно любилъ Тренсомъ-Кортъ и рѣку, въ которой удилъ рыбу по цѣлымъ часамъ. Но выѣзжая изъ-подъ воротъ, онъ сказалъ себѣ: "Я разбогатѣю такъ или иначе, и у меня будетъ собственное свое имѣніе, въ которомъ я буду дѣлать все, что захочу". Это положительное прицѣливаніе во что-нибудь нелегкое, но возможное, обрисовывало направленіе, въ которомъ Гарольдова натура была сильна: у него была энергичная воля, огромный запасъ дѣятельности, самоувѣренность, быстрота соображенія и весьма малая доза воображенія, что въ общей сложности составляетъ такъ называемый практическій умъ: Съ тѣхъ поръ характеръ его созрѣлъ въ различныхъ испытаніяхъ, обогатился познаніями. Но и зрѣлый мужъ, также какъ мальчикъ, не былъ обширнымъ сочиненіемъ съ пространными коментаріями. Годы развили въ немъ оппозиціоный духъ, ограждавшій личную его независимость, безъ униженія до той черты, за которой власть является лишенною всякой торжественности и всякаго обаянія. И эта склонность помогла его смѣтливости со: ставить воззрѣнія, казавшіяся въ одно и то же время и новыми и умѣренными. Онъ былъ не прочь и отъ оппозиціи и отъ существующаго порядка вещей, и только близкое личное знакомство съ нимъ могло бы положить грань между этими двумя направленіями. Грань эту нельзя было бы опредѣлить точной теоріей: она бѣжала неправильнымъ зигзагомъ привычекъ и взглядовъ, усвоенныхъ съ дѣтства. Рѣшимость, которой онъ всегда остался вѣренъ -- сдѣлаться современемъ англичаниномъ въ полномъ значеніи слова, сохранила въ немъ привычку соображать всѣ свои дѣйствія, всѣ свои воззрѣнія съ англійской политикой и съ англійскимъ общественнымъ строемъ. Онъ намѣревался стоять за всякую реформу, вызванную экономическими условіями страны, и отъ души презиралъ людей съ гербами на каретахъ, но съ черезъ-чуръ ничтожнымъ запасомъ мозговъ для того, чтобы сообразить, какъ слѣдуетъ держать себя въ извѣстныхъ случаяхъ. Онъ относился съ полнымъ уваженіямъ къ людямъ безъ гербовъ, но съ большимъ вліяніемъ, пріобрѣтеннымъ энергическимъ содѣйствіемъ тому, что представлялось высшимъ благомъ для страны и было твердымъ, завѣтнымъ желаніемъ большинства. Онъ самъ могъ и хотѣлъ быть такимъ человѣкомъ.

Въ дѣйствительности же Гарольдъ Тренсомъ былъ умный, добродушный, честный эгоистъ, не особенно основательный, но безъ малѣйшей фальши; гордый, но гордостью, вылившеюся скорѣе въ индивидуальную, чѣмъ въ наслѣдственную фомру; безъ всякихъ мудрствованій, безъ всякой сентиментальности; склонный къ чувственнымъ наслажденіямъ, но чуждый всякаго порока, и, какъ человѣкъ здоровый, умный, неиспорченный, строго придерживался условной нравственности, возведенной общественнымъ произволомъ въ силу закона. Характеръ, повидимому ничѣмъ не замѣчательный и не заслуживающій особеннаго вниманія. Мѣстность, начерченная нами на картѣ, кажется не броской, незначительной, но она тѣмъ не менѣе составляла очень хорошенькое помѣстье, въ которомъ было гдѣ и прогуляться и поселиться на просторѣ. Еслибъ Гарольдъ Тренсомъ былъ вашимъ знакомымъ, и вы смотрѣли на его качества сквозь призму его пріятной внѣшности, ясной улыбки и привлекательной развязности, всегда нераздѣльной съ чувственностью -- сквозь призму многихъ случайностей, въ которыхъ онъ сдѣлался вамъ полезнымъ или пріятнымъ,-- вы бы назвали его славнымъ малымъ, очень пріятнымъ гостемъ, добрымъ товарищемъ или братомъ. Захотѣли ли бы всѣ матери имѣть его сыномъ,-- это другой вопросъ.

Матери сплошь и рядомъ гораздо больше думаютъ о себѣ, чѣмъ о своихъ дѣтяхъ, и когда дѣти переростутъ ихъ и уйдутъ отъ нихъ въ школу или въ жизнь, у нихъ остаются огромные пробѣлы времени, которые онѣ наполняютъ не молитвами за своихъ дѣтей, не перечитываніемъ старыхъ писемъ, не благословленіемъ тѣхъ, кто смѣнилъ ихъ въ ближайшихъ заботахъ объ ихъ кровныхъ. М-ссъ Тренсомъ была не изъ числа кроткихъ, любящихъ и тихо льющихъ слезы женщинъ. Она, какъ большинство молодыхъ матерей, воображала, что съ рожденіемъ хорошаго мальчика, чаша счастія ея наполнится; но потомъ она прожила такъ долго въ разлукѣ съ этимъ мальчикомъ, что оказалась наконецъ лицомъ къ лицу съ сыномъ, котораго побаивалась, къ которому не знала, какъ подойдти. А между тѣмъ Гарольдъ былъ добрымъ сыномъ: онъ цѣловалъ у матери руку, предоставилъ ей выбирать все, что ей больше нравилось для дома и для сада, спрашивалъ, какихъ лошадей хочется ей пріобрѣсти для новой кареты, и сильно заботился о томъ, чтобы она была самой блестящей и самой представительной особой всего околотка. Она тяготилась всѣмъ этимъ: это не удовлетворяло ее; однако, еслибъ этому надлежало прекратиться и уступить мѣсто другому,-- она была слишкомъ неувѣрена въ чувствахъ Гарольда, для того чтобы представить себѣ ясно, чѣмъ могло быть это другое. Тончайшія нити, невидимыя для глаза, искусно продернутыя сквозь чувствительную кожу, такъ что малѣйшее передвиженіе ихъ, малѣйшее поползновеніе порвать ихъ причинило бы страшное мученіе,-- могутъ быть иногда хуже, тяжеле цѣпей. М-ссъ Тренсомъ чувствовала на. себѣ такія роковыя нити, и горечь безвыходнаго рабства тѣсно связывалась съ роскошнымъ комфортомъ дома, водвореннымъ Гарольдомъ съ магической быстротой. Ни одно изъ ея ожиданій не сбылось. Еслибъ Гарольдъ выказывалъ хоть малѣйшее желаніе видѣть ее у себя въ комнатѣ -- еслибъ онъ въ самомъ дѣлѣ дорожилъ ея мнѣніемъ -- еслибъ онъ былъ тѣмъ, чѣмъ ей хотѣлось видѣть его въ глазахъ людей ея кружка,-- еслибъ все прошлое можно было разсѣять, уничтожить безъ всякаго слѣда,-- она была бы рада, даже счастлива; но теперь она стала вспоминать съ сожалѣніемъ о тѣхъ дняхъ, когда она сиживала одинока въ старомъ креслѣ и все ожидала, все мечтала о чемъ-то, что должно было случиться. Однако все это далеко и глубоко таилось у нея на сердцѣ и вырывалось только изрѣдка коротенькимъ горькимъ восклицаніемъ или глубокимъ вздохомъ, и то наединѣ съ Деннеръ. Она казалась совершенно счастливой, расхаживая по дому и по саду и наблюдая за передѣлками и перестройками. Разъ, однако, когда она была въ паркѣ, тоже для того чтобы взглянуть на какія-то производившіяся тамъ работы, подвернулась личность, которой она высказала косвеннымъ образомъ долю своей внутренней тревоги.

Она стояла на широкой, песчаной дорожкѣ; длинныя вечернія тѣни лежали вдоль травы; освѣщеніе казалось особенно блестящимъ, вслѣдствіе множества зарумяненныхъ и позолоченныхъ деревъ. Садовники проворно работали; вновь взрытая почва издавала пріятный, сильный ароматъ; маленькій Гарри вертѣлся съ Невмродомъ около стараго Тренсома, покоившагося въ низенькомъ садовомъ креслѣ. Сцена была изящной картиной англійскаго семейнаго быта, и красивая, величественная, сѣдая женщина на первомъ планѣ -- заслуживала особеннаго вниманія и удивленія. Только артистъ нашелъ бы необходимымъ повернуть лицо ея къ мужу и къ маленькому внуку и придать ей старчески мягкое и доброе выраженіе. Но лицо м-ссъ Тренсомъ было повернуто въ сторону, и потому она только слышала приближающіеся шаги и не могла отгадать, кто подходилъ; шаги были не такъ быстры, какъ обыкновенно ходилъ сынъ ея, и кромѣ того Гарольдъ уѣхалъ въ Дуффидьдъ. То былъ Джерминъ.

ГЛАВА IX.

Матью Джерминъ подошелъ къ м-ссъ Тренсомъ, снялъ шляпу и улыбнулся. Она не улыбнулась, но сказала:

-- Вы знаете, что Гарольда нѣтъ дома?

-- Да; я зашелъ повидаться съ вами собственно, спросить, нѣтъ ли какихъ приказаній. Мнѣ не удалось бесѣдовать съ вами, съ тѣхъ поръ какъ онъ возвратился,

-- Такъ пойдемте въ рощу.

Они повернули и пошли рядомъ. Джерминъ все еще безъ шляпы, держа ее за спиной. Воздухъ былъ такъ мягокъ и пріятенъ, что у м-ссъ Тренсомъ тоже не было на головѣ ничего, кромѣ вуаля.

Они шли довольно долго молча, пока не скрылись изъ виду, подъ высокими деревьями, беззвучно ступая по оставшейся листвѣ. Джермину смертельно хотѣлось узнать, не высказалось ли въ чемъ-нибудь мнѣніе Гарольда о немъ, я мнѣніе далеко не лестное, какъ ему думалось. У Джермина сердце было отъ природы не каменное: въ двадцать пять лѣтъ онъ сочинялъ стихи и былъ влюбленъ по уши въ черноглазую красавицу, явное расположеніе которой весьма льстило его самолюбію; но человѣкъ семейный, съ взрослыми дѣтьми, человѣкъ въ извѣстномъ положеніи и заваленный весьма сложнымъ и отвѣтственнымъ дѣломъ, неизбѣжно дорожитъ мнѣніемъ о себѣ, и особенно мнѣніемъ людей болѣе или менѣе вліятельныхъ.

-- Гарольдъ замѣчательно уменъ, началъ онъ наконецъ, такъ-какъ м-ссъ Тренсомъ упорно молчала.-- Если онъ попадетъ въ парламентъ, онъ непремѣнно составитъ себѣ имя. У него удивительно вѣрный, мѣткій взглядъ на вещи.

-- Въ этомъ нѣтъ ничего утѣшительнаго для меня, скала м-ссъ Тренсомъ. Въ этотъ день она больше чѣмъ когда-либо сознавала, какъ горько, какъ непріятно отзывалось на ней присутствіе Джермина. Она впрочемъ тщательно подавляла въ себѣ горечь и досаду: -- подавляла потому, что не могла допустить, чтобы униженіе, сознаваемое ею въ глубинѣ души, могло когда-либо отразиться, сказаться въ какомъ-нибудь ея словѣ или взглядѣ. Цѣлые годы между ними не было ничего сказано; она молчала, потому что помнила; онъ молчалъ, потому что все больше и больше забывалъ.

-- Надѣюсь, что онъ не манкируетъ противъ васъ ни въ какомъ отношеніи? Я знаю, что его убѣжденія вамъ не по сердцу; но я надѣюсь, что во всемъ остальномъ онъ высказываетъ расположеніе и намѣреніе быть добрымъ сыномъ.

-- О, разумѣется -- добрымъ настолько, сколько мужчины находятъ возможнымъ быть добрыми въ отношеніи женщинъ: покупать имъ мягкую мебель и экипажи, предоставлять имъ наслаждаться всѣми благами жизни подъ гнетомъ пренебреженія и презрѣнія. Я не имѣю надъ нимъ никакой власти, замѣтьте -- никакой.

Джерминъ повернулся, чтобы посмотрѣть м-ссъ Тренсомъ въ лицо: давно она не говорила съ нимъ такъ открыто сознаваясь въ безсиліи.

-- Онъ высказалъ что-нибудь непріятное относительно вашего завѣдыванія дѣлами?

-- Моего завѣдыванія дѣлами! сказала м-ссъ Тренсомъ, гнѣвно метнувъ глазами на Джермина. Но тотчасъ же опомнилась: она почувствовала, что освѣтила факеломъ прошлое свое безуміе. Она давно пришла къ твердому рѣшенію, перешедшему въ привычку,-- не затѣвать съ этимъ человѣкомъ никакихъ споровъ -- никогда не высказывать ему, что она про него думаетъ, за кого она его считаетъ. Она сохранила въ цѣлости и женскую гордость -- и женскую чуткую чувствительность: она вовсю свою жизнь сохранила дѣвичью потребность въ рыцарскомъ поклоненіи, въ безусловномъ, почтеніи. И потому опять замолчала.

Джермину было скучно -- и ничего больше. Въ его умѣ не было рѣшительно ничего, соотвѣтствовавшаго тонкимъ, нитямъ чувствительности и впечатлительности м-ссъ Тренсомъ. Онъ не былъ глупъ; но онъ всегда попадалъ въ просакъ, когда хотѣлъ быть деликатнымъ или великодушнымъ;, онъ постоянно воображалъ, что можно успокоивать другихъ людей, восхваляя себя самаго. Нравственная вульгарность заразила его какъ бы наслѣдственнымъ запахомъ. Онъ и теперь попалъ въ просакъ.

-- Милая моя м-ссъ Тренсомъ, сказалъ онъ мягкимъ, ласковымъ тономъ,-- вы взволнованы, вы какъ будто гнѣваетесь на меня. А между тѣмъ если вы посмотрите на дѣла хладнокровно, вы увидите, что вамъ пожаловаться не на что, если только вы не найдете возможнымъ жаловаться на неизбѣжное теченіе обстоятельствъ. Я всегда старался предупреждать и исполнять ваши желанія, въ дни счастія и несчастія. И теперь я всей душей готовъ сдѣлать вамъ все угодное, если это только возможно.

Всякая фраза рѣзала ее ножемъ въ сердце. Ласка и ухаживаніе нѣкоторыхъ людей болѣе раздражаютъ, болѣе унижаютъ, чѣмъ иныя насмѣшки; но несчастная женщина, поставившая себя въ нѣкоторую зависимость отъ человѣка, ниже себя по чувствамъ, должна выносить такое униженіе, во избѣжаніе чего-нибудь худшаго. Грубая доброта во всякомъ случаѣ лучше грубаго гнѣва, и во всѣхъ человѣческихъ спорахъ натуры тупыя, ограниченныя, грубыя всегда берутъ верхъ именно вслѣдствіе своей тупости и грубости. М-есъ Тренсомъ сознавала въ глубинѣ души, что отношенія, сковавшія ея уста предъ образомъ дѣйствій Джермина, въ дѣловомъ отношеніи, подали ему поводъ воображать, что онъ можетъ расчитывать на безнаказанность во всѣхъ другихъ обстоятельствахъ. Она очень хорошо помнила, что ей пришлось вынести вслѣдствіе его недобросовѣстнаго эгоизма. А теперь возвращеніе Гарольда, богатаго, проницательнаго, дѣятельнаго, съ очевиднымъ стремленіемъ къ преобладанію, къ господству, поставило ихъ обоихъ лицомъ къ лицу съ затрудненіемъ, слагавшимся годами неизвѣстности и неувѣренности въ исходѣ. Въ такомъ положеніи, со страшной тайной угрозой надъ головой -- тайной, извѣстной Джермину и въ которой онъ былъ главнымъ участникомъ,-- она готова была поразить его негодованіемъ, уничтожить его словами, вполнѣ соотвѣтствовавшими его дѣйствіямъ, и тѣмъ болѣе готова, что онъ говорилъ съ нахальной, фамильярной любезностью, не понимая, что было у ней на сердцѣ. Но какъ только въ глубинѣ души ея возникали слова: "Вы довели меня до этого", ей слышался немедленно отвѣтъ: "Вы сами довели себя до этого. " А она низачто на свѣтѣ не согласилась бы выслушать такого отвѣта отъ кого бы то ни было. Что же она сдѣлала? Чрезъ нѣсколько минутъ молчанія, она какъ-то странно успокоилась и сказала тихимъ, почти дрожащимъ голосомъ:

-- Дайте мнѣ руку.

Онъ подалъ ее немедленно, надѣвъ шляпу и удивляясь. М-ссъ Тренсомъ не ходила съ нимъ подъ руку уже болѣе двадцати лѣтъ.

-- Я попрошу васъ только объ одномъ. Дайте мнѣ слово.

-- Въ чемъ дѣло?

-- Дайте мнѣ слово, что вы не станете споритъ съ Гарольдомъ.

-- Вамъ не безъизвѣстно, что я не могу желать съ нимъ ссориться.

-- Но дайте клятву, и не переступайте ея ни въ какомъ случаѣ. Выносите отъ него все, но только не ссорьтесь съ нимъ.

-- Развѣ можно дать клятву не ссориться! сказалъ Джерминъ, немножко разсердившись на требованіе выносить безотвѣтно всѣ рѣзкости Гарольда.-- Все зависитъ отъ обстоятельствъ, отъ настроенія минуты. Я ни въ какомъ случаѣ не возьмусь выносить все.

-- Боже мой! сказала м-ссъ Тренсомъ, высвобождая свою руку изъ подъ его руки,-- неужели вы не сознаете, какъ это было бы ужасно?

Когда она высвободила руку, Джерминъ сунулъ обѣ свои руки въ карманы и, пожимая плечами, сказалъ:

-- Я буду обращаться съ нимъ также, какъ онъ со мной.

Джерминъ повернулся своей дикой стороной -- и мягкости, любезностей какъ не бывало. Это-то и пугало всегда м-ссъ Тренсомъ: возможность наглости, нахальства въ человѣкѣ, близкомъ ей въ качествѣ стараго и полезнаго слуги, клеймо котораго тайно тяготѣло на ней. Она была также безсильна, безвластна надъ нимъ, какъ надъ сыномъ.

Гордая, властолюбивая женщина, не смѣла произнести ни одного слова. Оба они молчали, выходя съ тѣнистой тропинки на солнце. У обоихъ въ головахъ вертѣлось незрѣлое, смутное желаніе -- чтобы Гарольдъ Тренсомъ не рождался на свѣтъ.

-- Мы много работаемъ по случаю выборовъ, сказалъ Джерминъ, приходя въ себя, когда они довернули снова на солнце.-- Надѣюсь, что намъ удастся его вывезти, и въ такомъ случаѣ онъ будетъ какъ нельзя болѣе въ духѣ. Все устроится гораздо лучше, чѣмъ вамъ кажется. Убѣдите себя только въ томъ, прибавилъ онъ, улыбаясь ей, что для человѣка въ его положеніи лучше быть въ парламентѣ на дурномъ счету, чѣмъ вовсе не быть.

-- Нѣтъ, сказала на это м-ссъ Тренсомъ. Я слишкомъ стара, чтобы переучиваться называть горькое сладкимъ и сладкое горькимъ. Но мои личныя мысли или чувствованія къ вопросу не относятся. Я стала также безполезна, какъ старомодное украшеніе камина.

И такимъ образомъ они разошлись, въ той же изящной обстановкѣ, въ которой встрѣтились. М-ссъ Тренсомъ стало страшно: все вокругъ нея, прежде горячее и блестящее, подернулось бѣлымъ, сѣдымъ пепломъ, и солнечные лучи только еще ярче, еще рельефнѣе выставляли это запустѣніе.

Джерминъ по дорогѣ домой думалъ о возможности столкновеній между нимъ и Тренсомомъ,-- столкновеній, которыя къ добру не приведутъ, потребуютъ отъ него денежныхъ пожертвованій и, можетъ быть, даже доведутъ до скандала, что, въ свою очередь, тоже повлечетъ къ денежному ущербу. Человѣкъ по шестому десятку, женатый, въ связяхъ со всей Дуффильдской знатью, съ цѣлой семьей взрослыхъ дочерей, съ домомъ на большую ногу и съ обширной дѣловою практикой, непремѣнно больше заботится о сохранности и неприкосновенности всѣхъ этихъ солидныхъ благъ, чѣмъ объ идеяхъ и чувствахъ. Различныя, несчастныя стеченія обстоятельствъ поставили Джермина въ непріятное, неудобное положеніе именно теперь; нельзя было бы особенно винить его, какъ ему казалось; еслибъ дѣло шло не на такую спѣшку, все бы могло уладиться къ общему удовольствію. Онъ низачто не допустилъ бы никого обвинить себя въ причиненіи намѣреннаго ущерба кому бы то ни было; онъ былъ готовъ на всякія удовлетворенія, на всякія уступки, еслибъ только его попросили какъ слѣдуетъ. Только конечно лучше было бы, еслибъ ничего не просили, ничего не требовали.

Одному нѣмецкому поэту ввѣрили особенно вкусную колбасу для передачи пріятелю въ Парижѣ. Во время путешествія, онъ понюхалъ ее; ему захотѣлось попробовать; онъ откусилъ кусочекъ, потомъ другой и еще другой, увлекаясь послѣдовательными моментами соблазна, пока наконецъ отъ колбасы остался одинъ хвостикъ. Преступленіе было не преднамѣренное. Поэтъ любилъ правду и честность, но любилъ тоже и колбасы; а дѣло-то вышло прескверное.

То же почти было и съ Джерминомъ. Онъ далеко не сочувствовалъ гнусной отвлеченности мошенничества и обмана, но онъ любилъ другія вещи, что и ввело его и въ искушеніе и въ заблужденіе. Ему приходилось дѣлать многое въ судебной сферѣ и въ ежедневной жизни, чего бы онъ, съ абстрактной точки зрѣнія, первый не преминулъ осудить; и въ самомъ дѣлѣ онъ былъ совершенно чуждъ искушенію абстрактному. Въ этомъ-то и заключалось неудобство; онъ согрѣшилъ ради частныхъ, конкретныхъ видовъ и это вело прямымъ путемъ къ частнымъ, конкретнымъ послѣдствіямъ.

По онъ былъ человѣкъ рѣшительный. Разъ избравъ путь, по своему крайнему разумѣнію наилучшій,-- онъ шелъ прямо къ цѣли. Выборы должны состояться, и непремѣнно такъ, какъ ему хочется: это непремѣнно отразится благопріятно на Гарольдѣ, дастъ ему опредѣленное занятіе и предоставитъ ему самому больше времени приготовиться къ какому бы то ни было кризису.

Онъ казался чрезвычайно въ духѣ въ этотъ вечеръ. Было рожденіе его старшей дочери, и молодежъ затѣяла танцы. Папа былъ восхитителенъ -- протанцовалъ кадриль -- разсказывалъ анекдоты за ужиномъ и припоминалъ остроумныя цитаты изъ своихъ прежнихъ чтеній: если цитата была латинская, онъ считалъ непремѣннымъ долгомъ переводить и истолковывать ее дамамъ; такъ что одна глухая гостья изъ Дуффильда не отводила рожка отъ уха, чтобы не пропустить ни одного слова изъ разглагольствованій Джермина, и очень сожалѣла, что не взяла съ собой племянницы: она молода, и все бы запомнила.

Однако съѣздъ былъ гораздо меньше обыкновеннаго. Многіе изъ требіанцевъ отреклись отъ Джермина, когда узнали, что онъ сталъ на сторону радикала.

ГЛАВА X.

Въ одинъ изъ воскресныхъ вечеровъ, Феликсъ Гольтъ стукнулъ въ дверь Лайонова дола, хотя слышалъ голосъ священника въ капеллѣ. Онъ стоялъ съ книгой подъ мышкой, очевидно увѣренный въ тонъ, что въ домѣ есть кому отворить ему дверь. И въ самомъ дѣлѣ: Эсѳирь никогда не ходила въ капеллу по вечерамъ: у нея въ толпѣ разбаливалась голова.

Феликсъ въ нѣсколько недѣль близко сошелся съ Лайономъ. У нихъ были одинаковыя политическія симпатіи; а и тѣмъ либераламъ, у которыхъ не было ни бѣлыхъ ни ленныхъ помѣстьевъ, ни арендъ, и главное участіе которыхъ въ выборахъ состояло исключительно въ извѣстномъ всѣмъ и каждому "глазѣніи," -- было что говорить, если не дѣлать. Можетъ-быть самыя лучшія, самыя пріятныя отношенія тѣ, въ которыхъ, при большомъ личномъ сходствѣ, находится много предметовъ для спора. Знакомство съ рѣзкимъ, настойчивымъ, но преисполненнымъ патріотизма и чувства Феликсомъ, составило счастливую эпоху въ жизни священника. Бесѣда съ этимъ молодымъ человѣкомъ, хотя полнымъ вѣрованій и надеждъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ полнымъ своеобразности, которую многіе сочли бы за ересь, но въ которой Лайонъ упорно видѣлъ невыбродившееся правовѣріе,-- было точно добрымъ кускомъ мяса на крѣпкіе зубы послѣ черезъ-чуръ продолжительной ѣды съ ложки. Бесѣдовать съ нимъ, для того чтобы привести его блуждающія стремленія къ доброй цѣли,-- было очень заманчиво, но можетъ-быть, еслибы Феликсъ скорѣе подчинился общему уровню, маленькій Лайонъ нашелъ бы бесѣду съ нимъ болѣе поучительной и пріятной.

Эсѳирь не такъ часто, какъ отецъ, видѣлась съ новымъ знакомымъ. Но ей онъ начиналъ казаться "забавнымъ" и потому неизбѣжно затронулъ въ ней женскую струнку тщеславія. Ей захотѣлось заставить его преклониться передъ собой. Онъ всегда возставалъ противъ нея; мало того, смотрѣлъ на нее такъ, какъ будто не видя ни малѣйшей подробности въ ея личности, какъ будто она была старухой въ чепчикѣ. Она никакъ не хотѣла допустить, чтобы онъ не удивлялся ея рукамъ, или ея лебединой шеѣ, или ея граціознымъ движеніямъ, вслѣдствіе чего ее прозывали въ пансіонѣ Калипсо (едва ли вслѣдствіе основательнаго, близкаго знакомства съ Талемакомъ). Феликсъ непремѣнно долженъ быть немножко влюбленнымъ въ нее,-- разумѣется, онъ никогда не сознается, потому что это было бы непріятно. А ужъ сдѣлаться формальнымъ поклонникомъ онъ ни въ какомъ случаѣ не захочетъ. А между тѣмъ очевидно, что вмѣсто того чтобы чувствовать себя такъ или иначе въ неловкомъ положеніи,-- онъ относился къ ней свысока, и что еще хуже -- Эсѳирь въ душѣ сама сознавала, что онъ былъ выше ея. Тѣмъ не менѣе ее возмущала мысль о его пренебреженіи; ей хотѣлось, въ порывѣ негодованія, находить какъ можно больше смѣтнаго, дурнаго въ немъ -- хотѣлось не заглядываться на разнообразныя выраженія его открытаго лица, не заслушиваться его звучнаго, добродушнаго смѣха, непремѣнно громко отзывавшагося на всякую шутку насчетъ себя самаго. Кромѣ того, она не могла не дивиться странной комбинаціи его ума, его личности съ его общественнымъ положеніемъ, съ его обстановкой. Разъ она къ собственному своему удивленію и къ удивленію отца -- вызвалась сходить съ нимъ къ м-ссъ Гольтъ успокоить ее насчетъ сына. "Какая у него мать! подумала она, когда они возвращались домой; -- онъ, правда, грубъ, рѣзокъ; но я не вижу въ немъ ничего пошлаго. Впрочемъ -- можетъ быть, еслибъ поставить его рядомъ съ безукоризненнымъ джентельменомъ..." Эсѳири очень хотѣлось имѣть въ числѣ знакомыхъ безукоризненнаго джентльмена: онъ конечно сталъ бы удивляться ей и удостовѣрилъ бы ее въ неприличности Феликса.

Въ этотъ воскресный вечеръ, когда раздался стукъ въ дверь, она сидѣла въ кухнѣ, въ уголкѣ между очагомъ и окномъ, и читала Рене. И, конечно, въ изящномъ, свѣтло-голубомъ платьѣ -- она почти всегда носила какой-нибудь изъ оттѣнковъ голубаго -- протянувъ изящныя туфельки къ огню, поглаживая тоненькими пальчиками вѣнецъ блестящихъ косъ на головѣ,-- она была замѣчательной красавицей. Когда послышался стукъ, она покраснѣла и хотѣла-было закрыть книгу и убрать ее съ глазъ долой на подоконникъ; но устояла противъ искушенія, только слегка тряхнула головой, положила ее открытой возлѣ себя на столѣ и направилась къ входной двери, отворявшейся въ кухню. Въ лицѣ у нея мелькнуло какъ будто что-то лукавое: ударъ былъ сильный; вѣроятно его нанесла чья-нибудь мощная рука.

-- Здравствуйте, миссъ Лайонъ, сказалъ Феликсъ, снимая шапку: онъ настойчиво уклонялся отъ убыточнаго, дорогого безобразія шляпы, и въ суконной шапкѣ и безъ галстука представлялъ изъ себя фигуру, надъ которою мать его плакала всякое воскресенье.

-- Боже мой, это вы, м. Гольтъ! Вамъ придется подождать. Проповѣдь еще не кончена, а потомъ будетъ еще гимнъ и молитва, а можетъ быть и еще что-нибудь задержитъ его.

-- А вы позволите мнѣ посидѣть въ кухнѣ? Я вамъ не помѣшаю?

-- О, нѣтъ, сказала Эсѳирь съ мелодичнымъ смѣхомъ. Войдите пожалуйста, если хотите дождаться отца. Я сидѣла въ кухнѣ: чайникъ такъ славно распѣваетъ. Здѣсь гораздо лучше, чѣмъ въ гостиной -- не такъ мрачно.

-- Съ этимъ я совершенно согласенъ.

-- Какъ странно! Впрочемъ, если вамъ лучше нравится кухня, и вы не хотите сидѣть со мной, я могу уйдти въ гостиную.

-- Я пришелъ собственно для того, чтобы посидѣть съ вами, сказалъ Феликсъ напрямикъ по своему обыкновенію,-- но я предвидѣлъ, что вамъ будетъ непріятно увидѣть меня. Мнѣ хотѣлось переговорить съ вами, хотя придется говорить о вещахъ далеко не пріятныхъ. Вѣдь вамъ извѣстно, что я не умѣю мягко стлать -- не умѣю хитрить и лукавить.

-- Понимаю, сказала Эсѳирь, опускаясь на стулъ.-- Садитесь пожалуйста. Вы находите, что не слѣдуетъ обходиться безъ вечерней проповѣди, и пришли прочесть мнѣ ее на дому.

-- Да, сказалъ Феликсъ, усаживаясь бокомъ на стулъ неподалеку отъ нея и глядя на нее во всѣ свои большіе свѣтло-сѣрые глаза,-- и текстомъ для этой проповѣди послужитъ то, что вы сами высказали въ наше послѣднее свиданіе. Вы сказали, что вамъ дѣла нѣтъ до того, какія у кого убѣжденія, что вы ищете въ людяхъ только порядочности. Позвольте спросить, что вы хотѣли сказать этимъ? Подъ убѣжденіями вы подразумѣвали мысли и мнѣнія людей а крупныхъ вопросахъ жизни, а подъ порядочностью -- ихъ воззрѣнія на мелочи: на одежду, манеры, удовольствія, развлеченія, украшенія,-- такъ что ли?

-- Да -- или, правильнѣе, ихъ чуткость, воспріимчивость къ такимъ вещамъ.

-- Это все равно; мысли, мнѣнія, познанія все -- это тоже чуткость, воспріимчивость къ фактамъ и идеямъ. Я понимаю геометрическую проблемму, потому что я воспріимчивъ къ взаимному отношенію линій и фигуръ; и мнѣ хотѣлось доказать вамъ, что человѣкъ одаренный воспріимчивостью, которую вы называете порядочностью, и лишенный воспріимчивости, которую вы зовете убѣжденіями,-- непремѣнно принадлежитъ къ низшему, мельчайшему разряду существъ: -- это не человѣкъ, а насѣкомое, чувствующее сотрясеніе стола, но не замѣчающее грома.

-- Очень хорошо-съ, я насѣкомое; а однако я замѣчаю, что вы меня громите.

-- Нѣтъ, вы не насѣкомое. Ботъ это-то и бѣситъ меня въ васъ: вы хвастаетесь мелочностью. А между тѣмъ въ васъ довольно здраваго смысла, для того чтобы понимать, какъ гнусно становиться въ ряды женщинъ, отравляющихъ мужскую жизнь отсутствіемъ всякаго серіознаго содержанія.

Эсѳирь сильно покраснѣла: ей стало досадно на выходку Феликса, хотя она показалась ей не такой грубой и рѣзкой, какъ то, что онъ высказывалъ прежде.

-- Въ чемъ же состоитъ мое ужасное преступленіе? сказала она, вставая, ставя одну ногу на рѣшетку очага и глядя на огонь. Еслибъ возлѣ нея былъ кто-нибудь другой, а не Феликсъ, ей можетъ быть показалось бы, что такая поза показываетъ ее въ выгодномъ свѣтѣ; но она была глубоко убѣждена въ полномъ его равнодушіи къ тому, чѣмъ другіе восхищались въ ней.

-- Зачѣмъ вы читаете такую чепуху по воскресеньямъ? сказалъ онъ, взявъ Рене и пробѣгая глазами страницу.

-- Отчего вы не ходите въ капеллу, м-ръ Гольтъ? Отчего вы не читаете Хау и не присоединяетесь къ церкви?

-- Между нами огромная разница: -- я знаю, отчего я этого не дѣлаю. Я вполнѣ убѣжденъ въ томъ, что могу дѣлать лучше. У меня есть свои принципы, и я унизилъ бы себя, еслибъ сталъ дѣлать то, чего я не признаю лучшимъ.

-- Понимаю, сказала Эсѳирь какъ можно беззаботнѣе, чтобы скрыть горечь.-- Я существо низшаго разряда, и не могу себя унизить.

-- Вы ни въ какомъ случаѣ не унизили бы себя, раздѣляя воззрѣнія вашего отца. Если женщина дѣйствительно считаетъ себя существомъ низшимъ, она ставитъ себя въ зависимость: она руководствуется мыслями отца или мужа. Если же нѣтъ,-- пусть она покажетъ свою силу выборомъ чего-нибудь лучшаго. Вы должны знать, что принципы отца вашего выше и лучше того, что руководитъ вашей жизнью. Вы просто изъ праздности и эгоизма пренебрегаете его ученіемъ и отдаетесь пустякамъ.

-- Очень вамъ благодарна за наставленіе. Но я что-то не помню, чтобы я когда-нибудь сообщала вамъ свои причины.

-- Да развѣ можетъ что-нибудь заслуживающее названія причины побудить кого бы то ни было увлекаться такой дребеденью -- идіотической безнравственностью, прибранной и украшенной такъ, чтобы казаться съ перваго взгляда прекрасной, съ приправкой ничтожной дозы нравоученія, точно заячья ножка, которую кладутъ на блюдо, для того чтобы гости не подумали, что ихъ подчуютъ кошачьимъ мясомъ! Посмотрите напримѣръ! "Est-ce ma faute, si je trouve partout les bornes, si ce qui est fini n'а pour moi aucune valeur?" Да, положительно ваша вина; потому что вы оселъ, а гдѣ же осламъ понимать и сознавать безконечность, да и вообще понимать чтобы то ни было. Знаете ли вы, напримѣръ, что такое ромбоидъ? О нѣтъ, такихъ вещей нельзя опредѣлять границами, у такихъ вещей нѣтъ предѣловъ. "Cependant, j'aime la monotonie des sentiments de la vie, et si j'avais encore la folie de croire au bonheur"...

-- О, пожалуйста, м. Гольтъ, не читайте съ такимъ ужаснымъ акцентомъ: ушамъ больно. Эсѳирь, изстрадавшаяся безвыходно подъ предшествовавшими ударами плети, нашла нѣкоторое утѣшеніе для себя въ этой критической выходкѣ.

-- Вотъ такъ и есть, сказалъ Феликсъ, бросая книгу на столъ и вновь принимаясь расхаживать по комнатѣ. Вы счастливы только тогда, когда вамъ удастся придраться къ слову, сбить съ толку противника и отбояриться отъ сужденія, которое могло бы имѣть для васъ очень важныя послѣдствія.

-- Надѣюсь, что я довольно понаслушалась, не сбивая васъ съ толку.

-- Не довольно, миссъ Лайонъ,-- вы еще не выслушали всего, что я намѣревался сказать вамъ. Я хочу, чтобъ вы измѣнились. Конечно грубо, неприлично говорить такія вещи. Слѣдовало бы сказать, что вы совершенство. Другой пожалуй и сказалъ бы. Но я повторяю, хочу, чтобы вы измѣнились.

-- Что же мнѣ сдѣлать, чтобы угодить вамъ? Присоединиться къ церкви?

-- Нѣтъ; но спросить у себя, не такое ли великое, священное дѣло жизнь, какимъ ее считаетъ отецъ вашъ,-- дѣло, въ которомъ вы можете быть или благословеніемъ или проклятіемъ для многихъ. Вы никогда объ этомъ не думали. Вамъ и въ голову не приходило быть чѣмъ-нибудь лучше птички, вѣчно охорашивающейся, вѣчно порхающей съ мѣста на мѣсто, по влеченію прихоти. Вы недовольны жизнью, потому что вамъ негдѣ взять мелочей, въ которыхъ вы полагаете все свое счастіе, а не потому, что въ ней миріады мужчинъ и женщинъ гибнутъ подъ гнетомъ порока и нищеты.

У Эсѳири сильно забилось сердце негодованіемъ, раненой гордостью и яснымъ сознаніемъ, что она не съумѣла бы возразить Феликсу. Онъ былъ оскорбительно невѣжливъ; но она чувствовала, что она унизила бы себя, высказавъ ему это, выказавъ негодованіе: такимъ образомъ она подтвердила бы его обвиненіе въ мелочности, въ суетности, бѣгающей отъ суровой правды; и кромѣ того, сквозь обиду и негодованіе проглядывало въ ней смутное сознаніе, что эта грубая выходка Феликса въ сущности гораздо болѣе для нея лестна, чѣмъ весь его предшествовавшій образъ дѣйствія. Она съумѣла совладать собою настолько, чтобы сказать обычнымъ своимъ серебристымъ голосомъ:

-- Продолжайте пожалуйста, м. Гольтъ. Я увѣрена, что эти жгучія истины должны лежать камнемъ у васъ на сердцѣ: ужъ лучше выбросить ихъ поскорѣй.

-- Да, вы правы, сказалъ Феликсъ, останавливаясь неподалеку отъ нея.-- Я не могу видѣть васъ на стезѣ нелѣпыхъ, безумныхъ женщинъ, отравляющихъ жизнь честныхъ людей. Мужчины не могутъ не любить женщинъ, и такимъ образомъ становятся рабами мелочныхъ побужденій мелочныхъ существъ. Такимъ образомъ подавляется, парализуется въ насъ всякое великое дѣло, всякое возвышенное стремленіе изъ-за существъ, которыя тратятъ жизнь на вздоръ, работаютъ тѣломъ и духомъ надъ дребеденью, въ которой, нѣтъ ничего общаго съ мужского жизнью. Вотъ что дѣлаетъ женщинъ проклятіемъ; цѣлая жизнь пріостанавливается, тормозится вслѣдствіе ихъ молочности. Вотъ отчего я никогда не полюблю, а если полюблю, то никогда не выскажу, и никогда не женюсь.

Смятеніе въ душѣ Эсѳири -- обида, негодованіе, сознаніе страшной власти, которою звучали гнѣвныя слова Феликса,-- сдѣлались наконецъ невыносимыми. Она стала утрачивать самообладаніе. Губы ея дрогнули; но гордость, боявшаяся пуще всего выдать свое смущеніе, выручила ее отчаяннымъ усиліемъ. Она сильно ущипнула себѣ руку, чтобы хотя отчасти превозмочь тревогу, и сказала презрительнымъ тономъ:

-- Меня, право, глубоко трогаетъ ваше довѣріе....

-- Ага! вотъ теперь вы обидѣлись и разсердились на меня. Я этого ожидалъ. Женщины не любятъ мужчинъ, говорящихъ имъ правду.

-- Мнѣ кажется, что вы черезъ - чуръ хвастаете своей правдой, м. Гольтъ, сказала Эсѳирь, выходя наконецъ изъ себя.-- Очень нетрудно быть правдивымъ, когда не стоятъ за то, чтобы неоскорблять другихъ и обходить самихъ себя молчаніемъ. Говорить правду -- часто значитъ не болѣе ни менѣе, какъ быть дерзкимъ.

-- Вы стадо-быть назвали бы дерзостью, еслибъ я сталъ тащить васъ за подолъ изъ колодца?

-- Вамъ непремѣнно слѣдуетъ основать секту: вы призваны быть проповѣдникомъ. Право жаль будетъ, если вамъ придется всю жизнь ограничиваться однимъ слушателемъ.

-- Я вижу теперь, что я сдѣлалъ глупость. Я думалъ, что у васъ болѣе широкая и глубокая душа, что въ васъ можно разбудить, расшевелить какое нибудь хорошее чувство, хорошее стремленіе; но я расшевелилъ въ васъ только тщеславіе -- и ничего больше. Я ухожу. Прощайте.

-- Прощайте, сказала Эсѳирь, не глядя на него. Онъ не отворилъ двери немедленно. Онъ должно-быть нѣсколько разъ надѣвалъ и снималъ шапку. Эсѳири ужасно хотѣлось накинуть на него арканъ и остановить его, сказать ему что-нибудь; самая ея досада дѣлала этотъ уходъ еще болѣе досаднымъ; потому что за нимъ было послѣднее слово, и слово очень горькое. Но вотъ задвижка щелкнула, и дверь за нимъ затворилась. Она побѣжала къ себѣ въ спальню и залилась слезами. Бѣдная дѣвушка! Въ ней странно противорѣчили побужденія и влеченія въ эти первыя минуты. Она не могла вынести мысли о неуваженіи Феликса, какъ не могла вынести мысли о покорности передъ его обвиненіемъ. Ее возмущало сознаніе его превосходства, и вмѣстѣ съ тѣмъ она сознавала себя въ новой зависимости отъ него. Онъ былъ невоспитанъ, грубъ; онъ позволилъ себѣ неслыханную дерзость; и вмѣстѣ съ тѣмъ его негодующія, оскорбительныя слова были для нея лестны: онъ думалъ, что она заслуживала большаго вниманія, чѣмъ остальныя женщины. Онъ позволилъ себѣ невыносимую, непростительную дерзость, говоря ей, что онъ никогда не полюбитъ, никогда не женится, какъ будто бы ей было до этого дѣло; какъ будто бы онъ воображалъ себя способнымъ внушить привязанность, которая побудила бы любую женщину выдти за него замужъ, немедленно вслѣдъ за такой эксцентрической выходкой. Неужели онъ вообразилъ, что она видитъ въ немъ человѣка, который могъ бы влюбиться въ нее?-- жениться на ней?. Но если онъ любитъ ее, и если это заставляетъ его желать, чтобы она измѣнилась... Этотъ новый видъ дерзости угомонилъ немножко негодованіе Эсѳири; хотя она была вполнѣ увѣрена въ томъ, что не любитъ ого, что никогда низачто не полюбитъ такого педагога, такого учителя, ужъ не говоря ничего о его другихъ странностяхъ. Но онъ хочетъ, чтобы она измѣнилась. Въ первый разъ въ жизни Эсѳирь почувствовала сильный ударъ самолюбію. Она узнала, что есть человѣкъ, которому она кажется пошлой, мелочной, эгоистичной. Каждое слово Феликса врѣзывалось ей въ память. Она почувствовала себя лицомъ къ лицу съ незнакомымъ, невиданнымъ, призракомъ самоосужденія, и ей показалось, что въ ней разомъ умерли всѣ невинныя прихоти, которыми она тѣшилась до сихъ поръ, не останавливаясь на вопросахъ внутреннихъ. Желаніе отца видѣть ее достойнымъ членомъ церкви никогда сильно ее не затрогивало; она видѣла, что онъ и безъ того ее обожалъ. Онъ никогда не говорилъ, чтобы она дѣлала что-нибудь унизительное, но скорбѣлъ только о томъ, что она недостаточно думаетъ о небесахъ. Разговоры о "Іерусалимѣ" и о "славѣ", молитвы добраго старика-отца, мысли и побужденія котораго казались ей чѣмъ-то подобнымъ "Жизни пр. Доддриджа", которую она отложила въ сторону, не прочитавъ до конца,-- не затрогивали ея самоуваженія и самодовольства. Но теперь въ ней проснулось вмѣстѣ со всѣмъ, другимъ и новое пониманіе отца. Правда ли, что его жизнь, такъ много лучше, выше ея жизни? Она не можетъ измѣниться такъ, какъ бы хотѣлъ Феликсъ; но она сказала себѣ, что онъ ошибся, если вообразилъ ее неспособной на. благородныя, возвышенныя побужденія.

Она услышала, что отецъ вошелъ въ домъ, утерла слезы и сошла къ нему внизъ.

-- Хочешь чаю, папа? Какъ у тебя горитъ голова, сказала она, ласково поцѣловавъ его въ лобъ и приложивъ къ нему свою холодную руку.

Лайонъ немножко удивился; такая порывистая нѣжность была не въ ея характерѣ; это напоминало ему ея мать.

-- Милое, дорогое дитя мое, сказалъ онъ съ чувствомъ, дивуясь сокровищамъ, кроющимся въ нашей грѣховной природѣ.

ГЛАВА XI.

Феликсъ пошелъ въ Спрокстонъ въ воскресенье послѣ. обѣда. Ему нравилась прогулка въ эту отдаленную деревушку; онъ отправлялся въ нее для сокращенія пути черезъ уголъ парка сэра Максима Дебарри, потомъ черезъ общій выгонъ, перерезанный мѣстами красными бороздами, посреди темныхъ массъ дикаго терна, а остальной путь вдоль канала, гдѣ воскресная тишина какъ будто отдыхала на прибрежныхъ лугахъ и пастбищахъ и изрѣдка прерывалась появленіемъ лошади на бечевникѣ, барки, медленно двигавшейся позади ея съ тонкой струйкой синяго дыма, выходящей изъ жестяной трубы. Феликсъ вынесъ изъ дѣтства впечатлѣніе, что дни на баркѣ всѣ похожи на воскресенье; но лошадь, еслибъ ей высказать это предположеніе, вѣроятно предпочла бы болѣе іудейскую строгость къ. буксированію барокъ или, покрайней мѣрѣ, чтобы по воскресеньямъ бичеву тянули ослы, какъ существа болѣе низкой породы.

Каналъ этотъ былъ только вѣтвью большой рѣки и терялся въ угольныхъ копяхъ, гдѣ Феликсъ, миновавъ паутину черныхъ плоскихъ рельсовъ, скоро достигъ своей цѣли -- публичнаго Спрокстонскаго учрежденія, извѣстнагочастымъ, постояннымъ посѣтителямъ подъ фамильярнымъ названіемъ Головача, а менѣе частымъ подъ именемъ Сахарной Головы или Новыхъ Копей; Новыми Копями называли новый и болѣе людный шинокъ Спрокстонской деревни. Другой центръ, извѣстный подъ названіемъ Старыхъ. Копей, тоже имѣлъ свою "публику но онъ отчасти смахивалъ на покинутую, запущенную столицу; а общество, собиравшіеся въ Синей Коровѣ, было самаго низшаго разряда -- равнаго конечно по отношенію къ основнымъ, фундаментальнымъ аттрибутамъ человѣчества, какъ напримѣръ желанію пить пиво, но не равнымъ по возможности платить за него.

Когда Феликсъ подошелъ, знаменитый Чебъ стоялъ у дверей. Чебъ былъ замѣчательнымъ трактирщикомъ; отнюдь не пошлымъ, краснымъ, толстымъ, веселымъ и шутливымъ трактирщикомъ. Онъ былъ худъ и блѣденъ и никогда, какъ говорили его постоянные посѣтители, не увлекался крѣпкими напитками. Какъ въ мнѣніи солдатъ жизнь знаменитаго генерала заколдована, такъ Чебъ, по мнѣнію членовъ клуба "Взаимной Выгоды", былъ одаренъ сверхъестественнымъ воздержаніемъ, такимъ строгимъ блюденіемъ своихъ интересовъ, которое противостояло всѣмъ наркотическимъ средствамъ. Даже сны его, по собственнымъ его показаніямъ, отличались методичностью, свойственной немногимъ и въ бодрствующемъ состояніи. Фараоновы сны, говорилъ онъ, передъ ними ничто; и выходя такимъ образомъ изъ обыденнаго уровня сновъ, они имѣли особенный успѣхъ по воскресеньямъ вечеромъ, когда выслушивавшіе ихъ рудокопы, начисто вымытые и въ праздничныхъ платьяхъ, покачивали головами съ тѣмъ наивнымъ удивленіемъ, съ которымъ всегда слушаютъ что-нибудь таинственное и необъяснимое. Причины, побудившія Чаба сдѣлаться хозяиномъ Сахарной Головы, основывались на самомъ строгомъ расчетѣ. Онъ былъ человѣкъ съ очень дѣятельнымъ умомъ, и, питая притомъ глубокое отвращеніе къ физическому труду, долго и основательно думалъ, какой родъ дѣятельности дастъ ему жизнь наиболѣе спокойную и наиболѣе соотвѣтствующую его наклонностямъ, и наконецъ рѣшился открыть "заведеніе" въ самомъ центрѣ угольныхъ копей. Расчетъ оказался весьма основательнымъ: онъ очень скоро разжился и пріобрѣлъ право голоса въ графствѣ. Онъ не былъ изъ числа тѣхъ ограниченныхъ людей, которые находили право голоса стѣснительнымъ и желали бы лучше обойдтись безъ него: онъ видѣлъ въ своей привиллегіи неотъемлемую принадлежность своего званія, и намѣревался воспользоваться ею какъ можно лучше. Онъ называлъ себя человѣкомъ прямымъ и повременамъ высказывалъ воззрѣнія свои очень свободно; въ дѣйствительности же во всѣхъ его мнѣніяхъ было одно основное дѣленіе -- "моя идея" и "вздоръ."

Когда Феликсъ подошелъ, Чебъ стоялъ, по обыкновенію, нервически шаря руками въ карманахъ, пытливо поглядывая вокругъ и непрерывно пошевеливая своими стиснутыми тонкими губами. Поверхностный взглядъ на него могъ бы повести къ предположенію, что такая тревожно-любопытная личность не годится въ трактирщики; но въ дѣйствительности это свойство хозяина значительно способствовало увеличенію желанія выпить во всѣхъ прохожихъ. Какъ рѣзкая, визгливя рѣчь злой бабы, видъ Чеба раззадоривалъ "зайдти и выпить", чтобы успокоить непріятное вы ечатлѣніе.

Несмотря на то что Феликсъ пилъ очень мало эля, трактирщикъ привѣтствовалъ его крайне вѣжливо. Приближающіеся выборы были удобнымъ случаемъ примѣнить его политическую "идею", которая заключалась въ томъ, что общество существуетъ для блага одной личности, и что личность эту зовутъ Чебомъ. Однако вслѣдствіе стеченія нелѣпыхъ обстоятельствъ несовмѣстныхъ съ этой идеей, Спрокстонъ не попалъ до послѣдняго времени въ списокъ избирающихъ округовъ. Главный членъ компаніи, разработывающей угольныя копи, былъ Петръ Гарстинъ, и та же самая компанія отдавала въ аренду Сахарную Голову. И Гарстинъ разумѣется былъ кандидатомъ, для котораго Чебъ берегъ "вой голосъ, потому что онъ, какъ наиболѣе вліятельное лицо компаніи, могъ больше другихъ надоѣдать и вредить Чебу. Но предвзятое намѣреніе осчастливить полезнаго человѣчка своимъ голосомъ въ день окончательнаго выбора, не можетъ препятствовать человѣку, кто бы онъ ни былъ -- книжникъ или фарисей (Чебъ употреблялъ эту класификацію человѣчества, считая ее освященной Писаніемъ), быть тѣмъ болѣе свободнымъ въ сношеніяхъ съ тѣми людьми, которые не знаютъ его хорошенько и считаютъ его человѣкомъ колеблющимся. Кромѣ Чеба было еще только три самостоятельныхъ голоса въ маленькомъ округѣ, въ которомъ Сахарная Голова считалась центромъ ума и образованности: углекопы, конечно, не имѣли права голоса и не нуждались въ политическомъ обращеніи; слѣдовательно Спрокстонъ не могъ занимать много мѣста въ сердцахъ кандидатовъ. Но между тѣмъ на сцену появился кандидатъ радикалъ, вслѣдствіе чего Дебарри примкнулъ къ Гарстину, а сэръ Джемсъ Клементъ, бѣдный баронетъ, принужденъ былъ отступить. Чебъ предавался самымъ утонченнымъ умственнымъ комбинаціямъ, чтобы опредѣлить, какіе шансы выгоды могутъ быть для Сахарной Головы въ этомъ измѣненномъ строѣ вещей.

У него былъ братъ въ другомъ графствѣ, тоже трактирщикъ, но на болѣе широкую ногу, въ многолюдномъ мѣстечкѣ; и отъ него-то Чебъ заимствовался большими политическими свѣдѣніями, чѣмъ можно было бы обрѣсти въ Ломшайрской газетѣ. Онъ теперь былъ достаточно просвѣщенъ, для того чтобы знать, что и безгласные рудокопы и матросы могутъ принести пользу на выборахъ. Это какъ нельзя болѣе шло къ его политической идеѣ, и еслибъ его спросили, онъ непремѣнно потребовалъ бы распространенія права подачи голосовъ и на этотъ классъ -- покрайней мѣрѣ на Спрокстонъ.

Съ перваго воскреснаго вечера, когда Феликсъ появился въ Сахарной Головѣ, Чебъ смекнулъ, что этотъ тонкій малый такъ воздерженъ не почему другому, какъ потому, что онъ чей-нибудь агентъ. Не могло быть никакого сомнѣнія въ томъ, что онъ нанятъ для какой-нибудь цѣди. Не придетъ же человѣкъ не пьющій въ кабакъ безъ какой-нибудь тайной цѣли. А такъ - какъ Чебъ не могъ угадать цѣли Феликса, она должна была быть очень глубокомысленна и таинственна. Возростающее убѣжденіе въ таинственности и загадочности этой цѣли побудило трактирщика въ послѣдній воскресный вечеръ убѣдить таинственнаго посѣтителя выпить съ нимъ по стаканчику; но это ровно ни къ чему не повело. Феликсъ зналъ, съ кѣмъ имѣлъ дѣло, и постарался не выдать, что главная его цѣль была пріобрѣсти довѣріе лучшихъ людей кружка и побудить ихъ придти къ нему въ субботу вечеромъ въ комнату, гдѣ Лайонъ или одинъ изъ его діаконовъ говорили проповѣди по пятницамъ. На эти проповѣди приходили женщины и дѣти, трое стариковъ, портной-поденщикъ и чахоточный юноша; ни одного рудокопа нельзя было оттянуть отъ крѣпкаго эля Сахарной Головы; ни одинъ матросъ не соглашался промѣнять на проповѣдь грязное зелье Синей Коровы. Феликсъ былъ идеалистъ; онъ подмѣтилъ нѣсколько открытыхъ, пріятныхъ лицъ въ числѣ рудокоповъ, когда они отмывали по воскресеньямъ копоть съ лицъ; ихъ можно было бы научить употреблять лучше свои заработки. Во всякомъ случаѣ онъ попробуетъ: онъ былъ глубоко убѣжденъ въ своемъ призваніи, въ силѣ своего вліянія, и правда, что всегда, когда онъ говорилъ, его слушали съ большимъ вниманіемъ. Въ деревнѣ была безплатная дамская школа; но онъ думалъ, что еслибъ можно было побудить отцовъ, въ суконныхъ шапкахъ, украшенныхъ сальными свѣчами вмѣсто пера, на закопченныхъ лицахъ которыхъ лежала печать тяжкаго труда, къ которому онъ чувствовалъ несравненно болѣе симпатіи, чѣмъ къ всевозможнымъ ленточкамъ въ петлицахъ,-- еслибъ онъ могъ побудить этихъ людей сберечь что-нибудь отъ пропиваемыхъ денегъ, чтобъ заплатить школьному учителю за своихъ сыновей,-- это было бы несравненно лучше и полезнѣе для нихъ всѣхъ школъ Гарстина съ компаніей.

-- Я заберу ихъ посредствомъ родительскихъ чувствъ, говорилъ Феликсъ; -- я возьму одного изъ мальчугановъ и посажу его въ середку. Пока они не узнаютъ, не убѣдятся въ томъ, что есть что-нибудь, что имъ дороже и милѣе наливанья себя пивомъ,-- распространеніе подачи голосовъ будетъ для нихъ только распространеніемъ пьянства. Всегда надобно начать съ чего-нибудь: я вотъ начну съ того, что у меня подъ носомъ. Начну съ Спрокстона. Такъ поступилъ бы человѣкъ, зараженный самымъ ярымъ суевѣріемъ. Развѣ нельзя работать, трудиться для строгой истины также, какъ люди трудятся для вздорныхъ предразсудковъ?

У Феликса были свои иллюзіи, какъ у всѣхъ молодыхъ людей, хотя онѣ были далеко не фешенебельнаго свойства. Онъ остановилъ выборъ на нѣкоемъ Майкѣ Рябомъ ("Рябой" не было его настоящимъ именемъ, но у каждаго углекопа было непремѣнно свое прозвище). Онъ хотѣлъ уговорить его пойдти съ собою въ этотъ вечеръ и пригласить нѣсколькихъ товарищей въ слѣдующую субботу. Рябой былъ однимъ изъ главныхъ рудокоповъ; у него было ясное, добродушное лицо, и онъ съ особеннымъ вниманіемъ прислушивался ко всему, что Феликсъ умѣлъ такъ увлекательно высказывать.

Чебъ, у котораго тоже были свои иллюзіи, любезно улыбнулся, когда загадочный посѣтитель подошелъ къ его дверямъ.

-- Воскресенье, кажется, вашъ день, сэръ: я уже такъ и буду васъ поджидать по воскресеньямъ.

-- Да, я человѣкъ рабочій; я свободенъ только по воскресеньямъ, сказалъ Феликсъ, останавливаясь у двери, такъ-какъ хозяину видимо хотѣлось этово.

-- Ахъ, сэръ, много есть способовъ работать. Мнѣ сдается, что вы одинъ изъ тѣхъ, которые работаютъ мозгами. Такой работой занимаюсь и я.

-- Можно дѣлать и это и вмѣстѣ съ тѣмъ работать руками.

-- Ахъ, сэръ, сказалъ Чебъ съ нѣкоторой горечью въ улыбкѣ,-- у меня такая голова, что я часто желалъ быть глупѣе; я слишкомъ скоро проникаю въ самую суть дѣла. Я, если можно такъ выразиться, съѣдаю обѣдъ во время завтрака. Оттого-то я не могу сказать, чтобы я курилъ трубку: только суну ее въ ротъ, какъ ужъ всю разомъ вытяну, прежде чѣмъ другіе успѣютъ хорошенько раскурить; а въ сущности, къ чему все это? Гораздо лучше предоставлять всѣхъ самимъ себѣ. На этомъ свѣтѣ право лучше двигаться потише и не слишкомъ быстро смекать. Вѣдь вы тоже знаете, что это значитъ, сэръ?

-- Нѣтъ, сказалъ Феликсъ, почесывая въ затылкѣ съ гримасой. Я скорѣй чувствую себя дуракомъ. Свѣтъ великъ, и я до сихъ поръ еще не добрался до самой сути его.

-- Ага, вы таки себѣ на умѣ. Но я надѣюсь, что мы поймемъ другъ друга. А что касается до предстоящихъ выборовъ, то я головой ручаюсь, что мы сошлись бы, еслибъ на то пошло.

Феликсъ чуть-чуть только усмѣхнулся.

-- Вѣдь вы не гори, сэръ? Вѣдь вы не станете держать сторону Дебарри? Я это смекнулъ, какъ только васъ увидѣлъ, съ первыхъ вашихъ словъ. И сразу такъ и сказалъ: онъ не тори. Надѣюсь, что я не ошибся, сэръ,-- э?

-- Конечно; я не тори.

-- Послушайте, сэръ: между нами будь сказано, я также мало забочусь о Дебарри, какъ о Джоннѣ Гротсъ. Я живу не на ихъ землѣ, и они никогда не заглядываютъ въ Сахарную Голову. Я и плевать не хочу на Дебарри: мудрено найдти человѣка, болѣе меня независимаго. Я съ ними сдѣлаюсь, какъ мнѣ покажется лучшимъ и болѣе выгоднымъ. Что же касается до того, чтобы на стѣну лѣзть изъ-за какого нибудь человѣка, то на это есть дураки, къ которымъ я себя не причисляю.

Мы, смертные, иногда строимъ очень жалкую фигуру въ нашихъ стремленіяхъ выставить себя на видъ. Мы можемъ быть вполнѣ увѣрены въ собственныхъ нашихъ достоинствахъ и вмѣстѣ съ тѣмъ совершенно не знать точки зрѣнія, съ которой смотрятъ на насъ наши ближніе. Наша татуировка можетъ нисколько не возбуждать въ нихъ удивленія, хотя бы мы сами самодовольно осматривали себя и вертѣлись кругомъ, чтобы показать ее со всѣхъ сторонъ. Такъ было и съ Чебомъ.

-- Да, сказалъ Феликсъ сухо, я думаю, что есть на свѣтѣ дѣло, для котораго вы исключительно созданы.

-- Ага, вы такъ думаете? Прекрасно, мы понимаемъ другъ друга; вы не тори, я тоже нѣтъ. И еслибъ у меда были четыре руки, чтобъ поднять ихъ въ знакъ согласія на выборахъ, я бы ни одной не поднялъ для Дебарри. По-моему, въ Требіанской церкви слишкомъ много ихъ монументовъ и гербовъ. Что такое значитъ ихъ гербъ? Какой-то значекъ безсмысленный, и я никогда ни отъ кого не могъ добиться толковаго объясненія этихъ нелѣпыхъ значковъ и привиллегій.

Чебу помѣшало дальше развивать свои воззрѣнія на историческій элементъ въ обществѣ прибытіе новыхъ посѣтителей, которые приблизились двумя группами. Первая группа состояла изъ хорошо-знакомыхъ ему углекоповъ, въ чистыхъ праздничныхъ шапкахъ и пестрыхъ платкахъ съ длинными развивающимися концами вокругъ шеи. Вторая группа была весьма необычнымъ явленіемъ и побудила Чеба стиснуть губы и задвигать въ волненіи скулами.

Впереди всѣхъ ѣхалъ щегольски-одѣтый человѣкъ верхомъ, съ широкими отложными воротничками и въ пестромъ атласномъ галстукѣ. Онъ былъ человѣкъ плотный, рослый и сильно смахивалъ на торговца суконными товарами. Дикая мысль мелькнула въ головѣ Чеба. Ужъ не Гарольдъ ли Тренсомъ этотъ величественный посѣтитель? Извините его: братъ его, обитатель люднаго мѣстечка, вселилъ въ него убѣжденіе въ томъ, что кандидаты-радикалы, въ видахъ успѣшнаго хода выборовъ, не разъ ѣдали съ ребятишками честныхъ поденщиковъ хлѣбъ съ патокой и объявляли во всеуслышаніе предпочтеніе къ простой и бѣдной жизни. По мнѣнію Чеба, радикалы были новымъ видомъ паразитовъ, которые лѣпились на бѣдныхъ вмѣсто богатыхъ и потому не отказались бы даже посѣщать кабаки, что онъ заключилъ изъ представившагося ему факта.

За величественнымъ всадникомъ шло нѣсколько человѣкъ очень невзрачнаго вида и всѣ Спрокстонскіе ребятишки, любопытство которыхъ достигло высшей степени, вслѣдствіе неожиданной щедрости незнакомца. Человѣкъ верхомъ, человѣкъ разсыпающій полу-пенсы, былъ такимъ неслыханнымъ явленіемъ, что никто изъ нихъ не взялся бы рѣшить, что онъ сдѣлаетъ вслѣдъ за этимъ; и маленькіе мальчуганы въ тюленьихъ шапкахъ питали смутную надежду на то, что теперь наступилъ совершенно новый строй вещей.

Всѣ обступили всадника, а Чебъ подошелъ поддержать лошадь его подъ уздцы.

-- Ну-съ, м. Чебъ,-- было первыми словами величественнаго незнакомца, когда онъ благополучно слѣзъ съ сѣдла,-- я такъ много наслышался о вашемъ отличномъ элѣ, что пріѣхалъ попробовать его.

-- Войдите, сэръ,-- покорнѣйше прошу войдти, сказалъ Чебъ, передавая лошадь работнику. А за честь сочту поподчивать васъ.

Всѣ вошли въ кабакъ вслѣдъ за незнакомцемъ, исключая мальчишекъ, которые прильнули къ окнамъ.

-- Не угодно ли вамъ пожаловать на чистую половину, сэръ, сказалъ Чебъ раболѣпно.

-- Нѣтъ, нѣтъ, я присяду здѣсь. Я до смерти люблю, сказалъ незнакомецъ, оглядывая углекоповъ, которые посматривали на него не безъ робости,-- яркій очагъ, окруженный честными тружениками. Однако я пройду въ другую комнату на минутку, только чтобы перемолвиться съ вами нѣсколько словъ.

Чебъ открылъ настежъ дверь чистой половины, потомъ, отступивъ назадъ чтобы пропустить, почетнаго гостя, успѣлъ шепнуть Феликсу:

-- Вы знаете этого джентльмена?

-- Нѣтъ, не з паю.

Мнѣніе Чеба о Феликсѣ Гольтѣ упало съ этой минуты. Дверь чистой половины закрылась, но никто не садился и не спрашивалъ пива.

-- А что, хозяинъ, сказалъ Рябой Майкъ, подходя къ Феликсу,-- ужъ не изъ выборныхъ ли это кто?

-- Очень можетъ быть.

-- Мнѣ сказывалъ одинъ человѣкъ, что они повсюду расхаживаютъ и разъѣзжаютъ, сказалъ Рябой,-- и что теперь подошли такія времена, говорятъ, что человѣкъ можетъ задаромъ пить пива сколько душѣ угодно.

-- Ну, братъ, это значитъ Реформа, сказалъ высокій, рыжебородый человѣкъ, по имени Дреджъ.-- Это значитъ у насъ пойдутъ выборы и пьянство.

-- Такъ-то такъ, но только Реформѣ никогда не дойдти до Спрокстона, сказалъ сѣдой, но еще бодрый, свѣжій человѣкъ, по прозвищу Старый Слекъ.-- Я ничему этому не вѣрю.

-- Не вѣришь? сказалъ Рябой не безъ презрѣнія,-- а я такъ вѣрю. Вѣдь есть люди, которые не вѣрятъ ничему дальше конца своей кирки. Вы хоть имъ головы расколите, и то ничего въ нихъ не вобьете, а я такъ навѣрное это знаю отъ одного человѣка, который только и знаетъ что ходитъ по большимъ дорогамъ. Онъ и пьянъ напился и деньгу зашибъ только тѣмъ, что скликалъ народъ, да выкрикивалъ имена по заказу. Что, хозяинъ,-- что тына это скажешь? заключилъ Рябой, почтительно обращаясь къ Феликсу.

-- Хотите узнать все насчетъ Реформы? сказалъ Феликсъ, пользуясь случаемъ.-- Если хотите, я могу сказать вамъ.

-- Да, да, скажите; мы будемъ очень рады, будемъ вамъ очень благодарны, заговорило нѣсколько голосовъ разомъ.

-- Да; но только для этого нужно время. И нужно, чтобъ не помѣшали намъ. Самые умные изъ васъ -- тѣ которые считаются самыми умными въ клубѣ -- пускай придутъ въ избу Пегги Беттонъ въ слѣдующую субботу, въ семь часовъ, въ сумеркахъ. А вы, Рыжій, принесите съ собой своего бѣлоголоваго мальчугана. И всякій, у кого есть такой маленькій мальчуганъ, самый маленькій, еще не понимающій, что говорятъ,-- пусть принесетъ его съ собой. Но только -- уговоръ лучше денегъ -- держать это твердо промежъ себя. Намъ дураковъ ненужно. Но всѣ, кто слышатъ меня, пускай придутъ. Я буду у Пегги Беттонъ.

-- Это тамъ, гдѣ по пятницамъ читаютъ проповѣди, сказалъ Дреджъ.-- Я долженъ былъ подставить женѣ фонарь подъ глазъ, чтобы отвадить ее бѣгать на проповѣди. Вѣдь эдакая бестія, вздумала учить меня, а я ни бельмеса не понимаю, что она тамъ городитъ.

-- Развѣ не можешь ты оставить жену въ покоѣ? сказалъ Рябой съ отвращеніемъ. Я постыдился бы колотить свою хозяйку только за то, что ей нравятся проповѣди.

-- Да не тронь она меня, и я ее не трону, сказъ Дреджъ сердито, желая оправдать себя; но какъ она только начнетъ тарантить, я не могу выносить этого. Однако я принесу своего Джека къ Пегги въ субботу. Мать его вымоетъ. Ему только четыре года, а онъ меня знатно отдѣлаетъ, любо какъ выругаетъ, если его раззадорить.

-- Ну, опять ты понесъ чушь! сказалъ Рябой.

Разговоръ, угрожавшій перейдти въ личности, былъ прерванъ открытіемъ двери съ чистой половины и появленіемъ величественнаго незнакомца съ Чебомъ, лицо котораго необычайно сіяло.

-- Присядьте, м. Джонсонъ, сказалъ Чебъ, пододвигая кресло.-- Ботъ этотъ джентльменъ желаетъ угостить компанію, прибавилъ онъ, поглядывая кругомъ,-- и, что еще больше, онъ желаетъ выпить съ вами рюмочку; и я полагаю, что здѣсь не найдется ни одного человѣка, который бы не нашелъ, что это большая честь для насъ, очень большая честь.

Аудиторія не съумѣла отвѣтить казенными "слушайте, слушайте", но вниманіе ея было тѣмъ не менѣе напряжено до послѣдней степени, когда они усѣлись по приглашенію хозяина. Всѣ прониклись пріятнымъ сознаніемъ того, что наконецъ добралась и до Спрокстона таинственная Реформа, и въ весьма пріятныхъ формахъ, съ туго-набитыми карманами. Только одинъ Феликсъ остался на прежнемъ мѣстѣ, допивая потихоньку начатую кружку и приготовляясь слушать.

-- Славный эль, отличный эль, заговорилъ Джонсонъ, опуская стаканъ на столъ и говоря очень скоро, мягкимъ дискантомъ.-- Да, продолжалъ онъ съ нѣкоторымъ пифосомъ въ голосѣ, глядя на Чеба, сидѣвшаго противъ него,-- пріятно, очень пріятно встрѣтить такое заведеніе посреди копей. На чѣмъ же были бы большіе заработки для рабочаго человѣка, еслибъ онъ не могъ пріобрѣсти хорошаго товара за свою трудовую копѣйку? Да, господа,-- тутъ онъ поглядѣлъ вокругъ: -- я былъ въ портерныхъ и видалъ, какъ добрые и честные каменьщики приходили и платили деньги за такое пиво, которое я не рѣшился бы дать свиньямъ! Тутъ Джонсонъ покачалъ головой.

-- Ну да, какъ въ Синей Коровѣ, прибавили-. неугомонный Дреджъ; но его остановилъ строгій взглядъ Рябаго.

-- Да, да, вотъ вы знаете, что это бываетъ, другъ мой, сказалъ Джонсонъ, глядя на Дреджа одобрительно.-- Но благодареніе Богу, это не будетъ продолжаться дольше. Дрянное пиво будетъ спроважено вмѣстѣ со всей прочей дрянью. Торговля будетъ процвѣтать,-- а что теперь торговля безъ пара, безъ машинъ? А что машина безъ угля? И замѣтьте, господа,-- никакой человѣкъ на свѣтѣ, никакое правительство не можетъ сдѣлать угля.

Отрывистые, громкіе "гмъ, гнъ" доказывали, что этотъ фактъ встрѣтилъ сочувствіе.

-- Ну, и плитняка имъ тоже не выдумать, сказалъ широкоротый, долговязый человѣкъ, по имени Джилозъ, который былъ бы не прочь отъ болѣе пространнаго обсужденія этого вопроса, потому что онъ былъ каменьщикъ.

-- И плитняка, конечно; а между тѣмъ, еслибы уголь можно было дѣлать, честный, почтенный людъ, теперь составляющій ядро нашего населенія, не сталъ бы гнуть спину и потѣть въ копяхъ шесть дней въ недѣлю. Нѣтъ, нѣтъ; это вѣрно: чѣмъ больше убудетъ процвѣтать нашъ край, тѣмъ больше будете нужны вы, господа. Безъ праздныхъ лордовъ и леди можно обойдтись, а безъ почтенныхъ тружениковъ рудокоповъ обойдтись никакъ нельзя. А край нашъ будетъ процвѣтать. Ужъ въ этомъ я вамъ ручаюсь, господа. Край нашъ станетъ превыше всѣхъ и не будетъ въ немъ ни одного человѣка, у котораго не было бы куска мяса въ горшкѣ и лишней копѣйки въ карманѣ, если мы только постараемся послать надежныхъ людей въ парламентъ,-- людей, которые стали бы говорить за рудокоповъ, на каменьщиковъ и за матросовъ -- Джонсомъ махнулъ рукой во всѣ стороны -- а не пороли бы дичь, какъ теперь. Наступилъ кризисъ, и мы должны дѣйствовать. Мы дожили до Реформы, господа, и теперь дѣло въ томъ, чтобы пустить Реформу въ ходъ. Мы переживаемъ кризисъ,-- даю вамъ честное мое слово, что это кризисъ.

Джонсонъ откинулся на спинку кресла отъ сотрясенія этого громкаго существительнаго. Онъ вовсе не думалъ, чтобы кто-нибудь изъ его аудиторіи понималъ, что такое кризисъ; но онъ очень хорошо зналъ, какой эфектъ производятъ въ извѣстныхъ случаяхъ непонятныя слова; и дѣйствительно: углекопы прониклись своего рода убѣжденіями въ томъ, чего они сами не знали, и это было въ самомъ дѣлѣ отличнымъ способомъ приготовить ихъ къ воспріятію дѣйствительнаго убѣжденія.

Феликсъ почувствовалъ, что въ немъ закипала ярость. Трудно придумать нравственную пытку хуже того, когда наши собственныя серіозныя убѣжденія, наши завѣтнѣйшія вѣрованія -- искажаетъ, низводитъ до каррикатуры шарлатанъ или наемщикъ. Онъ инстинктивно пощупалъ острый нижній ободокъ края оловянной кружки, стоявшей передъ нимъ, и подумалъ, что она могла бы быть въ случаѣ надобности очень удобнымъ оружіемъ.

Джонсонъ конечно не былъ лишенъ ораторскихъ достоинствъ. Послѣ этого выразительнаго молчанія, онъ снова выдвинулся впередъ и сказалъ, понизивъ тонъ и вглядываясь пытливо въ слушателей:

-- Надѣюсь, что вамъ всѣмъ извѣстна новость?... Толстыя подошвы задвигались по полу, зашумѣло нѣсколько пододвинутыхъ стульевъ, но никто ничего не отвѣчалъ.

-- Новость, о которой я говорю, состоитъ въ томъ, что человѣкъ первостатейный, человѣкъ, какихъ мало, м. Тренсомъ изъ Тренсомъ Корта, намѣревается сдѣлаться вашимъ представителемъ въ парламентѣ, господа. Я говорю, вашимъ: потому что у него всего больше на сердцѣ благоденствіе рабочаго класса -- почтеннаго, честнаго люда, работающаго киркой, пилой и молотомъ. Онъ богатъ -- у него денегъ больше, чѣмъ у Гарегина, но онъ не намѣренъ копить ихъ про себя. Онъ желаетъ употребить ихъ съ пользой, положить ихъ на доброе дѣло, господа. Онъ пріѣхалъ изъ чужихъ краевъ съ полными карманами золота. Онъ могъ бы купить всѣхъ Дебарри, еслибъ они на что-нибудь годились, но онъ намѣренъ употребить свои деньги на болѣе полезное дѣло. Онъ намѣренъ употребить ихъ на улучшеніе быта рабочаго класса въ нашихъ краяхъ. Я знаю, что есть люди, которые тоже говорятъ о парламентахъ и обѣщаютъ разныя турусы на колесахъ. Напримѣръ, они говорятъ, что желаютъ блага рабочимъ. Но я на это спросилъ бы у нихъ, какимъ рабочимъ? Вѣдь есть рабочіе и въ Ньюкастлѣ и въ Вельсѣ и мало ли еще гдѣ? А что за польза, или что за дѣло честному тому, умирающему съ голоду въ Спрокстонѣ, слышать и знать, что Джакъ въ Ньюкастлѣ ѣстъ вдоволь мяса и пудинга?

-- И дѣло и польза, гаркнулъ Феликсъ своимъ громкимъ, рѣзкимъ голосомъ, странно противорѣчившимъ гладенькой, скромненькой рѣчи Джонсона.-- Если онъ знаетъ, что скверно быть голоднымъ, онъ долженъ радоваться, что другой человѣкъ, тоже трудящійся не менѣе его, не страдаетъ также, какъ онъ.

Всѣ были поражены. Краснорѣчіе Джонсона произвело сильное впечатлѣніе на аудиторію. Блестящія его обѣщанія подтвердили слухъ о томъ, что Реформа наконецъ добралась и до Новыхъ Копей; а Реформа, если, какъ говорятъ, она долікна быть благомъ для всѣхъ, должна непремѣнно проявиться въ большой затратѣ денегъ -- то-есть въ разныхъ угощеніяхъ, увеселеніяхъ и совершенной праздности но нѣсколько дней въ недѣлю. Этотъ "честный, почтенный" Спрокстонскій людъ любилъ Феликса, какъ товарища, только болѣе образованнаго,-- тоже рабочаго человѣка, но только видѣвшаго многія далекія страны, но должно-быть очень бѣднаго, потому что онъ никогда не выпивалъ больше одной пинты. Они были непрочь послушать его во всякомъ другомъ случаѣ, но теперь его вмѣшательство сильно ихъ разсердило. Джонсону тоже было досадно, но онъ продолжалъ прежнимъ ровнымъ, спокойнымъ тономъ, только съ легонькой примѣсью презрѣнія.

-- Я нахожу недобросовѣстнымъ перебивать честную, прямую рѣчь, и придавать ей ложное значеніе. То, что я сказалъ, довольно ясно:-- никто еще не спасался отъ голодной смерти глядѣньемъ на сытыхъ. Я думаю, что это довольно ясно, не правда ли, господа?

Опять послышались одобрительные "гмъ, гмъ." Чебъ бросилъ ехидный взглядъ на Феликса, который почувствовалъ себя въ эту минуту очень глупымъ.

-- Ну-съ, продолжалъ Джонсонъ, я полагаю, что я могу продолжать. Но если здѣсь есть кто-нибудь, кто знаетъ больше меня, я готовъ отступить -- я готовъ замолчать.

-- Сэръ, началъ Чебъ торжественно, никто не смѣетъ отнять слова изъ вашихъ устъ въ этомъ домѣ, и -- прибавилъ онъ, глядя убійственно на Феликса,-- компаніи, которой здѣсь больше дѣлать нечего и которая только другимъ мѣшаетъ дѣлать дѣло, лучше было бы убраться во-свояси. Любовь и согласіе значатся на знамени нашего клуба, любовь и согласіе подразумеваются въ вывѣскѣ: ^Сахарная Голова Вильяма Чеба". Кто смотритъ иначе, пусть лучше ищетъ себѣ другое мѣсто.

-- Очень хорошо, сказалъ Феликсъ, кладя деньги и взявъ шапку,-- я ухожу. Онъ очень хорошо видѣлъ, что еслибъ онъ сказалъ еще слово, это ни привело бы къ добру. Когда за нимъ затворилась дверь, Джонсонъ спросилъ:

-- Кто это такой?

-- Не знаетъ ли кто, какъ его зовутъ? сказалъ Чебъ.

Послышалось нѣсколько отрицаній.

-- Я слышалъ, какъ онъ высказывался несомнѣннымъ реформистомъ. Но, впрочемъ, кажется, въ немъ ничего нѣтъ особеннаго.

-- Плохо то, что никто не знаетъ его имени, сказалъ Джонсонъ.-- Онъ сильно смахиваетъ на переодѣтаго тори -- на шпіона. Будьте осторожны, господа, съ людьми, которые придутъ къ вамъ и станутъ увѣрять, что они радикалы, ничего въ то же время не дѣлая для васъ. Они будутъ пичкать васъ словами -- въ словахъ у нихъ недостатка нѣтъ -- но слова вѣтеръ. А люди, какъ Тренсомъ, выступаютъ впередъ и говорятъ труженикамъ своей стороны: "Я готовъ служить вамъ и говорить за васъ въ парламентѣ и хлопотать объ отмѣнѣ законовъ, стѣсняющихъ васъ; а между тѣмъ, если есть кто-нибудь изъ васъ, кому хочется отдохнуть денекъ, или выпить съ друзьями, или поразжиться портретами короля -- я тоже къ вашимъ услугамъ. Я не бумажное объявленіе -- слова безъ всякаго содержанія,-- я не помѣщикъ, съ пустыми карманами; у меня и земли много, и карманы биткомъ набиты золотомъ". Надѣюсь, что вы знаете, что я подразумѣваю подъ портретомъ короля?

Тутъ Джонсонъ вынулъ полкрону изъ кармана и показалъ ее лицевой стороной компаніи.

-- Вамъ извѣстно, господа, что есть много людей, которые любятъ прятать эти хорошенькія картинки про себя. Не знаю, правду ли я говорю, но, кажется, я слышалъ нѣчто подобное кой о комъ, кто живетъ неподалеку отсюда. Кажется, его зовутъ Спраттомъ, и онъ хозяинъ одной изъ каменоугольныхъ копей.

-- Да, да! Спраттъ, Спраттъ! прогремѣло съ акомпаниментомъ шарканья ногъ.

-- Прижимистая бестія, какъ я слышалъ,-- безпощадная бестія,-- которая рада запречь человѣка въ ярмо, не платя ему ни копѣйки. Я думаю, что между вами едва ли найдется кто-нибудь, кто былъ бы непрочь поддѣть и насолить такой выскочкѣ.

Поднялся говоръ, который Чебъ взялъ на себя трудъ истолковать Джонсону.

-- Я ручаюсь за нихъ, сэръ.

-- Теперь послушайте меня. Вотъ хоть бы напримѣръ Гарстинъ; онъ тоже членъ компаніи, въ которой вы работаете. А что вамъ Гарстинъ? Кто изъ васъ его видѣлъ? А если и видѣлъ кто, то видѣлъ жалкаго скрягу съ наглухо-застегнутыми карманами. Онъ называетъ себя вигомъ, а самъ вѣчно болтается между торіями -- вѣчно разъѣзжаетъ съ Дебарри. А еслибъ мнѣ, господа, довелось имѣть голосъ, и у меня спросили, что я съ нимъ подѣлаю, я сказалъ бы: я его сажаю за Тренсома. Вамъ не дали правъ, и это стыдъ и срамъ. Но когда будутъ въ парламентѣ такіе люди, какъ Тренсомъ,-- и васъ будутъ выбирать; и вы будете сидѣть на одной скамьѣ съ первыми джентльменами королевства, а если кому захочется сѣсть въ парламентъ, онъ долженъ будетъ снять шляпу и поклониться вамъ. Но пока вы сами еще не пользуетесь привиллегіей, вы можете покрайней-мѣрѣ поддерживать хорошихъ людей, а Тренсомъ не чета Гарстину; если вамъ когда-нибудь придется потерять мѣсто, отстаивая Тренсома, онъ васъ обезпечитъ пенсіей. Вотъ что человѣкъ, не пользующійся нравами, можетъ сдѣлать для себя самаго и для своего края: онъ можетъ бросить шапку вверхъ и крикнуть: ура, Тренсомъ!-- да здравствуетъ Тренсомъ! Пусть рабочіе люди -- пусть углекопы и каменьщики, которымъ при настоящемъ положеніи дѣла очень плохо жить на свѣтѣ,-- пусть ихъ сомкнутся дружно и отдадутъ свои руки и голоса хорошему человѣку; этимъ они угомонятъ несправедливыхъ своихъ притѣснителей; а крича за Тренсома, помните, что вы кричите за увеличеніе жалованья, за увеличеніе своихъ правъ, за избавленіе отъ всякой сволочи, которую богатые люди употребляютъ вмѣсто орудія, чтобы выжимать сокъ изъ бѣдныхъ людей.

-- Желалъ бы я, чтобъ дошло дѣло до свалки,-- ужъ я бъ ему задалъ трепку! сказалъ Дреджъ, во все время разглагольствованій Джонсона чувствовавшій потребность вставить слово.

-- Нѣтъ, нѣтъ, другъ мой,-- это вы напрасно. Зачѣмъ употреблять насиліе: вѣдь если вы пустите въ ходъ кулаки, сейчасъ противъ васъ поднимется законъ и полиція, а вотъ что можно. Немножко повалять въ пыли, помять шляпы, пошвырять какими-нибудь мягкими предметами, которые не могутъ ушибить или поранить,-- все это нисколько не вредитъ дѣлу. Если человѣкъ говоритъ, когда вы не имѣете ни малѣйшаго желанія слушать его, вы имѣете полное право сдѣлать ему въ отмщеніе что-нибудь такое, что ему непріятно. Если напримѣръ онъ пользуется правами и не употребляетъ ихъ на благо своего края, я не нашелъ бы ничего предосудительнаго, еслибъ ему безъ особеннаго насилія помяли шляпу и разорвали платье. Надо же учить людей дѣлу, если они его не знаютъ. Но только ненадобно бить, трепать.

-- Славная была бы штука, еслибъ такъ было, сказалъ Старый Слекъ, воображая себѣ это удовольствіе.

-- Вотъ ужъ и то пріятно, если можно сказать "Тренсомъ", когда Спратту хочется, чтобы вы сказали "Гарстинъ". А помоему вотъ что. Вы, слава Богу, знаете, что дважды-два четыре,-- мудрено было бы найдти людей толковѣе васъ; и я совѣтую всѣмъ толковымъ, честнымъ людямъ нашего округа, не имѣющимъ личныхъ привиллегій, сомкнуться дружнѣе и не упустить счастливаго случая, выпавшаго имъ на долю. Съ какой стати, господа, изъ-за всякой бестіи торія, не-вѣсть почему пользующагося правами, пятдесятъ пять человѣкъ должны плясать по его дудкѣ и держать языкъ за зубами? А по-моему, надо освистать, оплевать этихъ бестій, опозорить ихъ. Люди, пользующіеся правами, сплошь и рядомъ не умѣютъ употреблять ихъ какъ слѣдуетъ. Мало ли есть дураковъ, которые сами не знаютъ хорошенько, за кого имъ подавать голосъ: за Дебарри, за Гарстина или за Тренсома;-- куда вѣтеръ подуетъ, туда и они. Ваше дѣло научить ихъ тому, чего они не знаютъ. Отчего выбираютъ Дебарри? Оттого что его боятся. А вамъ что за дѣло до этого? Дебарри до васъ не касается. Если люди боятся торіевъ, мы зададимъ имъ страху. Вы знаете, что такое тори? Тори -- человѣкъ, запрягающій рабочихъ людей, какъ скотину. Вотъ что такое тори; и вигъ не лучше, если онъ похожъ на Гарстина. Вигъ хочетъ столкнуть тори и вырвать у него плеть изъ рукъ. Вотъ и все. Но Тренсомъ не вигъ и не тори; онъ другъ рабочихъ, другъ углекоповъ, другъ почтенныхъ матросовъ. И если онъ попадетъ въ парламентъ, вы можете перекреститься обѣими руками. Не скажу, чтобы тогда было лучше для разныхъ надзирателей, притѣснителей и тому подобной сволочи; но ужъ навѣрное будетъ лучше для всѣхъ честныхъ людей, распивающихъ пиво въ Сахарной Головѣ.

Старанія Джонсона развить политическія понятія Спрокстонскихъ посѣтителей не остановились на этомъ, что особенно было трогательно, потому что онъ не могъ расчитывать видѣться съ ними впослѣдствіи, и могъ только поставить на ноги организацію, которая должна была продолжать дѣйствовать безъ него. Въ этомъ отношеніи онъ вполнѣ успѣлъ. Человѣкъ, извѣстный въ артели подъ именемъ Пака и упомянутый Чебомъ, вошелъ въ комнату и предложилъ себя Джонсону въ "пастыри" новаго стада.

-- Это джентльменъ какъ быть должно, сказалъ Пакъ, усаживаясь въ кресло на мѣсто оратора, который между тѣмъ сѣдъ на лошадь и уѣхалъ.

-- Чѣмъ онъ торгуетъ? спросилъ Джидьзъ долговязый каменьщикъ.

-- Онъ ничѣмъ не торгуетъ, сказалъ Чебъ; онъ одинъ изъ главныхъ пильщиковъ здѣшняго округа. Но только онъ больше работаетъ головой, какъ вы видѣли.

-- Давайте-ка, закуримъ трубку, сказалъ Старый Слекъ. У меня страхъ какъ скулы заболѣли отъ разговоровъ.

-- И у меня также, сказалъ Дреджъ. Мудреная эта штука,-- что тебѣ горностая ловить. Измаешься такъ, что бѣда. Я, пожалуй, непрочь послушать проповѣди, только мудрено добиться, что въ нихъ такое. Вотъ и теперь, хоть убейте меня, не знаю, о чемъ онъ тутъ гуторилъ. Право!

ГЛАВА XII.

Вечеръ, составившій эпоху въ умственной жизни Спрокстонскихъ углекоповъ, разыгрался драмой и для Дебарри, ненавистниковъ велерѣчиваго Джонсона. Нѣсколько обстоятельствъ, случившихся въ Треби Миноръ, возбудили волненіе, распространившееся отъ столовой до конюшенъ; но никто не испыталъ такого душевнаго смятенія, какъ м. Скальзъ. Мы видѣли, какъ въ шесть часовъ почтенный буфетчикъ восторжествовалъ тонкой и оригинальной выходкой надъ противникомъ своимъ Христіаномъ. Часа черезъ два послѣ этого онъ былъ перепуганъ, огорченъ и окончательно упалъ духомъ; онъ былъ на чеку унизительнаго признанія; щеки его посинѣли; волосы торчали въ разныя стороны вслѣдствіе недостаточной остороншости пальцевъ; а изящныя бакенбарды, слишкомъ крѣпко примазанные, для того чтобы растрепаться, казались только печальнымъ воспоминаніемъ минувшаго счастья и блеска. Горе постигло его слѣдующимъ образомъ. Послѣ обѣдни въ это самое воскресенье, Филиппъ Дебарри предоставилъ остальному семейству ѣхать домой въ каретѣ, а самъ остался завтракать съ дядей Августомъ, чтобы поговорить съ нимъ насчетъ кое-какихъ дѣловыхъ писемъ. Онъ положилъ письма обратно въ бумажникъ, но бумажника обратно въ карманъ не положилъ, и въ заключеніе ушелъ домой, оставивъ пачку дѣловыхъ бумагъ и банковыхъ билетовъ на письменномъ столѣ дяди. Возвратясь домой, онъ тотчасъ же замѣтилъ свою оплошность и отправилъ Христіана съ запиской, прося дядю запечатать бумаги и вручить ихъ посланному. Это порученіе весьма не понравилось посланцу. Дѣло въ томъ, что м. Христіанъ, отличавшійся способностью падать на всѣ четыре лапы въ самыхъ критическихъ паденіяхъ, не былъ изъятъ отъ физическихъ страданій,-- обстоятельство, съ которымъ, какъ извѣстно, нѣтъ способа справиться иначе, какъ совершенно покориться ему или взвалить его на плечи другимъ. Онъ дѣлалъ все, что могъ: онъ принималъ дозы опіума, когда у него были припадки нервной боли, и утѣшался мыслью, что если страданія сдѣлаются невыносимы, то значительное увеличеніе дозы можетъ положить имъ конецъ разомъ. Онъ не былъ ни Катономъ, ни Гамлетомъ, хотя и заучивалъ ихъ монологи въ школѣ, но вѣроятно увеличилъ бы дозу въ случаѣ надобности, не припомнивъ этихъ художественныхъ произведеній. Почти равномѣрно съ болью онъ не терпѣлъ, чтобы кто-нибудь зналъ о его страданіяхъ: слабое здоровье уменьшаетъ личное достоинство человѣка, и онъ ни въ какомъ случаѣ не желалъ быть предметомъ того состраданія, которымъ онъ самъ казнилъ несчастныхъ, постоянно строившихъ кислыя рожи или "изнемогавшихъ".

Онъ нашелъ нужнымъ принять легенькую дозу послѣ обѣда, и несмотря на то, нисколько не почувствовалъ себя легче, когда отправился въ ректорство между тремя и четырьмя часами. Возвращаясь съ полновѣснымъ бумажникомъ въ заднемъ карманѣ сюртука, онъ почувствовалъ себя значительно хуже, и принялъ еще дозу. Зная, что наружность его не должна быть особенно привлекательна, ему не хотѣлось идти домой по большой дорогѣ. Люди ходили часто гулять къ паркъ по воскресеньямъ, и онъ желалъ избѣгнуть всякихъ встрѣчъ. Онъ хотѣлъ сдѣлать крюкъ, войдти въ домъ потихоньку и, передавъ пакетъ м. Дебарри, запереться въ своей комнатѣ. Но когда онъ добрался до скамейки подъ тѣнистыми смоковницами, онъ почувствовалъ себя такъ дурно, чти не могъ удержаться отъ искушенія прилечь и отдохнуть немножко. Онъ посмотрѣлъ на часы: было только пять; онъ исполнилъ порученіе довольно быстро, а м. Дебарри не было надобности особенно торопиться. Но меньше чѣмъ въ десять минутъ онъ крѣпко заснулъ. Нѣкоторыя условія его организма были причиной того, что опіумъ на этотъ разъ подѣйствовалъ на него сильнѣе.

Какъ Христіанъ ожидалъ, въ паркѣ было много гуляющихъ, но всѣ они толпились на главной аллеѣ. Скальзъ, ухаживая за одной молоденькой горничной леди, предпочелъ болѣе уединенную прогулку въ обществѣ этой прелестной нимфы. И случилось, что эта парочка набрела на спящаго Христіана -- зрѣлище, съ первой минуты доставившее Свальзу смутное удовольствіе, какъ случай выкинуть какую-нибудь тонкую штуку. Сыграть шутку, выставить кого-нибудь въ дуракахъ -- считалось наиболѣе утонченной формой остроумія въ низшихъ сферахъ Майора, и замѣняло для нихъ театральное представленіе: то, чего фарсу недоставало по части костюмовъ и декорацій, восполнялось въ дѣйствительности за тронутымъ за живое негодованіемъ жертвы, возбуждавшимъ всегда дружный хохотъ. А вотъ ненавистная выскочка Христіанъ попадается какъ нарочно; голова скатилась на плечо, и одна изъ фалдъ сюртука тяжело повисла за спинкой деревянной скамейки. На эту-то фалду и обратилось геніальное остроуміе Скальза. Приподнявъ палецъ, чтобы предупредить миссъ Черри, и шепнувъ ей: тише -- посмотрите -- я сейчасъ выкину штуку,-- онъ вынулъ изъ кармана ножъ, подкрался къ Христіану и отрѣзала, отвисшую фалду. Скальзъ ничего не зналъ о порученіи въ ректорство и, замѣтивъ что-то въ карманѣ, почелъ это нѣчто за большой портсигаръ. Тѣмъ лучше -- раздумывать было некогда. Онъ отбросилъ фалду какъ можно дальше и замѣтилъ, что она упала между вязами, тянувшимися вдоль аллеи, по которой они шли. Потомъ, подмигнувъ миссъ Черри, онъ убѣжалъ съ нею въ болѣе людную часть парка, не позволяя себѣ расхохотаться, пока не миновала опасность разбудить спящаго. А тутъ мысль о граціозномъ, сановитомъ м. Христіанѣ, вѣчно подтрунивавшемъ надъ чопорностью Скальза, о Христіанѣ, идущемъ домой съ одною только фалдой, доставила такое удовольствіе буфетчику, что прекрасная Черри даже возревновала его къ предмету шутки. Однако она нашла необходимымъ признать, что шутка была весьма удачной, хихикнула въ знакъ сочувствія и стала просить ввести ее въ секреть. Скальзъ объяснилъ ей, что Христіану захочется пробраться незалѣченнымъ, но что слѣдуетъ помѣшать ему въ этомъ; и просилъ ее вообразить фигуру, какую онъ будетъ строить, когда его станутъ спрашивать: эй, Христіанъ! гдѣ же у васъ фалда? Этотъ вопросъ войдетъ въ пословицу въ Манорѣ, гдѣ шутки обходятся безъ всякой соли; и пѣтушій гребешокъ Христіана будетъ срѣзанъ такъ ловко, что ему долго не придется вырости. Тутъ выйдетъ на сцену Скальзъ и со смѣхомъ разскажетъ свое драматично-остроумное участіе въ этой продѣлкѣ.

Когда Христіанъ проснулся, онъ съ недоумѣніемъ увидѣлъ, что уже наступили сумерки. Онъ вскочилъ на ноги, замѣтилъ, что ему чего-то недоставало, осмотрѣлся и скоро убѣдился, чего именно недоставало. Онъ не сомнѣвался въ томъ, что его обокрали, и тотчасъ же сообразилъ, какія изъ этого могутъ выйдти непріятныя послѣдствія. Что бы онъ ни придумалъ, для того чтобы объяснить это несчастное приключеніе м. Филиппу Дебарри,-- тотъ все-таки не преминетъ заподозрить своего до сихъ поръ безупречнаго комиссіонера въ чемъ-нибудь весьма непохвальномъ. И хотя Христіану настоящее положеніе не казалось особенно блестящимъ, онъ не видѣлъ пока впереди ничего лучшаго. Человѣкъ подъ пятьдесятъ лѣтъ, не устроившій себѣ прочнаго положенія, почти навѣрное не устроитъ его никогда. Люди къ этой норѣ почти всегда приходятъ къ убѣжденію въ томъ, что на этомъ свѣтѣ истинное достоинство сплошь и рядомъ остается непризнаннымъ. Онъ былъ такъ твердо увѣренъ въ томъ, что его ограбили, что не нашелъ нужнымъ искать пропажи въ потьмахъ. Онъ зналъ, что вѣроятно въ бумажникѣ м. Дебарри были очень важныя и цѣнныя бумаги, и что вина его усилится, если онъ будетъ откладывать сообщеніе несчастнаго факта. Онъ поспѣшилъ домой, благодаря наступившей темнотѣ, избѣгнувъ униженія, на которое расчитывалъ буфетчикъ. Да и самому Скальзу шутка стала казаться менѣе забавной, чѣмъ онъ предполагалъ. Особенно когда онъ замѣтилъ, что непоявленіе Христіана къ обѣду встревожило Дебарри, и услышалъ, что въ ректорство былъ отправленъ курьеръ съ какимъ-то очень важнымъ порученіемъ.-- Вѣроятно его задержалъ дядя, сказалъ м. Филиппъ; но все-таки это странно. Еслибъ онъ прежде не былъ такъ исправенъ, и еслибъ я не былъ увѣренъ въ томъ, что онъ не пьетъ, я подумалъ бы Богъ знаетъ что... Дѣло приняло не такой оборотъ, какого ожидалъ Скальзъ. Когда со стола было убрано, и главныя обязанности буфетчика окончились,-- всѣ узнали, что Христіанъ возвратился безъ фалды, страшно перетревоженный, что онъ немедленно пожелалъ переговорить наединѣ съ м. Дебарри и что его уже ввели въ столовую, гдѣ еще сидѣли мужчины. Скальзъ пришелъ въ смятеніе; въ отвисломъ карманѣ была стало-быть какая-нибудь собственность м. Дебарри. Онъ взялъ фонарь, приказалъ груму проводить его съ другимъ фонаремъ, и съ величайшей поспѣшностью добрался до роковаго мѣста въ паркѣ. Поискавъ подъ вязами -- онъ былъ увѣренъ въ томъ, что фалда полетѣла именно туда,-- онъ нашелъ карманъ, но уже пустымъ, и несмотря на дальнѣйшіе поиски, не нашелъ содержанія его, хотя сперва утѣшилъ-было себя тѣмъ, что оно выпало во время полета и лежитъ гдѣ-нибудь неподалеку. Онъ возвратился домой съ самымъ непріятнымъ ощущеніемъ въ желудкѣ -- главномъ центрѣ ощущеній буфетчика. На порогѣ ему попалась миссъ Черри, блѣдная и встревоженная, и шепнула, что если онъ не скажетъ всей правды, то она скажетъ; что послали за полиціей, что въ бумажникѣ г. Дебарри была бездна банковыхъ билетовъ и писемъ и разныхъ дѣдовыхъ бумагъ; что послали и за ректоромъ, и сейчасъ полиція придетъ и ихъ повѣсятъ. Мыслительныя способности Скальза не могли придумать никакого благовиднаго исхода. Онъ поддался внушеніямъ дамы сердца и преклонилъ колѣна, съ фалдой въ рукахъ, въ удостовѣреніе того, что онъ хотѣлъ только подшутить,-- и сознался во всемъ. Разсказъ его немножко успокоилъ Христіана, но не успокоилъ м. Дебарри, котораго больше тревожила потеря писемъ, чѣмъ банковыхъ билетовъ. Онъ не могъ безъ ужаса представить себѣ эти письма въ чужихъ рукахъ. Оставалось только поставить на ноги полицію и снова тщательно обыскать мѣсто, на которое указалъ Скальзъ. Вторичный обыскъ былъ также неудаченъ, какъ и первый, и немногимъ въ Манорѣ довелось спокойно поспать въ эту ночь.

ГЛАВА XIII.

Между тѣмъ Феликсъ Гольтъ шелъ обратно изъ Спрокстона въ Треби не безъ нѣкоторой досады и горечи на сердцѣ. Онъ сперва пошелъ-было медленно по примой дорогѣ, надѣясь, что Джонсонъ догонитъ его, и что въ такомъ случаѣ онъ будетъ имѣть удовольствіе посчитаться съ нимъ и сказать ему, что онъ думаетъ объ его продѣлкѣ въ Сахарной Головѣ. Но онъ скоро одумался и повернулъ опять къ каналу, чтобы избѣгнуть искушенія выдти изъ себя безъ всякой пользы.

Съ какой стати, думалъ онъ, приплетать еще такой спутанный мотокъ къ избирательнымъ продѣлкамъ. Пока три четверти населенія края не видятъ въ выборахъ ничего кромѣ личнаго интереса, а подъ личнымъ интересомъ подразумѣваютъ какую-нибудь форму корысти,-- лучше облагороживать нравы рыбъ и говорить голодной трескѣ: воздержись любезный другъ, не таращь такъ глазъ, не разѣвай такъ глупо прожорливаго рта и не думай, что мелкая рыба создана только для твоихъ внутренностей. Я непремѣнно вспылилъ бы, говоря съ этимъ болваномъ, и можетъ быть кончилъ бы тѣмъ, что вздулъ бы его. Во мнѣ есть доля здраваго смысла, пока я владѣю собой, но вспыльчивость моя то же опьяненіе безъ вина. Я не удивлюсь, если онъ разстроитъ всѣ мои планы насчетъ углекоповъ. Разумѣется онъ станетъ подчивать ихъ, чтобы задобрить окончательно въ свою пользу. Они всѣ перепьются и низачто не пойдутъ ко мнѣ въ субботу вечеромъ. Я не знаю хорошенько, что за человѣкъ Тренсомъ въ дѣйствительности. Но еслибъ мнѣ удалось столкнуться съ нимъ гдѣ-нибудь, я бъ его уговорилъ положить этому конецъ. Впрочемъ, зло ужъ наполовину сдѣлано. Чертъ побери либеральную треску! Я бы не сталъ такъ волноваться, еслибъ онъ былъ тори....

Феликсъ шелъ впередъ въ сумеркахъ, ломая такимъ образомъ голову надъ путаницей обстоятельствъ. Когда онъ миновалъ общій выгонъ и вступилъ въ паркъ, высокія деревья значительно усиливали темноту вечера; напрасно было бы искать торной дороги, ему оставалось только стараться не сбиться съ направленія къ воротамъ. Онъ пошелъ быстрѣе, насвистывая что-то въ полголоса, въ акомпанинентъ внутреннему разсужденію, какъ вдругъ его непріятно поразило ощущеніе чего-то мягкаго подъ ногой. Онъ остановился разсмотрѣть, на что онъ наступилъ, и увидѣлъ большой кожаный бумажникъ, обвязанный лентой, концы которой были припечатаны. При внимательномъ разсмотрѣніи, онъ замѣтилъ въ темной травѣ на разстояніи ярда еще что-то бѣловатое и квадратное. То была очень красивая записная книжка свѣтлой кожи, тисненной золотомъ. Вѣроятно она открылась при паденіи, и изъ кармана, находившагося въ верхней оболочкѣ, выпала маленькая золотая цѣпочка, вершка четыре длиною, съ нѣсколькими печатями и другими брелоками. Феликсъ вложилъ цѣпочку въ книгу и замѣтилъ при этомъ, что застежка записной книжки была сломана. Онъ опустилъ находку въ боковой карманъ, досадуя, что случай заставилъ его найдти вещи, по всей вѣроятности принадлежавшія семейству изъ Треби, Ему сильно не хотѣлось вступать въ какія бы то ни было сношенія съ этими господами и еще больше непріятно было бы имѣть дѣло съ ихъ прислугой. Надо было придумать что-нибудь, чтобы избавиться отъ необходимости относить эти вещи въ усадьбу самому: онъ думалъ-было сперва занести ихъ въ швейцарскую, но потомъ побоялся передать съ чужія руки собственность, хозяинъ который былъ ему еще не извѣстенъ. Очень могло быть, что въ большомъ бумажникѣ заключались весьма важныя дѣловыя бумаги, вовсе не принадлежащія семейству Деберри. Онъ рѣшился наконецъ передать находку Лайону, который можетъ быть согласится избавить его отъ непріятной необходимости вступать въ сношенія съ жителями усадьбы. Придя къ этому рѣшенію, онъ прямо отправился на Мальтусово подворье, подождалъ внѣ капеллы, пока не разошлась конгрегація, и затѣмъ прошелъ въ ризницу, чтобы поговорить съ священникомъ наединѣ. Но Лайонъ былъ не одинъ, когда вошелъ Феликсъ. Нутвудъ бакалейщикъ, исправлявшій должность діакона, жаловался ему на упрямство пѣвчихъ, которые низачто не хотѣли соображать тона съ содержаніемъ гимновъ изамѣняли коротенькія паузы длинными чисто изъ упрямства, непочтительно пересыпая самые священные стихи множествомъ трелей, сочиненныхъ должно быть какимъ-нибудь музыкантомъ, который больше думалъ о свѣтской гармоничности, чѣмъ объ истинномъ духѣ псалмопѣнія.

-- Войдите, другъ мой, сказалъ Лайонъ улыбаясь Феликсу и потомъ продолжалъ слабымъ голосомъ, отирая потъ съ высокаго плѣшиваго лба: -- братъ Нутвудъ, что же дѣлать! Надо мириться съ неизбѣжностью. При настоящемъ положеніи церковнаго дѣла, мы не можемъ обойдтись безъ отдѣльнаго хора пѣвчихъ, спеціальной обязанностью котораго должно быть пѣніе, не потому чтобы они были болѣе способны къ возвышенному духовному пѣснопѣнію, но потому что у нихъ хорошіе голоса и что они знаютъ музыку. Пѣвчіе, правду сказать, аномалія въ нашемъ кругу, стремящемся возвратить церковь къ первобытной простотѣ и отвергать все, что можетъ препятствовать непосредственному общенію духа съ духомъ.

-- Они такъ упрямы, сказалъ Нутвудъ въ грустномъ недоумѣніи,-- что если мы не примемъ строгихъ мѣръ, они кончатъ тѣмъ, что введутъ разладъ въ церковь, особенно теперь, когда у насъ число прихожанъ увеличилось. Братъ Кемпъ станетъ съ ними заодно и увлечетъ за собою половину членовъ. По-моему христіанину, неприлично то даже имѣть такой басъ, какъ у брата Кемпа. Это побуждаетъ его искать людской похвалы; но слабая пѣснь нищихъ духомъ иногда больше значитъ предъ Господомъ.

-- А развѣ не также суетно и тщеславно воображать, что Богъ слушаетъ васъ охотнѣе, чѣмъ другихъ людей? сказалъ Феликсъ съ непозволительной рѣзкостью. Медоточивый бакалейщикъ былъ готовъ оскорбляться всякимъ замѣчаніемъ Феликса Гольта. Подобно многимъ прихожанамъ Мальтусова подворья, онъ былъ сильно предубѣжденъ противъ молодаго человѣка, который завѣдомо позволялъ себѣ пересуждать вопросы, не подлежащіе людскому толкованію. Старый Гольтъ былъ членомъ церкви и вѣроятно, составляя и продавая свои снадобья, имѣлъ "основанія", которыя заслуживали большіго уваженія, чѣмъ хвастливы г., суетныя познанія его сына. Го всякомъ случаѣ легенькое кишечное разстройство и желудочная боль потребителей сомнительныхъ лекарствъ гораздо меньше: посягали на божественный промыслъ, чѣмъ выставка такой чопорной нравственности въ человѣкѣ, который не былъ "профессоромъ". Да и наконецъ почемъ знать: можетъ быть лекарство и сподобилось бы благословенія свыше, еслибы его принимали съ достодолжной вѣрой въ высшее вліяніе? Христіанинъ долженъ смотрѣть на лекарства нетолько по ихъ отношенію къ нашему бренному тѣлу, но видѣть въ нихъ Божіе всемогущество. Изъ этого слѣдовало, что благочестивому продавцу необходимо руководствоваться тоже " основаніями "; онъ вѣроятно находилъ ихъ въ уменьшеніи спроса на тотъ или другой предметъ и въ непропорціональномъ отношеніи прихода и расхода. Бакалейщикъ былъ такимъ образомъ сильно предубѣжденъ противъ самонадѣянаго противника.

-- М. Лайонъ можетъ быть понимаетъ васъ, сэръ, отвѣчалъ онъ. Онъ, кажется, любитъ вашу бесѣду. Но въ васъ слишкомъ много суетной, человѣческой учености для меня. Я не слѣжу за новыми свѣточами...

-- Такъ слѣдите за старыми, сказалъ Феликсъ, подзадориваемый злымъ желаніемъ перечить уклончивому торговцу.-- Такъ слѣдуйте примѣру старомодныхъ пресбитеріанъ, которыхъ мнѣ довелось слышать въ Глазговѣ. Проповѣдникъ затягиваетъ псаломъ, и всякій поетъ его на свой ладъ, какъ кому Богъ на душу положитъ. Вѣдь и въ самомъ дѣлѣ несправедливо навязывать другимъ свой тонъ и требовать, чтобы пѣли на вашъ ладъ. Вѣдь это значитъ отрицать права на самостоятельное сужденіе.

-- Тише, тише, другъ мой, сказалъ Лайонъ, не менѣе дьякона возмущенный легкомысленнымъ тономъ молодаго человѣка.-- Не шутите парадоксами. Это орудіе острое, и, желая оцарапать другихъ, вы рискуете притупить собственные свои пальцы и сдѣлать ихъ нечувствительными ко множеству вещей. И безъ того довольно трудно намъ видѣть путь свой и держать факелъ прямо въ темномъ лабиринтѣ жизни; а вертѣть факеломъ и дразнить взоры ближнихъ -- страшный рискъ и можетъ привести къ совершенной тьмѣ. Вы сами поклонникъ свободы и смѣлый боецъ противъ самоуправнаго авторитета. Но право на возстаніе обусловливается обязанностью искать высшаго закона, высшаго руководящаго начала, а не блуждать въ жалкомъ, безразличномъ произволѣ. Вотъ почему умоляю насъ не говорить ни въ какомъ случаѣ, что свобода заключается въ своеволіи, и я понимаю -- хотя я не одаренъ способностью слышать ту земную гармонію жизни, которая нѣкоторымъ набожнымъ душамъ кажется эхомъ небесныхъ даровъ,-- я понимаю, что въ музыкѣ есть законъ, уклоненіе отъ котораго поставило бы наше пѣніе на одинъ уровень съ крикомъ идіота или поемъ животныхъ. Изъ этого примѣра очевидно, что настоящая свобода -- не что иное какъ подчиненіе воли одного или нѣсколькихъ людей той водѣ, которая составляетъ норму или правило для всего человѣчества. И хотя иногда такое подчиненіе можетъ быть только блуждающимъ исканіемъ, но исканіе необходимо для окончательнаго обрѣтенія. И какъ въ музыкѣ, гдѣ всѣ повинуются одной волѣ, споспѣшествуютъ одной цѣли, каждый содѣйствуетъ цѣлому, которое, его же самаго приводитъ въ восторгъ, такъ будетъ и въ ту пору обѣтованнаго блаженства, когда наши ежедневныя молитвы будутъ исполнятся, когда одинъ законъ будетъ начертанъ по всѣхъ сердцахъ, когда одна мысль, одинъ принципъ лягутъ основой во всѣ дѣйствія.

Священникъ, казавшійся такимъ утомленнымъ, даже измученнымъ, когда Феликсъ вошелъ,-- все больше воодушевлялся, ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, останавливался, опять принимался расхаживать и кончилъ глубокимъ задушевнымъ largo, а въ темныхъ глазахъ его засверкала безсмертная юность восторженной мысли и любви. Но тому, кто самъ былъ чуждъ энергіи, трепетавшей въ его маленькомъ, худенькомъ тѣлѣ, онъ долженъ былъ казаться крайне страннымъ, если не смѣшнымъ.

Окончивъ восторженную рацею, онъ протянулъ руку дьякону и сказалъ прежнимъ слабымъ, усталымъ голосомъ:

-- Господь съ вами, братъ. Мы увидимся завтра и потолкуемъ, какъ бы угомонить этихъ упрямцевъ.

Когда дьяконъ вышелъ, Феликсъ сказалъ:

-- Простите меня, м. Лайонъ; я кругомъ виноватъ, а вы правы.

-- Такъ, такъ, другъ мой; въ васъ несомнѣнна благодать Божія, потому что вы всегда готовы увидѣть и признать истину. Садитесь; вы хотѣли сказать мнѣ что-нибудь. Что это такое?

Они присѣли къ маленькому столу, и Феликсъ вынулъ изъ кармана записную книгу и бумажникъ, говоря:

-- Я имѣлъ несчастье найдти вотъ эти вещи въ паркѣ Дебарри. По всей вѣроятности онѣ принадлежатъ кому-нибудь изъ семейства, живущаго въ усадьбѣ Треби. Я терпѣть не могу имѣть дѣло съ такими людьми. Они сейчасъ сочтутъ меня за нищаго, и предложатъ денегъ, Вы съ ними знакомы и, надѣюсь, не откажетесь избавить меня отъ этой обузы. Напишите Дебарри, не называя меня, и попросите его прислать кого-нибудь за вещами. Я нашелъ ихъ въ травѣ, въ паркѣ, сегодня вечеромъ, около половины восьмаго, въ углу, черезъ который мы ходимъ въ Спрокстонъ.

-- Позвольте, сказалъ священникъ,-- книжка открыта и можно посмотрѣть, нѣтъ ли въ ней какихъ-нибудь примѣтъ хозяина. Вѣдь кромѣ Дебарри, у насъ есть много людей достаточныхъ и посѣщающихъ паркъ.

Когда онъ открылъ записную книжку, изъ нея опять выскользнула цѣпочка. Онъ удержалъ ее рукой, разсматривая какія-то буквы, по всей вѣроятности имя, на внутренней сторонѣ кожанной обложки. Онъ смотрѣлъ пристально и долго, какъ будто стараясь разобрать что-нибудь полустертое, и руки его начали замѣтно дрожать. Онъ сдѣлалъ тревожное, порывистое движеніе, какъ бы желая разсмотрѣть цѣпь и брелоки, бывшія у него въ рукѣ, но тотчасъ же снова зажалъ руку и опустилъ ее на столъ, другою рукою торопливо закрывая записную книжку.

Феликсъ замѣтилъ его волненіе, и очень удивился, но съ деликатностью, въ которой не было недостатка подъ его внѣшней грубостью, только сказалъ:

-- Вы очевидно изнемогаете отъ усталости, сэръ. Глупо и сдѣлалъ, что пришелъ безпокоитъ васъ къ воскресенье вечеромъ, послѣ трехъ проповѣдей.

Лайонъ ничего не отвѣчалъ въ первую минуту. Немного погодя, онъ сказалъ:

-- Это правда. Я усталъ. Я увидѣлъ мое... мое разбудившее прошлое горе. Не безпокойтесь; я распоряжусь этими вещами какъ слѣдуетъ. Вы смѣло можете довѣрить ихъ мнѣ.

Онъ положилъ дрожащими пальцами цѣпочку обратно въ книжку и завязалъ бумажникъ и книжку въ носовой платокъ. Онъ видимо дѣлалъ надъ собою страшное, усиліе. Но когда узелъ платка былъ сдѣланъ, онъ сказалъ:

-- Дайте мнѣ руку, другъ мой. Помогите мнѣ дойдти до двери. Мнѣ нездоровится. Должно быть отъ усталости.

Дверь была уже открыта, и Лидди дожидалась хозяина. Феликсъ простился съ нимъ у порога и ушелъ, думая, что старику лучше остаться одному. Ужинъ священника былъ приготовленъ въ кухнѣ, гдѣ онъ любилъ сидѣть въ воскресные вечера за трубкой, возлѣ широкаго очага -- единственное наслажденіе, которое онъ позволялъ себѣ. Куренье, по его мнѣнію, должно быть отдыхомъ послѣ умственнаго труда; но курить во всякое время дня значило поддаваться недостойнымъ узамъ чувственнаго наслажденія. Эсѳирь обыкновенно ложилась по воскресеньямъ раньше въ постель -- чтобы не слыхать отцовской трубки. Но въ этотъ вечеръ она не ушла къ себѣ и, когда услышала его шаги, выбѣжала къ нему навстрѣчу.

-- Папа, ты нездоровъ, сказала она, увидя, съ какимъ трудомъ добрелъ онъ до плетенаго кресла, Лидди только покачивала головой.

-- Нѣтъ, милая, отвѣчалъ онъ слабо, когда она сняла съ него шляпу и посмотрѣла ему тревожно -- въ лицо,-- я усталъ.

-- Дай, я положу эти вещи, сказала Эсѳирь, дотрогиваясь до узелка.

-- Нѣтъ; тутъ вещи, которыя мнѣ надо разсмотрѣть, сказалъ онъ, кладя ихъ на столъ и прикрывая рукою.-- Ступай спать, Лидди.

-- Нѣтъ, сэръ. Не могу ложиться спать, когда на васъ лица нѣтъ. Ей-Богу, краше въ гробъ кладутъ.

-- Вздоръ, Лидди, сказала Эсѳирь съ досадой. Ступайте спать, если папа велитъ. Я останусь съ нимъ.

Лидди была такъ поражена этой небывалой выходкой миссъ Эсѳири, что взяла молча свѣчку и вышла.

-- Ступай и ты, милая, сказалъ Лайонъ, нѣжно протягивая Эсѳири руку. Ты привыкла ложиться рано. Отчего ты такъ засидѣлась?

-- Позволь мнѣ подать тебѣ ужинъ, папа, и посидѣть съ тобою. Ты воображаешь, что я такая злючка, что не хочу ничего для тебя дѣлать, сказала Эсѳирь, глядя на него съ печальной улыбкой.

-- Дитя, что съ тобою? Ты сегодня точно покойная мать твоя, сказалъ священникъ шепотомъ и залился слезами. Эсѳирь опустилась на колѣни возлѣ кресла и смотрѣла ему въ лицо.

-- А она была, добрая? спросила она тихо.

-- Очень добрая. Она не отвергла моей привязанности. Она не презирала моей любви. Она простила бы меня, еслибъ я даже провинился противъ нея. А ты простила бы?

-- Я была тебѣ не доброй дочерью до сихъ поръ, папа; что теперь -- не буду больше, никогда больше не буду, говорила Эсѳирь, клади голову ему на колѣни.

Онъ поцѣловалъ ее въ голову.

-- Ступай спать, милая; мнѣ хочется остаться одному.

Когда Эсѳирь легла въ постель, маленькое объясненіе съ отцомъ показалось ей цѣлымъ событіемъ. Самыя поверхностныя слова и дѣйствія могутъ имѣть для насъ значеніе торжественнаго священнодѣйствія, если, приступая къ нимъ, мы отбрасываемъ всякое самолюбіе. И совершенно справедливо и основательно старинное убѣжденіе въ томъ, что съ началомъ угрызенія совѣсти начинается иногда новая жизнь; что душа, считающая себя безупречной, можетъ быть смѣло названа мертвой къ любви, мертвой ко всѣмъ великимъ требованіямъ жизни нравственной.

Но Эсѳирь настойчиво твердила себѣ, что она не станетъ обращать вниманія на замѣчанія Феликса. Она глубоко негодовала на него за рѣзкость и еще глубже и сильнѣе досадовала за слишкомъ поспѣшное и суровое опредѣленіе ея характера. Она рѣшилась держать себя отъ него какъ можно дальше.

ГЛАВА XIV.

На слѣдующее утро, когда всѣ Дебарри, включая и ректора, пріѣхавшаго въ усадьбу рано утромъ, сидѣли за завтракомъ, вошелъ Христіанъ съ письмомъ, говоря, что его принесъ человѣкъ съ Мальтусова подворья, что священникъ приказалъ ему доставить его какъ можно скорѣе и непремѣнно дождаться отвѣта.

Письмо было адресовано на имя сэра Максима.

-- Постойте, Христіанъ, это можетъ быть что нибудь насчетъ потеряннаго бумажника, сказалъ Феликсъ Дебарри, уже начинавшій чувствовать состраданіе къ своему повѣренному, вслѣдствіе реакціи послѣ первой вспышки негодованія и подозрѣнія.

Сэръ Максимъ распечаталъ письмо и поискалъ-было очковъ возлѣ себя на столѣ, но потомъ сказалъ:

-- Ну-ка, прочти Филь: у него почеркъ точно мелкій шрифтъ.

Филиппъ пробѣжалъ письмо глазами и потомъ прочелъ его громко съ видимымъ удовольствіемъ: --

"Сэръ,-- посылаю это письмо, чтобы увѣдомить васъ, что у меня находятся въ настоящее время нѣкоторыя вещи, найденныя вчера вечеромъ около половины восьмаго, въ травѣ, на западной оконечности вашего парка. Эти вещи суть: 1) толстый бумажникъ коричневой кожи, обвязанный черной лентой и припечатанный краснымъ сургучемъ; 21 маленькая записная книжка, въ золоченомъ переплетѣ, съ оборванной застежкой, изъ которой наполовину выглядываетъ маленькая золотая цѣпь съ печатями и медальономъ; на оборотной сторонѣ медальона девизъ, а на лицевой женское имя.

"Надѣюсь, что вы не откажетесь способствовать моимъ стараніямъ возвратить эти предметы въ руки дѣйствительнаго ихъ владѣтеля, и, удостовѣрившись, нѣтъ ли въ домѣ вашемъ кого-нибудь, кто бы предъявилъ на нихъ права, препроводите таковую личность ко мнѣ, потому что я твердо намѣренъ передать эти вещи только въ руки того, кто, заявивъ себя ихъ владѣтелемъ, будетъ въ состояніи объяснить мнѣ значеніе буквъ на печатяхъ и сказать, какой девизъ и какое имя находятся на медальонѣ.

"Пребываю, сэръ,

"вашимъ слугою на всякое правое дѣло

"Руфусъ Лайонъ"'.

"Мальтусово Подворье. Октябрь 3-й 1832 годъ".

-- Молодецъ старина Лайонъ! сказалъ ректоръ; я никакъ не ожидалъ, чтобы какое-нибудь изъ его произведеній могло доставить мнѣ столько удовольствія.

-- Эка, старая лиса! сказалъ сэръ Максимъ. Отчего бы ему просто не послать вещи вмѣстѣ съ письмомъ?

-- Нѣтъ, нѣтъ, Максъ; онъ очень хорошо сдѣлалъ, что поступилъ такъ осторожно, сказалъ ректоръ, болѣе величественный и вмѣстѣ съ тѣмъ болѣе строгій слѣпокъ съ брата, съ оттѣнкомъ авторитета и рѣшимости въ голосѣ, приводившимъ въ ужасъ робкихъ людей и строптивыхъ дѣтей.-- Что жъ ты хочешь дѣлать, Филь? прибавилъ онъ, видя, что племянникъ всталъ.

-- Писать, разумѣется. Другія вещи вѣроятно ваши, сказалъ Дебарри, глядя на Христіана.

-- Ну, такъ я пошлю васъ съ письмомъ къ проповѣднику. Вы сами опишите ему свою собственность. А печать, дядя, вѣроятно была ваша гербовая?

-- Нѣтъ, я вотъ припечаталъ этой ахиллесовой головой. Я могу снять перстень и дать вамъ его съ собою, Христіанъ. Только пожалуйста не потеряйте, потому что онъ у меня еще съ восьми-сотыхъ годовъ. Я непрочь послать ему кстати поклонъ, продолжалъ ректоръ, глядя на брата, и попросить его мудрую предусмотрительность, сказавшуюся въ этомъ случаѣ, примѣнять отчасти и къ общественной своей дѣятельности, вмѣсто того чтобы разжигать мой приходъ и подзадоривать углекоповъ и ткачей вмѣшиваться въ государственныя дѣла.

-- Дядя, откуда взялись диссентеры и методисты, и квакеры и всѣ подобныя секты? спросила миссъ Селина, блестящая двадцатилѣтняя дѣвушка, посвящавшая большую часть времени арфѣ.

-- Боже мой, Селина! сказала ея старшая сестра Герріетъ, пикировавшаяся обширными познаніями,-- неужели вы не помните Вудстокъ? Вѣдь это было во времена Кромвеля!

-- О! Да! Гельденевъ и всѣ прочіе? Да; но вѣдь они проповѣдывали по церквамъ: у нихъ не было своихъ капеллъ. Скажите же, дядя, мнѣ хочется быть умной, сказала Селина, лукаво поглядывая въ лицо, благосклонно ей улыбавшееся.-- Филь говоритъ, что я ничего не знаю.

-- Сѣмена нонконформистскаго ученія были посѣяны, милая моя, во времена реформаціи, когда нѣсколько упрямыхъ, тупоумныхъ людей стали препираться съ церковью изъ-за подробностей въ одеждѣ священнослужителей, изъ-за мѣста жертвенника и другихъ подобныхъ мелочей. Но квакеры возникли во времена Кромвеля, а методисты только въ прошломъ столѣтіи. Первые методисты были изъ духовнаго званія, и это тѣмъ болѣе жаль.

-- Но зачѣмъ же правительство допустило такія вещи?

-- Вотъ это дѣльно сказано, вставилъ сэръ Максимъ громогласно.

-- Оттого что зло часто бываетъ очень сильно, а правительство -- слабо, милая моя. Ну что, Филь, ты кончилъ?

-- Да, я вамъ прочту сейчасъ, сказалъ Филиппъ, оборачиваясь и опираясь на спинку кресла.

Въ Треби, въ господскомъ донѣ до сихъ поръ есть еще портретъ Филиппа Дебарри, и очень хорошій бюстъ его сохранился въ Римѣ, гдѣ онъ умеръ пятнадцать лѣтъ спустя, обращенный въ католицизмъ. Лицо у него было довольно ординарное, но на этомъ лицѣ были прекрасные темные глаза, самаго изящнаго разрѣза,-- глаза, возбуждавшіе изумленіе даже въ дворовыхъ собакахъ. Другія черты, хотя незначительныя и неправильныя, были ограждены отъ тривіальности печатью солидности умственной работы. Когда онъ читалъ громко, голосъ его былъ такимъ, какимъ могъ быть голосъ дяди его, еслибъ онъ былъ не такимъ здоровымъ, крѣпкимъ, чуждымъ всякому анализу человѣкомъ.

"Сэръ,-- въ отвѣтъ на письмо, которымъ вы меня удостоили сегодня утромъ, честь имѣю довести до вашего свѣдѣнія, что предметы, описанные вами, были утрачены моимъ слугою -- подателемъ этого письма и владѣтелемъ записной книжки съ золотой цѣпочкой- Большой кожаный бумажникъ принадлежитъ мнѣ, а печать -- голова Ахиллеса въ шлемѣ -- была наложена дядею моимъ, достопочтеннымъ Августомъ Дебарри, который позволяетъ мнѣ предъявить вамъ свой перстень въ доказательство справедливости моего притязанія.

"Я чувствую себя глубоко обязаннымъ вамъ, сэръ, за безпокойство и заботу, которымицвы утрудили себя въ видахъ передачи настоящему владѣтелю собственности, для меня особенно важной. И я буду считать себя вдвойнѣ счастливымъ, если вы мнѣ современемъ укажете на какой-нибудь способъ доставить вамъ такое же живое удовольствіе, какое я теперь испытываю, благодаря скорому и полному устраненію тревоги, которымъ я обязанъ вашему предусмотрительному образу дѣйствія.

"Пребываю, сэръ, вашимъ признательнымъ и преданнымъ слугою"

"Филиппъ Дебарри".

-- Ты конечно лучше знаешь, сказалъ сэръ Максимъ, отталкивая отъ себя тарелку, въ легкомъ порывѣ нетерпѣнія. Но, мнѣ кажется, ты напрасно такъ преувеличиваешь всякую маленькую услугу, какую тебѣ случайно оказываютъ. Съ какой стати ты дѣлаешь ему такое неопредѣленное предложеніе? Почемъ ты знаешь, чего онъ отъ тебя потребуетъ? Все это вздоръ и пустяки! Скажи-ка лучше Виллису, чтобы онъ ему послалъ нѣсколько головъ дичи. Надобно дважды подумать, прежде чѣмъ давать такого рода чекъ кому-нибудь изъ этой пронырливой, задорной шайки радикаловъ.

-- Вы боитесь, чтобъ я не скомпрометировалъ себя пустой формулой вѣжливости? сказалъ Филиппъ, улыбаясь и оборачиваясь къ столу, чтобы запечатать письмо. Но я думаю, что вы ошибаетесь; во всякомъ случаѣ я бы не могъ сказать ничего меньше. А я твердо увѣренъ въ томъ, что онъ посмотрѣлъ бы на присылку дичи, какъ на оскорбленіе. Покрайней мѣрѣ я на его мѣстѣ обидѣлся бы.

-- Да, да, ты; но вѣдь, надѣюсь, что ты не указъ диссентерскимъ проповѣдникамъ, сказалъ сэръ Максимъ сердито. Что ты на это скажешь, Августъ?

-- Филь правъ, сказалъ ректоръ тономъ авторитета. Я бы не хотѣлъ имѣть дѣло съ диссентеромъ или класть въ карманъ радикала то, что я могъ бы положить въ карманъ кроткаго и смирнаго члена церкви, Но еслибъ даже величайшій негодяй въ свѣтѣ уступилъ мнѣ дорогу или снялъ передо мною шляпу, я поблагодарилъ бы его и поклонился бы ему. Такъ сдѣлалъ бы и ты, Максъ, разумѣется.

-- Ба! я конечно не хотѣлъ сказать, чтобы не слѣдовало вести себя всегда джентльменомъ, сказалъ сэръ Максимъ не безъ нѣкотораго смущенія. Онъ очень гордился превосходствомъ сына даже надъ самимъ собою, но онъ не любилъ, чтобы его мнѣнія опровергались такъ рѣзко. Онъ съ безмолвной досадой посмотрѣлъ, какъ письмо передали Христіану, съ приказаніемъ немедленно отправиться на Мальтусово подворье.

А между тѣмъ на Мальтусовомъ подворьѣ владѣтеля записной книжки и цѣпочки поджидали въ тревожномъ волненіи. Лайонъ сидѣлъ у себя въ кабинетѣ, совсѣмъ разбитый и сильно постарѣвшій послѣ безсонной ночи. Онъ такъ боялся, чтобы волненіе не лишило его присутствія духа, необходимаго при предстоящемъ свиданіи, что безпрестанно поглядывалъ и дотрогивался до предметовъ, которые расшевелили бездну нетолько воспоминанія, но и смертельнаго страха. Онъ опять открылъ маленькій ящикъ, стоявшій на одномъ углу его письменнаго стола, вынулъ изъ него опальный медальонъ и сравнилъ его съ медальономъ, висѣвшимъ на золотой цѣпочкѣ. На оборотной сторонѣ обоихъ былъ одинъ и тотъ же девизъ: сложенныя руки, окруженныя голубыми цвѣтами. На лицевой сторонѣ обоихъ виднѣлось имя золотымъ курсивомъ но голубому полю: на медальонѣ, вынутомъ изъ ящика, было Maurice; имя на медальонѣ, висѣвшемъ вмѣстѣ съ печатками, было Annette; въ медальонѣ подъ этимъ именемъ была прядка свѣтло-карихъ волосъ -- волосъ, хорошо ему знакомыхъ. Волосы въ медальонѣ подъ именемъ Maurice были очень темнаго коричневаго оттѣнка, и прежде чѣмъ положить ихъ обратно въ ящикъ, Лайонъ внимательнѣе чѣмъ когда-либо замѣтилъ цвѣтъ и качество волосъ. Потомъ онъ обратился къ записной книжкѣ: вѣроятно за именами Maurice Christian, какъ будто нарочно полустертыми, было еще какое-нибудь третье имя; и даже послѣ перваго осмотра въ ризницѣ, Лайонъ невольно составилъ себѣ мысленное представленье объ этомъ третьемъ имени, выступавшемъ слабыми чертами на потертой кожѣ. Листки записной книжки очевидно были недавно перемѣнены; они были изъ чистой бѣлой бумаги, и только на нѣкоторыхъ изъ нихъ виднѣлись вычисленія карандашемъ. Сравненіе цифръ въ книжкѣ съ почеркомъ пожелтѣвшихъ писемъ, лежавшихъ въ ящичкѣ, ровно ни къ чему не привело: полустертое имя было напечатано и потому нисколько не походило на подпись въ письмахъ; а цифры, начертанныя карандашемъ, были сдѣланы такъ наскоро, что не могли бы служить достаточнымъ доказательствомъ.-- Я заставлю его писать -- написать примѣты медальона,-- мелькнуло-было въ головѣ Лайона; но онъ почти тотчасъ же отказался отъ этого намѣренія. Нельзя ничего рѣшать, не видавъ посѣтителя. Но желаніе видѣть боролось въ немъ со смертельнымъ страхомъ. Требуя этого свиданія, онъ повиновался голосу строгой совѣсти, которая не давала ему покоя за сознательный обманъ -- скрыванье отъ Эсѳири того, что онъ не былъ ей отцомъ и предъявлялъ на нее недѣйствительныя права.-- Надобно перейдти наконецъ на путь чести и правды, говорилъ онъ себѣ въ тревогѣ этой ночи; -- надобно и самому узнать всю правду и если можно -- и ей все сказать. Если ему дѣйствительно предстоитъ встрѣтиться лицомъ къ лицу "въ Анетинымъ мужемъ и отцомъ Эсѳири -- онъ молилъ Бога дать ему силъ вынести всѣ послѣдствія преступной сдѣлки совѣсти, какъ бы они ни были для него тяжелы. Но онъ предвидѣлъ еще другія возможныя случайности относительно владѣтеля книжки и цѣпочки. Нѣкоторыя подробности въ исторіи Анетъ побуждали думать, что онъ увѣрилъ ее въ своей смерти только для того, чтобы избавиться отъ тяжелой отвѣтственности, но можетъ быть онъ и въ самомъ дѣлѣ умеръ, и эти предметы пошли на уплату долга или просто были проданы ихъ теперешнему владѣтелю. И въ самомъ дѣлѣ, почемъ знать, черезъ сколько рукъ прошли эти хорошенькія бездѣлушки? Наконецъ владѣтель ихъ можетъ быть не имѣетъ ничего общаго съ Дебарри; можетъ быть онъ былъ у нихъ случайно, по какому-нибудь дѣлу, и не придетъ ни сегодня, ни завтра. Такъ что впереди еще много времени дли раздумья и молитвъ.

Лайонъ представлялъ себѣ всѣ эти вѣроятности, способныя отсрочить или вовсе устранить тяжелый для него шагъ, но съ дѣйствительности вовсе не вѣрилъ въ нихъ;вѣра въ немъ всегда была сильнымъ порывомъ чувства, а въ эти моменты страхъ подавилъ въ немъ всѣ другія чувства. Онъ изнемогалъ подъ бременемъ предстоящаго испытанія, добровольно взваленнаго на плечи въ добавокъ къ прежнимъ проступкамъ, онъ предчувствовалъ себя на очной ставкѣ съ отцомъ Эсѳири. Можетъ быть онъ окажется джентльменомъ, пріѣхавшимъ гостить къ Дебарри. Старикъ повторялъ себѣ съ мучительною тоскою:

-- Она будетъ рада оставить этотъ убогій домъ, и я окажусь кругомъ виноватымъ въ ея глазахъ.

Онъ расхаживалъ между рядами книгъ, когда въ наружную дверь кто-то сильно стукнулъ. Стукъ этотъ такъ поразилъ его, что онъ упалъ на стулъ, совсѣмъ обезсилѣвъ. На порогѣ показалась Лидди.

-- Тамъ пришелъ къ намъ изъ усадьбы какой-то красивый баринъ. Господи, что же это съ вами-то! А-а-а, хъ! Ужъ не сказать ли ему, что вы нездоровы и не можете принять его?

-- Введи его сюда, сказалъ Лайонъ, дѣлая усиліе. Когда появился Христіанъ, священникъ привсталъ, опираясь объ ручку кресла и сказалъ: -- Потрудитесь присѣсть, сэръ,-- видя только, что въ комнату вошелъ высокій человѣкъ.

-- Я принесъ вамъ письмо отъ м. Дебарри, сказалъ Христіанъ очень развязно. Странный маленькій человѣчекъ въ бѣдной комнаткѣ показался Улиссу лакейскихъ какимъ-то жалкимъ куріозомъ, съ которымъ свѣтскій человѣкъ непремѣнно долженъ говорить очень громко, считая такую эксцентричность нераздѣльною съ глухотою. Нельзя быть совершенствомъ во всѣхъ отношеніяхъ; еслибъ Христіанъ тратилъ время и способности на пріобрѣтеніе своеобразныхъ и проницательныхъ воззрѣній на міръ, онъ быть можетъ носилъ бы иногда непарные или плохо вычищенные сапоги и не умѣлъ бы такъ мастерски играть въ экарте и во всякія другія игры, приличныя особѣ въ его положеніи.

Когда онъ сѣлъ, Лайонъ распечаталъ письмо и поднесъ его совсѣмъ близко къ глазамъ, такъ что лицо его было закрыто. Но при словѣ слуга, онъ невольно вздрогнулъ и посмотрѣлъ на подателя. Христіанъ, зная содержаніе письма, заключилъ, что вѣроятно старикъ удивленъ тѣмъ, что такой изящный и величественный господинъ можетъ быть слугою; онъ оперся локтемъ о колѣно, побалансировалъ тросточку на указательномъ пальцѣ и принялся потихоньку насвистывать. Священникъ между тѣмъ прочелъ письмо, медленно и нервически надѣлъ очки, чтобы разсмотрѣть хорошенько человѣка, съ которымъ ему предстояло, быть можетъ, придти въ страшное столкновеніе. Слово слуга было для него новымъ предостереженіемъ. Не слѣдуетъ ни на что рѣшаться безъ оглядки. Дѣло идетъ объ участи Эсѳири.

-- Вотъ печать, о которой упомянуто въ письмѣ, сказалъ Христіанъ.

Лайонъ вынулъ бумажникъ изъ письменнаго стола и, сравнивъ печати, сказалъ:

-- Печать несомнѣнно одна и та же: позвольте вамъ вручить бумажникъ.

Онъ подалъ его вмѣстѣ съ печатью, и Христіанъ всталъ, чтобы взять вещи изъ рукъ священника, говоря при этомъ небрежно: -- Остальныя вещи -- цѣпочка и маленькая книжка -- мои.

-- Васъ стало быть зовутъ?...

-- Морисъ Христіанъ.

Спазма сдавила Лайону грудь. Онъ могъ услышать какое-нибудь другое имя и избавиться разомъ отъ худшей половины своей тревоги. Слѣдующія его слова были несовсѣмъ благоразумны, но вырвались у него невольно.

-- И у васъ нѣтъ другаго имени?

-- Что вы хотите этимъ сказать? спросилъ рѣзко Христіанъ.

-- Потрудитесь присѣсть.

Христіанъ не сѣлъ.

-- Мнѣ некогда, сэръ, сказалъ онъ, вполнѣ овладѣвъ собою.-- Если вамъ угодно возвратить мнѣ немедленно эти мелочи, я буду очень радъ; но я лучше готовъ оставить ихъ у васъ, чѣмъ терять время на мелочные и ни къ чему не ведущіе распросы.

Онъ подумалъ, что священникъ просто мелочный, старый чудакъ, и всѣ эти распросы не могутъ имѣть никакого серіознаго значенія. Но м. Лайонъ поставилъ себѣ непремѣнной задачей разузнать теперь же, былъ ли этотъ человѣкъ мужемъ Анеты, или нѣтъ. Что онъ отвѣтитъ передъ Богомъ, если добровольно уклонится отъ разъясненія истины?

-- Нѣтъ, сэръ, я не стану васъ задерживать напрасно, сказалъ онъ болѣе твердымъ голосомъ, чѣмъ прежде.-- Давно ли эти вещи находятся у васъ?

-- О, болѣе двадцати лѣтъ, сказалъ Христіанъ безпечно. Ему было далеко не но себѣ подъ настойчивыми распросами священника, но именно потому онъ старался подавлять въ себѣ нетерпѣніе.

-- Вы вѣроятно бывали и во Франціи и въ Германіи?

-- Я бывалъ въ большей части континентальныхъ государствъ.

-- Потрудитесь написать мнѣ ваше имя, сказалъ Лайонъ, макая перо въ чернилицу и подавая его вмѣстѣ съ листомъ бумаги.

Христіанъ очень удивился, но нисколько не встревожился. Перебирая мысленно разныя предположенія, чтобы объяснить себѣ любопытство священника, онъ остановился на одномъ изъ нихъ, и на такомъ, въ которомъ для него собственно не могло быть ничего непріятнаго или невыгоднаго. Но онъ все-таки боялся выдать себя.

-- Прежде чѣмъ исполнить ваше желаніе, сэръ, сказалъ онъ, кладя перо и глядя Лайону въ лицо, мнѣ бы хотѣлось знать причину, почему вы обращаетесь ко мнѣ съ такими вопросами. Вы для меня человѣкъ чужой -- отличный человѣкъ, я въ этомъ не сомнѣваюсь,-- но всѣ мои отношенія къ вамъ должны ограничиться полученіемъ отъ васъ найденныхъ предметовъ. Вы все еще сомнѣваетесь, что они принадлежатъ мнѣ. Вы можетъ быть желаете, чтобы я сказалъ вамъ примѣты медальона. На одной сторонѣ его сложенныя руки и голубые цвѣты, а на другой имя Анетъ вокругъ пряди волосъ подъ стекломъ. Больше мнѣ вамъ сообщать нечего. Если вамъ угодно знать что-нибудь больше обо мнѣ, вы потрудитесь объяснить мнѣ, почему именно вы этого желаете. Ну-съ, сэръ, что же вы мнѣ на это скажете?

Рѣзкій тонъ этихъ словъ и холодный взглядъ, которымъ они сопровождались, произвели на Лайона такое впечатлѣніе, какое производитъ ледяная вода на воспаленную голову больнаго. Онъ откинулся назадъ на спинку кресла въ крайней нерѣшимости и безпомощности. Есть ли какая-нибудь возможность говорить о печальномъ и священномъ прошломъ въ отвѣтъ на такое воззваніе? Страхъ, съ которымъ онъ ожидалъ прихода этого человѣка, сильно подтвержденное подозрѣніе въ томъ, что онъ дѣйствительно былъ мужемъ Анеты, увеличивали антипатію, вызванную его взглядами и манерами. Впечатлительный, нервный священникъ предчувствовалъ инстинктивно, что слова, которыя будутъ ему стоить страшныхъ мучительныхъ усилій, подѣйствуютъ на этого человѣка не болѣе, какъ прикосновеніе нѣжныхъ пальцевъ подѣйствовало бы на желѣзную перчатку. А если этотъ человѣкъ отецъ Эсѳири -- всякое лишнее слово поведетъ къ безвозвратнымъ и, можетъ быть, тяжелымъ для нея послѣдствіямъ. Густымъ туманомъ заволокло передъ Лайономъ стезю долга: трудный вопросъ, почти рѣшенный въ теченіе долгихъ размышленій ночи, снова сдѣлался темнымъ и смутнымъ. И все это сложилось въ возможный призракъ грознаго бѣдствія. Ничего не слѣдуетъ дѣлать сегодня; нужно отложить и еще подумать. Онъ отвѣчалъ Христіану тихо и кротко:

-- Вы правы, сэръ; вы мнѣ сказали все, что я спрашивалъ. Я не имѣю никакого права задерживать дольше вашу собственность. Онъ передалъ Христіану записную книгу и цѣпочку. Христіанъ посмотрѣлъ на него очень внимательно и, опуская вещи въ карманъ, сказалъ равнодушнымъ тономъ:

-- Очень хорошо, сэръ. Затѣмъ прощайте.

-- Прощайте, сказалъ Лайонъ. Но когда за гостемъ заперлась дверь, онъ почувствовалъ то смѣшеніе досады и удовольствія, которыя испытываютъ при отсрочкѣ какого-нибудь затрудненія всѣ умы нерѣшительные. Все дѣло было еще впереди. Возможность развѣдать все что нужно объ отношеніяхъ этого человѣка къ нему и къ Эсѳири была все еще передъ нимъ.

Христіанъ, идя домой, думалъ:-- У этого старья какая-нибудь тайна въ головѣ. Едва ли онъ знаетъ что-нибудь обо мнѣ; скорѣе о Байклифѣ. Но Байклифъ былъ джентльменъ: что же у него могло быть общаго съ этимъ старымъ сумасбродомъ?

ГЛАВА XV.

Лайонъ, послѣ ухода Христіана, поспѣшилъ сообщить. Феликсу, что порученіе его исполнено. Во весь остальной день его отчасти отвлекала отъ тревожныхъ мыслей необходимость исполнять обычныя служебныя обязанности, въ число которыхъ вошелъ и выговоръ непокорнымъ пѣвчимъ; а послѣ вечерняго митинга, онъ былъ такъ утомленъ, что отправился спать, ничего не замѣчая и не припоминая, Но когда онъ всталъ на слѣдующее утро, умъ, возвратясь къ обычной своей дѣятельности, остановился на письмѣ Филиппа Дебарри, все еще лежавшемъ у него на столѣ, и остановился именно на той фразѣ, которая вчера, не обратила на себя особеннаго вниманія: -- Я буду считать себя вдвойнѣ счастливымъ, если вы; мнѣ современемъ укажете на какой-нибудь способъ доставить вами такое же живое удовольствіе, какое я теперь испытываю, благодаря скорому и полному устраненію тревоги, которымъ я обязанъ вашему предусмотрительному образу дѣйствія.

Чтобы понять, какимъ образомъ въ кризисѣ чисто личной тревоги и борьбы эти слова могли навести священника именно на ту мысль, которая въ немъ сложилась, мы должны имѣть въ виду, что его уже много лѣтъ терзало сознаніе промежутка въ жизни, въ которомъ онъ измѣнилъ тому, что считалъ высшимъ призваніемъ человѣка,-- призванію духовника. Во всякой возвышенной, благородной душѣ временное отступничество отъ идеи, положенной въ основу жизни, влечетъ за собою всегда реакцію болѣе сильнаго и болѣе чистаго самоотверженія, сопровождаемаго самоуничиженіемъ и страстнымъ укоромъ совѣсти. Такъ было и съ высокой идеей, воодушевлявшей маленькаго Руфуса Лайона. Разъ въ жизни мятежное увлеченіе сдѣлало его слѣпымъ и глухимъ: онъ отдался личнымъ своимъ человѣческимъ желаніямъ, и далъ угаснуть пламени на жертвенникѣ; но какъ душа, преисполненная истиннаго раскаянія, ненавидитъ свое недостойное заблужденіе и проситъ отъ всей предстоящей жизни суроваго долга вмѣсто радостей, и тяжкаго труда вмѣсто покоя, такъ Руфусъ постоянно выжидалъ случая пожертвовать какою-нибудь личной выгодой, какимъ-нибудь личнымъ благомъ великому общественному благу.

И вотъ явился случай комбинаціей такихъ неисповѣдимыхъ событій, въ которыхъ какъ будто сказалось указаніе Божества не оставлять безъ особеннаго вниманія даже самыхъ мелочныхъ словъ и поступковъ,-- случай возстановить драгоцѣнную для Руфуса Лайона правду. Ничего не могло быть болѣе тяжелымъ и непріятнымъ для ревностнаго проповѣдника, терпѣвшаго недостатокъ не въ аргументахъ, а только въ противникахъ и слушателяхъ,-- ничего не могло быть для него прискорбнѣе мысли, что въ отечествѣ его есть тысячи тысячъ каѳедръ, гораздо выгоднѣе поставленныхъ въ зданіяхъ несравненно шире и больше Мальтусова подворья -- въ зданіяхъ, которыя могутъ собирать въ себя огромныя массы людей, и что эти каѳедры заняты, или, правильнѣе, обременены людьми, получившими высшее образованіе въ древнихъ педагогическихъ центрахъ и разсыпающихъ плоды этого высшаго образованія въ проповѣдяхъ, разведенныхъ жиденькой моралью или безобразными выводами изъ данныхъ, лѣпящихся на гнилыхъ подмосткахъ. И всякому сердечному сокрушенію, всякой искренней, глубокой досадѣ свойственно постепенно сосредоточиваться. Искренняя антипатія собаки къ кошкамъ вообще непремѣнно принимаетъ форму негодующаго лая на сосѣднюю черную кошку, какъ только та вздумаетъ перешагнуть на чужіе предѣлы. Сарказмъ Лайона былъ довольно рѣзокъ, когда онъ вообще принимался распространяться о высшемъ образованіи проповѣдниковъ, проявляющемся въ минимумѣ ихъ проповѣдей. Но главнымъ его оселкомъ былъ примѣръ такой пагубной системы въ липѣ ректора Треби Магна. Мудрено было бы сказать что-нибудь положительное противъ достопочтеннаго Августа Дебарри; его можно было бы только упрекнуть въ отрицательныхъ свойствахъ. И добрый Руфусъ былъ слишкомъ простъ и чистъ душею, для того чтобы особенно радоваться этому. Онъ не видѣлъ ничего особенно пріятнаго въ изобличеніи противника въ какомъ-нибудь коренномъ дурномъ качествѣ или порокѣ; онъ избѣгалъ останавливаться на картинахъ грубости или жестокости, и негодованіе его обыкновенно возбуждалось только тѣми нравственными и умственными промахами и заблужденіями, которые помрачаютъ душу, но не искажаютъ и не унижаютъ ее. Еслибы ректоръ былъ менѣе почтеннымъ человѣкомъ, Руфусъ вѣроятно не сталъ бы съ нимъ тягаться; по въ настоящемъ случаѣ, видя въ немъ только воплощеніе помрачающаго душу заблужденія, чуждаго впрочемъ низкихъ пороковъ, пятнаемыхъ презрѣніемъ въ мірской жизни, онъ находилъ необходимымъ и даже пріятнымъ вступить съ нимъ въ діалектическій поединокъ на глазахъ всего требіанскаго общества и разослать затѣмъ письменнный отчетъ объ этомъ главнѣйшимъ органамъ диссентерскаго толка. Порокъ но существу своему тупъ -- это глухое, слѣпое чудовище, недоступное доводамъ: но Духъ можетъ бороться съ нимъ и одолѣвать его незримыми путами. Безхитростная вдохновенная проповѣдь бываетъ часто стрѣлою, пронзающей и пробуждающей спящую загрубѣлую совѣсть. Но блестящая мысль и утонченная діалектика -- избранныя орудія небеснаго промысла, и потому тѣ, которымъ ввѣрено такое орудіе, не имѣютъ права предаваться праздности.

Такъ вотъ онъ, давно желанный случай. Вотъ обѣщаніе -- выраженіе искренняго желанія -- со стороны Филиппа Дебарри доставить посильное удовольствіе Руфусу Лайону. Какъ избранникъ Божій и примѣрный индепендентскій священнослужитель, Энсворсъ, поступилъ въ подобномъ случаѣ въ Амстердамѣ? Онъ непрестанно думалъ только о преуспѣяніи великаго дѣла, и предложеніе личнаго возмездія превратилъ въ гласное состязаніе съ евреемъ о главныхъ таинствахъ вѣры. Вотъ ему примѣръ, вотъ несомнѣнно указаніе свыше. Онъ, Руфусъ Лайонъ, воспользуется случаемъ, чтобы потребовать публичнаго состязанія съ ректоромъ объ устройствѣ истинной церкви.

Что за дѣло, что его внутренно терзала тревога относительно личныхъ, частныхъ дѣлъ и фактовъ прошлой жизни? Опасность погрязнуть въ узенькой трущобѣ личныхъ интересовъ -- только еще сильнѣе побуждала его къ дѣлу съ болѣе широкимъ смысломъ и затрогивавшему благосостояніе всей Англіи вообще. Онъ окончательно рѣшился. Прежде чѣмъ сойдти въ это утро къ завтраку, онъ написалъ Филиппу Дебарри слѣдующее письмо:

"Сэръ, перечитывая ваше вчерашнее письмо, я нашелъ въ немъ слѣдующія слова: Я буду считать себя вдвойнѣ счастливымъ, если вы мнѣ современемъ укажете на какой-нибудь способъ доставить вамъ такое же живое удовольствіе, какое, я теперь испытываю, благодаря скорому и полному устраненію тревоги, которымъ я обязанъ вашему предусмотрительному образу дѣйствія.

"Мнѣ не безъ извѣстно, сэръ, что въ обычаяхъ свѣта есть формулы такъ называемой вѣжливости, которымъ высказывающіе и выслушивающіе ихъ не придаютъ точнаго значенія, хотя считаютъ ихъ непремѣнно своею обязанностью. Я не стану теперь утверждать, что это не что иное какъ злоупотребленіе слова, потому что не думаю, чтобы, высказывая вышеприведенныя мною слова, вы подлежали упреку въ употребленіи фразъ, невидимому имѣющихъ специфичное значеніе, но на дѣлѣ составляющихъ не больше, какъ то, что называется учтивой формальностью. Я вполнѣ увѣренъ, сэръ, что вы употребили эти слова по зрѣломъ размышленіи, совершенно искренно и съ твердымъ намѣреніемъ привести ихъ въ случаѣ надобности въ исполненіе. Никакое другое предположеніе съ моей стороны не могло бы соотвѣтствовать вамъ, какъ молодому человѣку, стремящемуся -- хотя ошибочнымъ и ложнымъ путемъ -- привить прекрасные плоды общественныхъ добродѣтелей къ народу и къ государственнымъ учрежденіямъ.

"Такимъ образомъ, основываясь на твердой вѣрѣ въ искренность написанныхъ вами словъ, я прошу васъ доставить мнѣ (такъ-какъ безъ сомнѣнія это зависитъ отъ васъ) случай вступить въ публичное состязаніе съ вашимъ родственникомъ, ректоромъ здѣшняго прихода, достопочтеннымъ Августомъ Дебарри, въ большой залѣ школы для приходящихъ или въ пріемной комнатѣ маркиза Гренби, такъ-какъ это два наибольшія крытыя пространства въ нашемъ околоткѣ. Я полагаю, что онъ низачто не позволитъ ни мнѣ говорить въ его церкви, ни самъ не рѣшится говорить въ моей капеллѣ; а вѣроятная суровость приближающейся холодной поры не позволяетъ возлагать слишкомъ положительныхъ надеждъ на возможность бесѣдовать на открытомъ воздухѣ. Предметы, о которыхъ я намѣренъ диспутировать, суть: устройство истинной церкви, а во-вторыхъ -- отноше" кія къ ней англійской реформаціи. Вполнѣ увѣренный въ томъ, что вы соблаговолите поспособствовать требованію, которое есть не что иное какъ логическій выводъ изъ выраженнаго вами желанія, остаюсь, сэръ, вашимъ покорнѣйшимъ слугою

"Руфусъ Лайонъ."

"Мальтусово Подворье."

Написавъ это письмо, добрый Руфусъ почувствовалъ ясность и возвышенность духа, нераздѣльныя съ болѣе широкимъ и глубокимъ отношеніемъ къ вопросамъ жизни. Онъ немедленно принялся начертывать ходъ аргументаціи въ предстоящемъ состязаніи, мысли его разбѣгались въ сентенціяхъ и останавливались на осторожныхъ исключеніяхъ въ скобкахъ. Онъ сошелъ внизъ и сѣлъ къ завтраку совершенно автоматически, не думая ни о кофе, ни о поджаренномъ хлѣбѣ. Голосъ и прикосновеніе Эсѳири возвратили его къ внутренней борьбѣ инаго рода, въ которой онъ сознавалъ себя гораздо слабѣе. Опять возсталъ передъ нимъ холодный, свѣтскій человѣкъ съ суровымъ взглядомъ, который можетъ быть отцомъ его милаго дѣтища, и отцомъ, на право котораго онъ непростительно посягнулъ. И опять Лайонъ вознесъ сердечную мольбу о ниспосланіи ему указанія, но никакого опредѣленнаго указанія не представилось. Напротивъ, въ немъ говорило искушеніе:-- брось, не доискивайся ничего больше, дѣлай свое дѣло. Мысль о томъ, что во время своего отступничества онъ добровольно оставался въ невѣдѣніи фактовъ, которые могъ бы развѣдать, усилила убѣжденіе въ непремѣнной необходимости искать и добиться какъ можно болѣе полнаго знанія. И можетъ быть изслѣдованіе приведетъ къ полному успокоенію, опровергнувъ всѣ его подозрѣнія. Но чѣмъ живѣе, жизненнѣе возставали передъ нимъ всѣ обстоятельства, тѣмъ болѣе чувствовалъ онъ себя неспособнымъ наводить какія бы ни было справки насчетъ человѣка, называющаго себя Морисомъ Христіаномъ. Онъ не могъ надѣяться на совѣтъ или помощь между "братьями"; онъ вполнѣ сознавалъ, что членамъ его церкви, съ которыми онъ расчитывалъ пойдти въ небеса, нельзя говорить о такихъ тайнахъ его жизни, а. еслибъ даже и можно было, то они не съумѣли бы дать ему мудраго совѣта въ такомъ высоко-щекотливомъ дѣлѣ -- въ сношеніяхъ съ человѣкомъ свѣтскимъ, съ тщательно подстриженными бакенбардами и въ модномъ костюмѣ. Въ первый разъ въ жизни священнику подумалось, что хорошо было бы имѣть подъ рукою совѣтника, болѣе опытнаго въ мірскомъ отношеніи, и что заимствоваться свѣтомъ у человѣка, изучившаго практическую жизнь, еще не значитъ отступать отъ своихъ принциповъ. Но эту мысль надобно обдумать; а между тѣмъ можетъ подвернуться какое-нибудь другое указаніе.

Эсѳирь замѣтила, что отецъ задумчивъ, разсѣянъ, что онъ глоталъ кОфе и хлѣбъ почти безсознательно и что у него вырывались время отъ времени тихія восклицанія, что обыкновенно бывало съ нимъ, когда онъ увлекался внутреннимъ анализомъ. Она не безпокоила его распросами и только подумала, что вѣроятно въ воскресенье вечеромъ случилось что-нибудь необыкновенное. Но наконецъ она нашла необходимымъ сказать:

-- Помнишь, папа, что я тебѣ сказала вчера?

-- Нѣтъ, дитя мое, не помню, отвѣчалъ Дайонъ, приходя въ себя.

-- Что Джерминъ спрашивалъ у меня, будешь ли ты дома сегодня утромъ до чаю?

Эсѳирь удивилась, замѣтивъ, что отецъ вздрогнулъ и измѣнился въ лицѣ, какъ будто его что поразило.

-- Конечно буду; я только отдамъ это письмо Захару, а потомъ буду все сидѣть въ кабинетѣ.

-- Не сказать ли Дидди, чтобы она ввела его къ тебѣ, какъ только онъ придетъ? А не то мнѣ придется сидѣть въ своей комнатѣ, потому что я сегодня все утро буду дома,-- а сидѣть безъ огня ужасно холодно.

-- Да, милая, пускай его введутъ ко мнѣ; если только съ нимъ не придетъ еще кто-нибудь, что весьма можетъ статься, потому что онъ по всей вѣроятности придетъ потолковать насчетъ выборовъ. А двухъ посѣтителей мнѣ. негдѣ было бы помѣстить наверху.

Пока Дайонъ ходилъ къ Захару, церковному сторожу, чтобы вторично отправить его съ письмомъ въ Треби, Эсѳирь наказывала Лидди, въ случаѣ если придетъ одинъ господинъ, проводить его наверхъ,-- а если придутъ двое, попросить ихъ въ пріемную внизъ. Но ей пришлось разрѣшить нѣсколько отвѣтовъ, прежде чѣмъ Лидди поняла толкомъ, чего отъ нея ожидали,-- уже не того ли господина проводить наверхъ, что приходилъ въ четвергъ въ сѣромъ пальто? Или того, который приходилъ вчера изъ усадьбы и ушелъ насвистывая что-то про себя? Мало ли всякаго люда стало ходить на Мильтусово подворье, съ тѣхъ поръ какъ зашла рѣчь о выборахъ; но вѣдь большая часть изъ нихъ жалкія, пропащія созданья. Тутъ Лидди покачивала головой и стонала, подъ гнетомъ благочестиваго соболѣзнованія о горькой долѣ, ожидающей впереди джентльменовъ, собирающихся участвовать на выборахъ.,

Эсѳирь избѣгала распрашивать Лидди, которая за отвѣтами всегда лазила какъ за ключами въ карманъ, биткомъ набитый всякой всячиной. Но она по многимъ признакамъ видѣла, что случилось что-нибудь, что вызвало въ отцѣ необычайное волненіе, которое она никакъ не могла не связывать съ приходомъ посѣтителя изъ усадьбы, о которомъ онъ не сказалъ ей ни слова.

Она сѣла въ темную, мрачную пріемную и принялась за филе; съ самаго воскресенья она утратила способность читать. Ей волей-неволей все думалось d Феликсѣ Гольтѣ,-- думалось, какой именно онъ хотѣлъ въ ней перемѣны, и чтотакое онъ нашелъ въ жизни, что дѣлало ее въ глазахъ его цѣнной безъ роскоши, безъ веселаго смѣха, безъ романовъ? Думалъ ли онъ съ тѣхъ поръ, что онъ обошелся съ нею сурово въ воскресенье? Можетъ быть нѣтъ. Можетъ быть онъ такъ ее презираетъ, что ниразу съ тѣхъ поръ и не вспомнилъ о ней. При этой мысли Эсѳири пребольно защемило глаза, такъ больно, что она должна была перестать работать. А она любила вязать филе, потому что при этомъ выставлялись на видъ и ея ручка и ножна. Сквозь образъ равнодушнаго, презирающаго Феликса Гольта, проглядывалъ смутный образъ кого-то, кто бы сталъ удивляться ея рукамъ и ногамъ, восхищаться ея красотой и желать, хотя и не смѣть, поцѣловать ее. Жизнь при такой любви была бы гораздо легче. Но Феликсъ нападалъ въ ней именно на это стремленіе къ самодовольству, къ людской похвалѣ. Онъ вѣроятно хочетъ, чтобы она была героиней? Но вѣдь для этого необходимъ какой-нибудь особенный, исключительный случай. Жизнь ея была грудой отрывковъ, и мысли у нея были все отрывочныя, безсвязныя: чтобы связать ихъ, сдѣлать изъ нихъ стройное цѣлое, необходима была бы какая-нибудь сильная воля. Эсѳирь начинала переставать тѣшиться своимъ остроуміемъ и критическими выходками, начинала утрачивать самолюбивое сознаніе своего превосходства, начинала ощущать потребность въ поддержкѣ души съ болѣе широкими взглядами, въ сочувствіи натуры болѣе чистой и сильной, чѣмъ ея собственная. Но вмѣстѣ съ тѣмъ она думала, что эта душа должна быть нѣжной къ ней, не суровой и не деспотичной. Человѣкъ, съ рыцарскимъ тактомъ въ душѣ, никогда низачто не принялъ бы рѣзкаго, браннаго тона съ женщиной -- и особенно хорошенькой женщиной. Но въ Феликсѣ не было ровно ничего рыцарскаго. Онъ такъ любилъ давать совѣты и читать проповѣди, что въ сердцѣ у него не могло быть мѣста для какой бы то ни было другой любви.

Такимъ образомъ Эсѳирь старалась убѣдить себя, что Феликсъ, былъ кругомъ виноватъ -- если только онъ не придетъ нарочно съ повинной головой.

ГЛАВА XVI.

Ожидаемый ударъ въ дверь раздался около двѣнадцати часовъ, и Эсѳири послышалось, что пришло двое. Дверь пріемной немедленно отворилась, и косматый, неряшливый образъ Феликса Гольта, который тогда цѣликомъ стоялъ въ зеркалѣ Эсѳирина воображенія,-- смѣнился совершенно противоположнымъ явленіемъ личности, имя которой она угадала, прежде чѣмъ Джерминъ успѣлъ его произнести. Безукоризненный утренній туалетъ тѣхъ временъ много разнился отъ теперешняго нашего идеала. Подбородокъ джентльмена упирался въ высокій галстукъ, полы сюртука распадались величественными складками, а запонки теперь возбудили бы всеобщее презрѣніе. И слѣдуетъ не терять изъ виду еще и того, что въ ту отдаленную историческую эпоху, когда Треби Магна впервые познала треволненія выборовъ, въ ней было множество другихъ аномалій, теперь обветшалыхъ, кромѣ длиннополыхъ сюртуковъ и широкихъ крахмальныхъ воротничковъ.

Но есть данныя красоты и приличія, противостоящія сокрушительному вліянію времени; и безъ всякаго отношенія къ годамъ или къ модамъ, Гарольда Тренсома въ тридцать четыре года всѣ безспорно признали бы замѣчательно-красивымъ человѣкомъ. Онъ былъ изъ числа тѣхъ людей, которыхъ, какъ выразилась Деннеръ, нельзя не замѣтить въ комнатѣ: если только вы ихъ не боитесь и не ненавидите, вы непремѣнно найдете пріятнымъ прикосновеніе рукъ ихъ, даже тѣни ихъ.

Эсѳирь почувствовала совершенно новое, неиспытанное удовольствіе, увидѣвъ его изящно оттѣненное лицо и большіе, блестящіе глаза, устремленные на нее, съ той льстивой почтительностью, къ которой такъ чутки женщины, несовсѣмъ изъятыя отъ тщеславія. Гарольдъ Тренсомъ смотрѣлъ, на женщинъ, какъ на милый вздоръ, но въ минуты отдыха онъ былъ непрочь и отъ вздора. Однимъ изъ главныхъ условій умѣнья жить было, по его мнѣнію, умѣнье ладить съ легенькими развлеченіями, въ родѣ женщинъ, такъ чтобы онѣ никогда не мѣшали теченію серіозной, дѣловой жизни. Эсѳирь очень хорошо сознавала, когда онъ взялъ стулъ, чтобы подсѣсть къ ней, что его поразили и ея наружность, и ея пріемы. Да и могло ли быть иначе? Она была твердо увѣрена въ томъ, что въ глазахъ порядочнаго человѣка ни одна изъ требіанскихъ барышень не могла бы соперничать съ нею; ей стало невыразимо пріятно при мысли, что ею любуются.

-- Батюшка ждалъ васъ, сказала она Джермину. Я вчера передала ему вашу записку. Онъ сейчасъ сойдетъ.

Она высвободила ногу изъ вязанья и стала его складывать.

-- Надѣюсь, что мы вамъ не помѣшали? сказалъ Гарольдъ, замѣтивъ ея движеніе.-- Мы пришли переговорить насчетъ выборовъ, и намъ хотѣлось бы заинтересовать дамъ въ этомъ дѣлѣ.

-- Я могу интересоваться только тѣми, кто стоитъ за правое дѣло, сказала Эсѳирь улыбаясь.

-- Очень пріятно видѣть, что вы носите либеральные цвѣта.

-- Я должна сознаться, къ сожалѣнію, что это происходитъ скорѣе изъ любви къ голубому цвѣту, чѣмъ къ либерализму. Желтыя мнѣнія могутъ отстаивать только брюнетки.

Эсѳирь говорила съ обычной своей очаровательной плавностью, но не успѣла еще докончить фразы, какъ уже подумала, какъ разсердился бы Феликсъ, еслибъ услышалъ ее.

-- Если мое дѣло можетъ быть зарекомендовано изяществомъ моего цвѣта, вы положительно способствуете моимъ видамъ, нося этотъ цвѣтъ.

Эсѳирь встала, чтобы выйдти изъ комнаты.

-- Неужели вы въ самомъ дѣлѣ уйдете? сказалъ Гарольдъ, вставая, чтобы отворить дверь.

-- Да: у меня урокъ въ половинѣ перваго, сказала Эсѳирь, кланяясь и выплывая за дверь голубой Наядой, слегка зарумянившись, проходя мимо Гарольда.

Жаль, что комната такъ мала, подумалъ Гарольдъ Тренсомъ: этой дѣвушкѣ надо было бы расхаживать по дому съ большими залами и длинными галлереями.... Но случайное впечатлѣніе, произведенное Эсѳирью, скоро изгладилось, потому что не успѣла еще дверь за нею затвориться, какъ вошелъ Лайонъ, и Гарольдъ весь отдался главной цѣли своего посѣщенія. Священникъ, хотя самъ изъ безгласныхъ, пользовался значительнымъ вліяніемъ въ средѣ либеральныхъ избирателей, и для полнаго успѣха кандидату необходимо было скрѣплять всѣ политическія связи личной внимательностью и любезностью, насколько возможно. Гарстинъ былъ человѣкъ рѣзкій и неподатливый; онъ напоминалъ собой ту прокислую сыворотку, которою многіе объясняли первоначальный смыслъ слова вигъ по-шотландски. Въ теоретическихъ видахъ радикализма, необходимъ былъ ему представитель болѣе доступный и симпатичный. Маленькій Лайонъ показался Гарольду любопытной загадкой, съ первой минуты своего появленія. Но выборы заставляютъ знакомиться со многими странными звѣрьками, пріучая вмѣстѣ съ тѣмъ ихъ ловить и укрощать; и такимъ образомъ познаніе естественной исторіи двигается впередъ въ средѣ аристократовъ и богатыхъ землевладѣльцевъ нашего края.

-- Очень радъ случаю познакомиться съ вами, м. Лай онъ, началъ Гарольдъ, протягивая священнику руку, когда Джерминъ назвалъ его по имени.-- Я намѣреваюсь обратиться завтра утромъ съ рѣчью къ избирателямъ на рыночной площади; и мнѣ не хотѣлось приступить къ дѣлу, не заявивъ почтенія главнымъ своимъ друзьямъ и сторонникамъ, такъ-какъ могутъ встрѣтиться пункты, по поводу которыхъ имъ заблагоразсудилось бы потребовать отъ меня категорическаго объясненія.

-- Вы говорите вѣжливо, сэръ, и толково, сказалъ Лайонъ, сопровождая фразу неопредѣленнымъ, разсѣяннымъ взглядомъ, въ которомъ внѣшность кандидата очевидно пошла ни во что.-- Потрудитесь присѣсть, господа. У меня привычка стоять.

Онъ сталъ подъ прямымъ угломъ къ своимъ посѣтителямъ. Блѣдное лицо его, взглядъ, полный душевной пытливости, худенькое тѣлосложенье и простая ветхая одежда составляли странную противоположность съ ихъ цвѣтущими лицами, безупречными костюмами и полнымъ отсутствіемъ какого бы то ни было волненія и тревоги. Группа была замѣчательна потому еще, что въ ней сказывалась разница, сущсстующая между людьми, воодушевленными идеей, и людьми, которымъ предстоитъ примѣнять эту идею. Потомъ онъ снялъ очки и принялся протирать ихъ краемъ полы. Онъ всѣми силами старался совладать съ собою -- подавить даже самую мысль о своихъ личныхъ нуждахъ, на которую его наводило присутствіе Джермина. Онъ хотѣлъ быть на одномъ уроннѣ съ болѣе широкими требованіями этого случая.

-- Я узналъ -- м. Джерминъ сообщилъ мнѣ, началъ Гарольдъ,-- какое одолженіе вы мнѣ сдѣлали, м. Лайонъ. Въ моемъ дѣлѣ существенно необходимы такіе люди, какъ вы. Цѣль моя низвергнуть собственно Гарстина, который называетъ себя либераломъ, а самъ знать ничего не хочетъ и ничего не думаетъ, кромѣ какъ объ интересахъ богатаго купечества. А вы объяснили разницу между либералами и либералами, въ чемъ, какъ вамъ не безъизвѣстно, есть нѣчто подобное разницѣ между рыбой и рыбой.

-- Сравненіе ваше довольно мѣтко, сэръ, сказалъ Лайонъ, все еще держа очки въ рукѣ,-- по примѣненію къ этой эпохѣ, когда всѣ духовныя способности націи напряжены на одинъ фактъ, на одну мѣру. Когда вопросъ заключается только въ томъ, чтобы сдвинуть съ мѣста огромную тяжесть, надобности нѣтъ тщательно избирать орудія: нужно только, чтобы въ нихъ было много лошадиной силы. Но неизбѣжное зло такихъ крупныхъ переворотовъ состоитъ въ томъ, что они производятъ съ одной стороны грубое безразличіе мѣръ, а съ другой -- преувеличенныя надежды, несовмѣстныя съ нашей тяжкой долей, чреватой невзгодами и борьбой. Я не говорю, чтобы полюбовныя сдѣлки были ненужны, но это не болѣе какъ зло -- невольная, неизбѣжная дань нашему несовершенству; и я твердо увѣренъ въ томъ, что по мѣрѣ умноженія полюбовныхъ сдѣлокъ -- здравый смыслъ и совѣсть съуживаются и сокращаются. Вотъ почему я считаю обязанностью своею указывать своей паствѣ, что есть много людей, помогающихъ двигать колесницу Реформы, но только изъ личныхъ, эгоистичныхъ видовъ, только для того, чтобы замѣнить Сирію Египтомъ, и, главное, не выпускать изъ рукъ собственной, обильной доли павлиновъ, золота и слоновой кости.

-- Совершенно справедливо, сказалъ Гарольдъ, мастерски умѣвшій пользоваться общими мѣстами для своихъ личныхъ, непосредственныхъ видовъ,-- такіе люди вполнѣ счастливы и довольны, если имъ удастся водворить плутократію, скупить всю землю и навѣшать старыхъ шлемовъ на новыхъ воротахъ. Въ огражденіе отъ этихъ ложныхъ либераловъ необходимо прежде всего, чтобы наши избиратели не дробили своихъ голосовъ. Какъ кажется, многіе изъ стоящихъ за Дебарри непрочь при случаѣ постоять и за Гарстина. Такимъ образомъ того и гляди, что и мои сторонники поддѣнутъ меня. Если они будутъ дробить голоса, имъ не удастся ни сбыть Дебарри съ рукъ, ни подсобить мнѣ. Я васъ покорнѣйше прошу, м. Лайонъ, употребить ваше вліяніе именно въ этомъ смыслѣ. Намъ, кандидатамъ, приходится выхвалять себя иногда до неприличія; но вѣдь вамъ самимъ извѣстно, что хотя я но происхожденію принадлежу къ классамъ, коснѣющимъ во всѣхъ старинныхъ предразсудкахъ, жизнь поставила, меня въ среду людей, прокладывающихъ себѣ карьеру личнымъ трудомъ и составляющихъ такъ называемое новое поколѣніе. Я имѣлъ случай изучать народное благосостояніе съ различныхъ сторонъ; у меня воззрѣнія шире, чѣмъ у вашихъ байбаковъ - лордовъ. Но вопросамъ относительно религіозной свободы, я не остановился бы на полумѣрахъ.

-- Надѣюсь, сэръ, надѣюсь, сказалъ Лайонъ серіозно; онъ наконецъ надѣлъ очки и посмотрѣлъ въ лицо кандидату. Добрякъ Руоусъ, сознавая свое политическое значеніе, какъ органа убѣжденія, считалъ своею обязанностью наставлять на путь истинныхъ всѣхъ, въ комъ были очевидны хотя малѣйшія данныя къ воспитанію великихъ истинъ,-- и вмѣстѣ съ тѣмъ хотѣлъ употребить всѣ зависѣвшія отъ него мѣры, чтобы внушить будущему законодателю полное сознаніе своей отвѣтственности. Но эта вторая отрасль его обязанности значительно отстраняла первую, т. е. обязанность проповѣдника. Умъ его былъ такъ сильно занятъ соображеніями, которыхъ онъ боялся упустить изъ виду, что религіозные вопросы и отвѣты составили весьма малую, слабую пропорцію въ общемъ ходѣ бесѣды. Затронувъ вопросъ о церковной подати, нельзя было обойдти причинъ ихъ неправильности и не изложить вкороткѣ доводовъ, на снованіи которыхъ Лайонъ, съ своей стороны, не хотѣлъ подвергать этого происходящаго неустройства судебному преслѣдованію и требовать узаконеннаго обложенія податью, какъ сдѣлали "Друзья" (героизму которыхъ въ этомъ отношеніи нельзя не подивиться).

Словоохотливые люди очень легко могутъ надоѣсть, когда у насъ нѣтъ особенной жажды къ распросамъ, но, откровенно говоря, и упорное, постоянное молчаніе происходитъ главнымъ образомъ отъ недостатка содержанія. Человѣческій говоръ часто скуденъ, однообразенъ, пустъ; но и молчаніе не всегда сидитъ на гнѣздѣ, полномъ яицъ. Сплошь и рядомъ молчаливая курица, поглядывающая на васъ такъ многозначительно и глубокомысленно, сидитъ на болтунахъ; а когда принимается кудахтать, то не находитъ сообщить ничего кромѣ пустыхъ иллюзій.

Гарольдъ Тренсомъ былъ далеко не терпѣливымъ человѣкомъ, но въ дѣловомъ отношеніи онъ всегда вполнѣ владѣлъ собою, а въ подобномъ случаѣ лучше слушать, чѣмъ отвѣчать на вопросы. Но Джерминъ, у котораго были полныя руки дѣла, воспользовался случаемъ, чтобы встать и сказать, поглядѣвъ на часы:

-- Мнѣ необходимо быть дома черезъ пять минутъ. Вы найдете меня въ конторѣ, м. Тренсомъ; вамъ вѣроятно есть еще о чемъ переговорить съ м. Лайономъ.

-- Сдѣлайте милость, сэръ, сказалъ священникъ, измѣняясь въ лицѣ и быстро кладя руки на плечо Джермина,-- сдѣлайте милость назначьте время, когда я могу увидѣться съ вами по одному частному дѣду,-- еслибы можно сегодня вечеромъ?

Лайонъ, какъ многіе люди, обыкновенно сосредоточенные не на личныхъ своихъ интересахъ,-- былъ способенъ на такіе порывистые поступки. Онъ ухватывался за детали жизни, какъ будто бы онѣ пролетали мимонего стрѣлами -- какъ будто бы онѣ были ленточками на его колѣняхъ, которымъ суждено было оставаться цѣлый день незавязанными, если случалось, что онъ забывалъ ихъ завязать утромъ, одѣваясь. Въ этихъ спазматическихъ скачкахъ изъ отвлеченныхъ сферъ въ жизнь дѣйствительную, постоянно случалось, что онъ неожиданно приходилъ къ рѣшенію, которое было для него предметомъ слишкомъ большихъ колебаній, для того чтобы можно было дойдти къ нему путемъ постепеннаго, непрерывнаго мышленія. И еслибъ Джерминъ не поразилъ его угрозой уйдти въ тотъ самый моментъ, когда онъ всецѣло погрузился въ политику, оно быть можетъ низачто не рискнулъ бы довѣриться свѣтскому адвокату.

(-- Чудакъ -- какъ выражалась м-ссъ Мускатъ,-- а вѣдь какое дарованье на каѳедрѣ. Но Господь лучше насъ вѣдаетъ, что творитъ... Это заключеніе въ устахъ особы, считавшей сужденіе свое непогрѣшимымъ, было уступкой, свидѣтельствовавшей о значительномъ развитіи набожности...)

Джерминъ немножко удивился.

-- Очень хорошо, отвѣчалъ онъ съ большимъ радушіемъ. Не можете ли вы пожаловать ко мнѣ въ контору въ восемь часовъ?

-- Но многимъ причинамъ я долженъ просить васъ пожаловать ко мнѣ.

-- Очень хорошо. Я постараюсь придти къ вамъ сегодня вечеромъ. Я очень радъ быть вамъ полезнымъ.

Джерминъ чувствовалъ, что въ глазахъ Гарольда это заискиванье его помощи должно было придать ему еще больше значенія. Онъ ушелъ, и Лайонъ опять погрузился въ политику -- любимую тему всей либеральной партіи, во главѣ которой стоялъ онъ.

Въ это время, когда въ сердцахъ пылкихъ реформистовъ ключемъ била лихорадочная вѣра въ возможность крупнаго политическаго-переворота, многія мѣры, о которыхъ до сихъ поръ люди, стоящіе близко къ дѣлу, говорятъ съ большой оглядкой, съ большимъ недовѣріемъ,-- тогда обсуждались громко и считались безспорнымъ, неотъемлемымъ достояніемъ общественнаго мнѣнія. Вопіющія злоупотребленія -- чудовищный пауперизмъ, чудовищный плурализмъ -- и другія невзгоды и общественныя язвы, препятствующія людямъ быть счастливыми и мудрыми, служили поводомъ къ открытой, ожесточенной борьбѣ. Такія времена полны надеждъ. Позже, когда трупы этихъ чудовищъ были выставлены на удивленіе и поношеніе обществу, и когда все-таки люди не стали ни умнѣе, ни счастливѣе, напротивъ, какъ-то еще больше развелось глупыхъ и несчастныхъ,-- наступило время сомнѣнія и отчаянія. Но въ годъ великой Реформы надежда была всемогуща: избиратели и избираемые упивались будущностью Реформы, какъ виномъ. Ораторы на скамьяхъ Реформы разсыпались въ поздравленіяхъ и обѣщаніяхъ: Либеральное духовенство господствующей церкви привѣтствовало Либеральное католическое духовенство безъ всякаго намека на багряницу, а католическое духовенство отвѣчало съ подобной-же деликатной сдержанностью. Многіе уповали на уничтоженіе всѣхъ возможныхъ злоупотребленій и вообще на водвореніе обѣтованнаго блаженства, другіе, воображеніе которыхъ не удовлетворялось восторженными ожиданіями грядущей зари, настаивали главнымъ образомъ на введеніи баллотировки.

Лайонъ положительно возставалъ противъ баллотированія. Завѣтнѣйшія наши убѣжденія обыкновенно ставятъ насъ въ меньшинство посреди меньшинства собственной нашей партіи:-- и это очень хорошо, потому что чѣмъ бы этимъ бѣднымъ убѣжденіямъ, не родившимся съ серебряной ложкою во рту,-- чѣмъ было бы имъ питаться и жить? Такъ было и съ Лайономъ и съ его протестомъ противъ баллотировки. Но онъ сдѣлалъ замѣчаніе, которое собесѣдникъ его несовсѣмъ понялъ или, правильнѣе, объяснилъ сообразно съ собственной своей теоріей вѣроятностей.

-- Я не имѣю ничего противъ баллотировки, сказалъ Гарольдъ, но я думаю, что намъ не слѣдъ заниматься подобными вещами именно теперь. Мы ничего бы не добились. А между тѣмъ есть другіе вопросы, болѣе существенные и болѣе важные.

-- Стало быть, сэръ, вы подали бы голосъ за баллотировку? сказалъ Лайонъ, поглаживая себя по подбородку.

-- Конечно, еслибъ дѣло дошло до собиранія голосовъ но этому вопросу. Я слишкомъ уважаю свободу избирателей, чтобы возставать противъ мѣры, которая сдѣлала бы эту свободу еще болѣе полной.

Лайонъ смотрѣлъ на говорившаго съ улыбкой состраданія и только подавилъ "гм-м-мъ", что Гарольдъ принялъ за знакъ удовольствія. Онъ оскоро разочаровался.

-- Мнѣ прискорбно слышать это, сэръ, весьма прискорбно. И я покорнѣйше прошу васъ хорошенько обдумать этотъ вопросъ, потому что подобныя недоразумѣнія способны подорвать политическую нравственность въ самомъ корнѣ. Я берусь доказать всякому беспристрастному человѣку, достаточно одаренному принципами общественной и частной добросовѣстности, что баллотировка есть существенное зло, и если не зло, то покрайней мѣрѣ пустяки. Я берусь доказать, во-первыхъ, что баллотировка вздоръ и пустяки, потому что она нисколько не способна предостеречь отъ подкупности и беззаконныхъ постороннихъ вліяній, а во-вторыхъ, что она причинила бы существенный вредъ, потому что отстранила бы такія вліянія, которыми душа человѣка и характеръ гражданина воспитываются къ ихъ великимъ обязанностямъ, Извините, что я васъ задерживаю, сэръ. Но это совершенно необходимо для вашей же пользы.

"Прахъ побери стараго чудака! подумалъ Гарольдъ. Никогда не пойду въ другой разъ на поклонъ къ проповѣдникамъ, или, если пойду,-- то только тогда, когда буду знать, что у нихъ пропалъ голосъ отъ простуды. Онъ хотѣлъ было извиниться какъ можно осторожнѣе, отложить разговоръ до завтра и пригласить Лайона къ себѣ въ комитетъ до срока, назначеннаго для публичной рѣчи; но его выручило открытіе двери. Лидди просунула голову и сказала:

-- Извините, сэръ, вотъ м. Гольтъ желаетъ узнать, можетъ ли одъ войдти и поговорить съ джентльменомъ. Если вамъ не угодно его видѣть, скажите только нѣтъ.

-- Напротивъ: введите его сюда сейчасъ же, Лидди. Молодой человѣкъ, продолжалъ Лайонъ, обращаясь къ Гарольду,-- котораго нельзя не знать кандидату: -- не избиратель, но человѣкъ умный и образованный.

-- Очень пріятно будетъ познакомиться, сказалъ Гарольдъ несовсѣмъ искренно, потому что въ сущности онъ нисколько не интересовался человѣкомъ безъ голоса, и если могъ порадоваться, то только развѣ возможности прекратить разговоръ о баллотировкѣ Онъ стоялъ послѣднія двѣ минуты, чувствуя себя въ такомъ положеніи менѣе жертвой и болѣе способнымъ расчитывать на отступленіе, въ случаѣ надобности.

-- М. Гольтъ, сэръ, сказалъ священникъ, когда вошелъ Феликсъ,-- молодой другъ мой, мнѣнія котораго по нѣкоторымъ вопросамъ, я надѣюсь, измѣнятся со временемъ, но который никогда не утратитъ похвальнаго рвенія къ общественному благу.

-- Очень радъ видѣть м. Гольта, сказалъ Гарольдъ, кланяясь. Онъ замѣтилъ по поклону Феликса и по тому, что онъ тотчасъ же быстро прошелъ въ самый отдаленный уголъ комнаты, что пожатіе руки было бы неумѣстно.

"Капитальная штука, подумалъ онъ,-- способенъ взобраться завтра на телѣгу на базарѣ и отбрить меня на-пропалую, если я скажу что-нибудь, что ему не понравится."

-- М. Лайонъ, сказалъ Феликсъ, я позволилъ себѣ попросить у м-ра Тренсома свиданія, когда онъ былъ занятъ бесѣдой съ вами. Но мнѣ нужно поговорить съ нимъ о дѣлѣ, которому я непрочь придать гласность и въ которомъ, я надѣюсь, вы меня поддержите. Я узналъ, что м. Тренсомъ здѣсь, и потому рѣшился зайдти. Я надѣюсь, что вы меня извините, такъ какъ дѣло идетъ о мѣрахъ, принимаемыхъ агентами м. Тренсома.

-- Сдѣлайте милость, сказалъ Гарольдъ, ожидая чего-нибудь непріятнаго.

-- Я не стану ничего говорить противъ угощенія избирателей, сказалъ Феликсъ: вѣдь эль и разныя жирныя снадобья, говорятъ, необходимы для того, чтобы смазывать колеса на выборахъ. Но мнѣ желательно только спросить у васъ, м. Тренсомъ, съ вашего ли вѣдома ваши агенты подкупаютъ простой и грубый людъ, не имѣющій голосовъ -- Спрокстонскихъ углекоповъ -- спаиваютъ ихъ, чтобы образовать вамъ толпу во время собиранія голосовъ?

-- Конечно нѣтъ, сказалъ Гарольдъ. Вамъ должно быть извѣстно, милостивый государь, что кандидатъ въ совершенной зависимости отъ своихъ агентовъ, покрайней-мѣрѣ по отношенію къ средствамъ вывезти его, особенно когда долголѣтнее отсутствіе лишило его важной возможности знать, кто въ дѣйствительности завѣдуетъ дѣломъ. Но увѣрены ли вы въ этихъ фактахъ?

-- Настолько увѣренъ, насколько можно быть увѣреннымъ въ томъ, что слышалъ своими ушами, сказалъ Феликсъ и потомъ вкратцѣ описалъ, что случилось въ воскресенье.-- Я думалъ, что вы не знаете всего этого, м. Тренсомъ, закончилъ онъ, и потому считалъ необходимымъ увѣдомить васъ. Иначе я просто разсказалъ бы все дѣло радикальной партіи въ такомъ видѣ, въ какомъ оно мнѣ представилось. Я самъ радикалъ, и буду всю жизнь бороться противъ привиллегій, монополій и притѣсненій; но я лучше бы согласился быть ливрейнымъ лакеемъ, чванящимся титуломъ своего барина, чѣмъ стоять на одной доскѣ съ бездѣльниками, которые отравляютъ лучшія человѣческія надежды и превращаютъ ихъ въ посмѣшище, въ позорное лицемѣріе и въ явную подлость.

-- Вашъ энергическій протестъ неумѣстенъ въ этомъ случаѣ, сэръ, сказалъ Гарольдъ, оскорбленный угрозой, очевидно звучавшей въ выходкѣ Феликса,-- во всякомъ случаѣ онъ слишкомъ преждевремененъ и потому безтактенъ.

На самомъ дѣлѣ этотъ промахъ въ поведеніи Феликса произошелъ вслѣдствіе взаимнаго отвращенія. Его постоянно раздражало, что общественные дѣятели его стороны не были значительно лучше общественныхъ дѣятелей противной стороны; что духъ нововведенія, духъ Реформы, составлявшій въ немъ часть религіи, во многихъ изъ его органовъ-посредшшовъ былъ не столько религіей, сколько упованіемъ на испорченность городскаго населенія. Въ этомъ смыслѣ онъ былъ предубѣжденъ и противъ Гарольда Тренсома. Гарольдъ, съ своей стороны, терпѣть не могъ непрактическихъ, идеальныхъ понятій о чести и справедливости -- терпѣть не могъ всякій энтузіасмъ, и увидѣлъ въ Феликсѣ только несносное, досадное для него воплощеніе этой нелѣпости. Но глупо и нерасчетливо было бы раздражать его.

-- Если вы непрочь пойдти со мною въ контору Джермина, продолжалъ онъ, я при васъ наведу насчетъ этого справку. Я надѣюсь, что вы согласитесь со мною, м. Лайонъ, въ томъ, что это самый лучшій способъ добиться правды.

-- Безъ сомнѣнія, сказалъ священникъ, которому кандидатъ понравился и показался человѣкомъ толковымъ и уступчивымъ, и я прошу молодаго друга воздерживаться отъ слишкомъ большой поспѣшности въ словахъ и дѣйствіяхъ. Протестъ Давида противъ Саула былъ справедливъ; несмотря на то, не всѣ стоявшіе за Давида были людьми праведными.

-- Тѣмъ болѣе жаль, сэръ, сказалъ Феликсъ. Особенно если онъ обличалъ ихъ беззаконія.

Лайонъ улыбнулся, тряхнулъ головой и пожалъ любимцу своему руку.

-- Вы требуете невозможного: гдѣ же одному человѣку нести отвѣтственность за всю свою партію, сказалъ Гарольдъ; еслибъ вы жили на Востокѣ, какъ я, вы были бы болѣе снисходительны. Болѣе сниходительны, напримѣръ, къ дѣятельному промышленному эгоизму, чего у насъ здѣсь не занимать стать, хотя можетъ быть такіе эгоисты не всегда безупречны; вы убѣдились бы, что это все-таки лучше празднаго эгоизма. У насъ вотъ, напримѣръ, говоритъ, что мостъ вещь хорошая, хотя можетъ быть половина людей, работавшихъ надъ его постройкой, были мошенники.

-- О, да, сказалъ Феликсъ презрительно: дайте мнѣ полную горсть общихъ мѣстъ и аналогій, и я оправдаю Борка и Тара, и докажу, что они были благодѣтелями рода человѣческаго. Я допускаю только такое зло, которому я не въ силахъ помочь; и въ настоящемъ случаѣ вопросъ не въ томъ, можемъ ли мы искоренить все зло на свѣтѣ, а въ томъ, чтобъ обратить вниманіе на частное зло, торчащее у насъ подъ носомъ.

-- Опять-таки и въ этомъ случаѣ самое лучшее покончить дѣло разомъ, какъ я предлагалъ, и сходить къ Джермину, сказалъ Гарольдъ. Позвольте проститься съ вами, м. Лайонъ.

-- Мнѣ очень хотѣлось бы, сказалъ священникъ, слегка растерявшись,-- мнѣ очень хотѣлось бы потолковать съ вами еще когда-нибудь насчетъ баллотировки. Доводы противъ нея не потребовали бы продолжительнаго распространенія: нужно только перечислить ихъ всѣ, чтобы устранить кажущіеся пробѣлы, въ которые легко могутъ прорваться софизмы противника.

-- Не безпокойтесь, сэръ, сказалъ Гарольдъ, дружески пожимая Лайону руку; мы съ вами увидимся. Не зайдете ли вы завтра въ комитетъ?

-- Не думаю, сказалъ Лайонъ, потирая лобъ и припомнивъ личныя свои тревоги.-- Но если вы позволите, я пришлю валъ коротенькое разсужденьице, надъ которымъ вы можете подумать на досугѣ.

-- Я буду очень радъ. Прощайте.

Гарольдъ и Феликсъ вышли вмѣстѣ, а священникъ, идя наверхъ въ свой невзрачный кабинетикъ, спрашивалъ у себя, хорошо ли онъ выполнилъ обязанность этого свиданія и не упустилъ ли чего изъ виду подъ гнетомъ душевнаго волненія?

Еслибъ въ этой пыльной комнатѣ на одной изъ пылинокъ виталъ какой-нибудь шаловливый духъ, онъ непремѣнно подтрунилъ бы надъ иллюзіями маленькаго священника. положившаго столько усилій, для того чтобы произвести ничтожный результатъ. Признаюсь, я самъ улыбался скептически, слушая пламенныя воззванія джентльменовъ -- кандидатовъ того періода. Но я никогда не улыбался, никогда не трунилъ надъ честной энергіей Лайона, не испытавъ непосредственно за этимъ самаго искренняго раскаянія и значительнаго увеличенія уваженія къ нему. То, что мы называемъ иллюзіями, часто къ дѣйствительности только болѣе широкое пониманіе прошедшаго и настоящаго жизни -- сознательное, энергическое движеніе широкой и сильной человѣческой души къ болѣе высокой и прочной цѣли, чѣмъ шансы единичной жизни. Человѣческій героизмъ на глазахъ нашихъ разбивается на единицы и мы говоримъ, что единица дѣлаетъ такъ мало -- что лучше бъ ей было вовсе ничего не дѣлать. Но такимъ образомъ можно разбить на единицы и большую армію; можно разбить на. лучи солнечный снѣгъ и потомъ утверждать, что легко можно обойдтись и безъ солдатъ и безъ солнечныхъ лучей. Лучше воздвигнемъ памятникъ солдатамъ, которые грудью своею отстаивали только неразрывность строя -- памятникъ храбрымъ единицамъ, не увѣнчаннымъ личною славою, но драгоцѣннымъ, какъ непрерывность солнечныхъ лучей, хотя многіе изъ нихъ падаютъ незримо и на безплодную почву.

Теперь, оглядываясь на эту пару въ Треби, мнѣ кажется, что горче всѣхъ заблуждался Гарольдъ Тренсомъ, который расчитывалъ построить успѣхъ завтрашнихъ дней на личномъ своемъ знаніи и умѣньи, не зная и не подозрѣвая того, что многіе вчерашніе дни подготовили для него заблаговременно.

ГЛАВА XVII.

Джермину было несовсѣмъ по сердцу, что Гарольду Тренсому не удалось сдѣлать другихъ дѣловыхъ визитовъ немедленно послѣ посѣщенія Лайона, и что вслѣдствіе этого онъ возвратился въ контору раньше, чѣмъ можно было его ожидать. Причину этого несвоевременнаго возвращенія онъ сразу угадалъ въ Феликсѣ Гольтѣ, котораго онъ, по слухамъ, зналъ за человѣка, вовсе неспособнаго руководствоваться общепринятыми человѣческими побужденіями, для того чтобы имѣть успѣхъ въ свѣтѣ, и что стало-быть человѣку здравомыслящему и порядочному съ нимъ каши не сварить.

Гарольду Тренсому, съ своей стороны, тоже было крайне непріятно вмѣшательство Феликса въ подробности выборовъ. Все достоинство, вся честность въ немъ содрогались отъ необходимости удовлетворить человѣка съ такимъ неугомоннымъ языкомъ. Какъ будто ему пришлось выказать негодованіе по поводу обнаруженія одного боченка съ фальшивымъ дномъ, тогда какъ въ сущности онъ положилъ весь свой капиталъ на заводъ, гдѣ постоянно выдѣлывалось множество подобныхъ боченковъ. Практическій человѣкъ долженъ добиваться хорошей цѣли всѣми возможными средствами; говоря иначе, желая попасть въ парламентъ, не слѣдуетъ пренебрегать ничѣмъ. Нѣтъ ничего позорнаго не быть ни Кихотомъ, ни идеалистомъ, мечтающимъ исправить нравственность человѣчества; но, вмѣстѣ съ тѣмъ, Гарольдъ искренно ненавидѣлъ все дѣйствительно-безчестное или кажущееся безчестнымъ. Въ такомъ-то настроеніи онъ безцеремонно прошелъ во внутреннія комнаты Джермина, не дожидаясь доклада и не спрашивая ни у кого ни слова; а когда онъ увидѣлъ, что Джерминъ былъ не одинъ, только проговорилъ быстро и надменно:

-- Мнѣ нужно переговорить съ вами насчетъ Спрокстона. Не можете ли вы удѣлить времени именно теперь. Вотъ м. Гольтъ пришелъ ко мнѣ по этому дѣлу.

-- Э -- да -- э -- конечно, сказалъ Джерминъ, по обыкновенію тѣмъ болѣе холодный и тѣмъ болѣе разсудительный, чѣмъ болѣе онъ былъ взволнованъ и раздосадованъ. Онъ стоялъ, и когда обернулся,-- широкая фигура его закрыла человѣка, сидѣвшаго за конторкой.-- М. Гольтъ -- э -- конечно -- э -- знаетъ, что дѣловому человѣку время дорого. Вы можете сказать теперь же, въ чемъ дѣло. Этотъ джентльменъ -- тутъ Джерминъ слегка мотнулъ головой назадъ -- одинъ изъ нашихъ -- совершенно синій.

-- Я хотѣлъ только заявить, сказалъ Феликсъ, что одинъ изъ вашихъ агентовъ предпринялъ подкупную экспедицію въ Спрокстонъ -- съ какою цѣлью -- вамъ, сэръ, вѣроятно лучше извѣстно, чѣмъ мнѣ. М. Тренсомъ, какъ оказывается, не зналъ ничего, и нисколько не одобряетъ такихъ мѣръ.

Джерминъ, глядя серіозно и пристально на Феликса, пока тотъ говорилъ, въ то же время вынулъ небольшую пачку бумаги изъ боковаго кармана и потомъ, медленно переводя глаза на Гарольда, опустилъ пальцы въ жилетный карманъ за карандашемъ.

-- Я нисколько этого не одобряю, сказалъ Феликсъ, взбѣшенный расчитанной медлительностью Джермина. Потрудитесь прекратить это какъ можно скорѣе.

-- М. Гольтъ, я знаю, ревностный либералъ, сказалъ Джерминъ, сново переводя глаза на Феликса; но ему должно быть неизвѣстно, что собираніе голосовъ -- э -- производится людьми способными и хорошо знающими дѣло -- доками, которые -- э -- требуютъ полнаго довѣрія и невмѣшательства. Что же касается до возможности пріостановленія -- э -- какой бы то ни было мѣры -- э -- это зависитъ... Если вы когда-нибудь держали возжи въ рукахъ -- э -- вы должны знать, что не всегда легко и возможно остановить разомъ.

-- Насчетъ возжей я съ вами спорить не стану, сказалъ Феликсъ; но я знаю только, что въ настоящемъ случаѣ зла надѣлано столько, что едва ли можно скоро его устранить и загладить. Но я все-таки думаю, что, приложивъ нѣкоторое стараніе, можно было бы поправить кое-что, прекратить подчиванье напримѣръ и не допустить шумныхъ мятежныхъ сборищъ, что положительно не приведетъ къ добру.

-- Можно устранить сборища и оваціи въ нашу пользу, сказалъ Джерминъ, улыбаясь,-- это само собой разумѣется. Но если противная сторона станетъ шумѣть и буянить,-- что вы съ нею подѣлаете?

Гарольдъ въ волненіи ходилъ по комнатѣ. Онъ предпочиталъ предоставить слово адвокату, котораго самъ чурался невозможности.

-- Я могу только сказать, отвѣчалъ Феликсъ, что если вы пустите въ ходъ чернь, отуманивъ ее предварительно водкой и пивомъ,-- отвѣтственности вашей нельзя будетъ позавидовать. Ужъ вы лучше сгоните на свою сторону стадо быковъ, да раздразните ихъ до рева: это будетъ все равно, что подкупать углекоповъ и ткачей.

-- Адвокатъ могъ бы позавидовать силѣ вашего краснорѣчія, м. Гольтъ, сказалъ Джерминъ, кладя обратно въ карманъ пачку бумагъ и карандашъ; но едва ли онъ остался бы доволенъ точностью -- э -- вашихъ выраженій. Вы мнѣ позволите предостеречь васъ отъ слова "подкупъ". Сущность подкупа заключается въ легальномъ его доказательствѣ; бездоказательнаго подкупа -- э -- in rerum natura -- э -- не существуетъ. Въ Спрокстопѣ не было ничего похожаго на подкупъ -- я вамъ за это ручаюсь. Присутствіе горсти дюжихъ молодцовъ на.-- э -- либеральной сторонѣ будетъ только обезпечивать равновѣсіе, порядокъ, потому что вѣдь мы знаемъ, что клубъ Взаимной Выгоды изъ пичлейскаго округа будетъ стоять за Дебарри. Господинъ, взявшій на себя собираніе голосовъ въ Спрокстонѣ, очень свѣдущъ и опытенъ въ парламентскихъ дѣлахъ, и ни въ какомъ случаѣ -- э -- не превзошелъ бы мѣръ, предписываемыхъ здравымъ сужденіемъ.

Джерминъ еще не собрался отвѣчать, какъ Гарольдъ вставилъ поспѣшно и рѣшительно: -- Дѣло вотъ въ чемъ, м. Гольтъ: я хочу и буду непремѣнно настаивать на возможномъ исправленіи всего, что было сдѣлано. Довольно ли вамъ этого? Вотъ вы теперь сами видите одно изъ затрудненій кандидата, сказалъ Гарольдъ, улыбаясь самой пріятной своей улыбкой.-- Надѣюсь, что вы пожалѣете меня.

-- Конечно, этимъ можно удовлетвориться пока, сказалъ Феликсъ, несовсѣмъ довольный. Впрочемъ прощайте, господа.

Когда онъ ушелъ, и дверь за нимъ затворилась, Гарольдъ повернулся и, невольно бросая негодующій взглядъ на Джермина, сказалъ:

-- А кто такой этотъ Джонсонъ? Такъ называемый что ли? Ужъ не вамъ ли пришлось это имя но вкусу?

Джерминъ замѣтно поблѣднѣлъ; но въ послѣднее время онъ такъ свыкся съ мыслью о возможности непріятнаго столкновенія съ Гарольдомъ, что оно не могло быть для него неожиданностью. Онъ неторопливо обернулся и слегка дотронулся до плеча человѣка, сидѣвшаго за конторкой, который немедленно всталъ.

-- Вы ошибаетесь, отвѣчалъ Джерминъ,-- Джонсонъ, о которомъ идетъ рѣчь, вотъ этотъ джентльменъ. Честь имѣю представить его вамъ какъ одного изъ самыхъ дѣятельныхъ моихъ помощниковъ по выборамъ,-- м. Джонсонъ, съ Бедфордской улицы, въ Лондонѣ. Я, сравнительно съ нимъ, новичекъ -- э -- въ этихъ дѣлахъ. Онъ вмѣстѣ съ Джемсомъ Путти участвовалъ въ двухъ весьма рискованныхъ избраніяхъ, и мудрено было бы придумать болѣе удачный способъ веденія дѣла. Путти одинъ изъ лучшихъ агентовъ -- э -- либеральной партіи -- э -- не правда ли, Джонсонъ? Я думаю, что Мекпайсъ -- э -- ему не чета -- въ подметки ему не годится -- э -- hand consimili ingenio -- э -- по тактикѣ -- э -- опытности?

-- Мекпайсъ человѣкъ удивительный, также какъ и Путти, сказалъ уклончивый Джонсонъ, очень довольный случаемъ вставить слово, хотя въ сущности нравственное его положеніе было весьма незавидно. -- Мекпайсъ мастеръ составлять планы, а Путти приводить ихъ въ исполненіе. Путти знаетъ людей, сэръ, продолжалъ онъ, обращаясь къ Гарольду; очень жаль, сэръ, что бы не можете воспользоваться его талантами. Онъ какъ никто умѣетъ беречь карманъ кандидата -- онъ половину дѣла обдѣлываетъ языкомъ. Онъ будетъ говорить обо всемъ, что вамъ угодно. Ужъ за словомъ въ карманъ не полѣзетъ. Онъ сказалъ мнѣ: Джонсонъ, помни, что есть два способа говорить, которые въ одинаковой степени нравятся публикѣ: во-первыхъ, говорить имъ то, чего они не понимаютъ, во-вторыхъ, говорить имъ то, что имъ особенно нравится. Я всегда скажу, что я многимъ обязанъ Путти. И слава Богу, что на Мугамекихъ выборахъ въ прошломъ году Путти былъ не на сторонѣ торіенъ. Онъ отлично взялся за дѣло: онъ принялся за женщинъ, и повѣрьте мнѣ, сэръ, четверть мужчинъ не стала бы подавать голосовъ, еслибъ ихъ не подстрекали жены для блага семействъ. А что касается до умѣнья говорить, то вѣдь у насъ въ Лондонѣ всѣмъ извѣстно, что Путти постоянный сотрудникъ "Тпрру". Онъ въ этомъ отношеніи собаку съѣлъ; а вѣдь валъ нѣтъ надобности говорить, м. Тренсомъ, что это значитъ, что онъ достигъ верха искуства -- и что выше никто не можетъ забраться. Я самъ стоялъ въ рядахъ оппозиціи одно время и понаслышался-таки ораторовъ на своемъ вѣку; но когда м. Джерминъ въ первый разъ предложилъ мнѣ принять участіе въ выборахъ сѣвернаго Ломшайра -- тутъ Джонсонъ поигралъ одной рукой брелоками и покачался на каблукахъ,-- первое, что я ему сказалъ: а вѣдь у Гарегина Путти! Вигу, сказалъ я, низачто не сладить съ вигомъ, за котораго стоитъ Путти: одна надежда для м. Тренсома перейдти въ болѣе темный цвѣтъ. Вообще, м. Тренсомъ, многое зависитъ оттого, кто противъ васъ, и оттого, кто ваши агенты. Но какъ радикалъ и радикалъ съ деньгами, вы въ завидномъ положеніи, сэръ; и при благоразуміи и осторожности...

Прервать Джонсона раньше было совершенно невозможно, не выходя изъ предѣловъ вѣжливости. Джерминъ былъ очень радъ тому, что онъ говорилъ, и даже тому, что онъ выставлялъ себя въ дурацкомъ свѣтѣ, потому что это отчасти слагало съ него самаго отвѣтственность въ томъ, что Гарольду могло особенно не понравиться.

Гарольдъ бросился съ презрительной покорностью въ кресло, снялъ одну изъ желтыхъ перчатокъ и посмотрѣлъ на свою руку. Но когда Джонсонъ пріостановился немножко въ концѣ послѣдней своей фразы, Гарольдъ взглянулъ на него и прервалъ его.

-- Ну-съ, м. Джонсонъ, такъ я покорнѣйше попрошу васъ положить все ваше благоразуміе и осторожность на то, чтобы покончить какъ можно благовиднѣе спрокстонскую исторію; иначе можетъ выдти очень гадкая штука.

-- Позвольте, сэръ, я долженъ просить васъ посмотрѣть на дѣло поближе и повнимательнѣе: вы тогда увидите, что невозможно сдѣлать ни одного шага назадъ въ Спрокстонѣ. Спрокстонцевъ непремѣнно нужно было взять въ руки, иначе я положительно знаю, что ихъ забрала бы противная сторона, а теперь я поддѣлъ гарстинцевъ: они тоже непремѣнно сунутся туда и сдѣлаютъ имъ пожалуй какое-нибудь скаредное угощенье; но теперь ужъ будетъ поздно, я имъ поломалъ всѣ весла и оборвалъ всѣ паруса. Но если, по вашему приказанію, я или м. Джерминъ нарушимъ данныя обѣщанія и поссоримся съ трактирщикомъ Чебомъ, что изъ этого выйдетъ? Чебъ дома своего не пожалѣетъ, чтобы закидать насъ каменьями: онъ на васъ подниметъ всѣхъ своихъ посѣтителей. Ткачи и углекопы во всякомъ случаѣ будутъ на выборахъ, но только тогда будетъ далеко не то, потому что тогда они будутъ противъ насъ; и вмѣсто того чтобы подзадоривать народъ добродушно, шутки ради, къ шумнымъ дружескимъ оваціямъ, и уравновѣшивать возгласы дебаррійцевъ, они собьютъ съ толку всѣхъ нашихъ избирателей. Вмѣсто того чтобы помочь намъ одолѣть Гарстина, они помогутъ ему одолѣть насъ. Я говорю съ вами откровенно, м. Тренсомъ, и хотя я глубоко уважаю васъ, какъ джентльмена съ замѣчательными способностями и блестящимъ положеніемъ, но, сэръ, чтобы судить о подобныхъ вещахъ, нужно знать англійскихъ избирателей и англійскихъ трактирщиковъ. Очень прискорбно было бы въ самомъ дѣлѣ -- тутъ губы Джонсона приняли выраженіе и горькое и патетичное въ одно и то же время -- еслибъ джентльменъ подобный вамъ, не говоря уже о благѣ страны, потратилъ столько хлопотъ и денегъ на выборы только для того, чтобы оказаться въ концѣ концовъ невыбранымъ. Повѣрьте мнѣ, я вижу все это насквозь; умному человѣку необходимъ просторъ и случай, чтобы сдѣлать что-нибудь путное.

Доводы Джонсона были весьма убѣдительны, несмотря на вульгарность его выраженій. Нужна геройская рѣшимость, чтобы не поддаться фразамъ, ставящимъ наши завѣтнѣйшія стремленія въ разрядъ тѣхъ пошлыхъ и неудачныхъ попытокъ, къ которымъ люди относятся даже безъ состраданія, только съ насмѣшкой. Гарольдъ помолчалъ нѣсколько минутъ, глядя на полъ и положивъ одну руку на колѣно, а другою взявшись за шляпу, какъ будто собираясь встать.

-- Что же касается до того чтобы раздѣлать то, что уже сдѣлано, продолжалъ Джонсонъ, то я омываю руки, сэръ. Я не могу сознательно работать противъ васъ. А этотъ молодой человѣкъ, только что вышедшій отсюда, вы думаете говорилъ спроста, или вашихъ видахъ? Жестоко ошибаетесь. Чебъ его знаетъ и терпѣть не можетъ. Чебъ съ разу угадалъ, что у него на умѣ: онъ подбивалъ углекоповъ выкупать его въ канавѣ или какъ-нибудь нечаянно проломить ему голову. Я человѣкъ опытный, сэръ. Надѣюсь, что все это довольно ясно.

-- Конечно, изложеніе вполнѣ соотвѣтствуетъ предмету, сказалъ Гарольдъ презрительно. Отвращеніе къ личности Джонсона усиливалось въ немъ причинами, которыя Джерминъ очень хорошо понималъ.-- Вы съ Джерминомъ затѣяли непріятное, гадкое, грязное дѣло. Вотъ все, что и могу сказать.

-- Въ такомъ случаѣ, сэръ, я не намѣренъ навязываться. Позвольте съ вами проститься, сказалъ Джонсонъ и быстро вышелъ.

Гарольдъ зналъ очень хорошо, что онъ поступилъ неблагоразумно, но не болѣе: еслибъ онъ думалъ, что изъ этого могло бы выдти что-нибудь серіозное и опасное для него, онъ непремѣнно удержался бы отъ этой ребяческой выходки. Но вездѣ, гдѣ примѣшивался Джерминъ, онъ утрачивалъ значительную долю своей осторожности и самообладанія, подъ вліяніемъ возростающаго убѣжденія въ томъ, что у адвоката есть очень серіозные поводы бояться его -- поводы, которые еще болѣе усилитъ всякое дѣйствіе, враждебное интересамъ Тренсома. Что же касается до такой бестіи, какъ Джонсонъ, то порядочные люди платятъ ему и не заботятся о томъ, чтобы ему нравиться. Гарольдъ умѣлъ улыбаться кстати, по заказу, но низачто не сталъ бы улыбаться безъ особенной надобности. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ добродушныхъ, но энергическихъ людей, которые умѣютъ при случаѣ и сердиться, и ненавидѣть, и презирать, на вмѣстѣ съ тѣмъ такъ спокойны и довольны собой, что не поддаются этимъ чувствамъ безъ крайней надобности. Джермина угораздило разбудить въ немъ эту способность.

-- Э -- извините меня, м. Гарольдъ, сказалъ Джерминъ, какъ только Джонсонъ вышелъ изъ комнаты,-- но мнѣ очень жаль -- э -- что вы отнеслись такъ неблагосклонно къ человѣку, который могъ быть вамъ существенно полезнымъ -- который, въ полномъ значеніи слова, держитъ въ рукахъ своихъ множество нитей. Я допускаю, что -- э -- nemo mortalium omnibus horis sapit, какъ мы говоримъ -- э....

-- Избавьте меня пожалуста отъ латыни, сказалъ Гарольдъ. Все это годится только для школьниковъ, а я нахожу, что родной языкъ гораздо лучше выражаетъ мои мысли.

-- Въ такомъ случаѣ будемъ говорить на родномъ языкѣ, сказалъ Джерминъ, который становился и толковымъ и рѣчистымъ, когда его затрогивали за живое,-- кандидату слѣдуетъ воздерживаться отъ щелчковъ, пока онъ еще не членъ.

-- Ну, я думаю, что Джонсонъ снесетъ и щелчокъ, если вы ему прикажете. Вѣдь онъ вѣроятно у васъ въ полной зависимости?

-- Конечно, настолько -- э -- онъ мой агентъ въ Лондонѣ. Но онъ человѣкъ дѣльный и....

-- Я узнаю, кто и что онъ такое, если въ этомъ окажется надобность, надѣюсь. А теперь я сію минуту сажусь въ карету и ѣду къ Гаукинсу. Вы со мной не поѣдете?

Когда Гарольдъ вышелъ, красивое лицо Джермина окончательно помрачилось. Онъ никогда, не допускалъ лицо- свое до такого выраженія въ присутствіи другихъ, и даже весьма рѣдко наединѣ, потому что ему не вѣрилось какъ-то, чтобы какая бы ни было игра окончательно повернулась противъ него. До сихъ поръ ему везло счастіе. Новыя обстоятельства, можетъ быть, выгородятъ его и въ этомъ случаѣ; и если даже отношенія между нимъ и Гарольдомъ дойдутъ ли послѣдней крайности, онъ расчитывалъ все-таки на какой-нибудь рессурсъ.

-- Онъ очевидно хочетъ разсмотрѣть все съ лица и съ изнанки, сказалъ Джерминъ самому себѣ. Я увѣренъ, что онъ ужъ пронюхалъ, въ чемъ дѣло; онъ навѣрно подозрѣваетъ кой-что насчетъ займа, сдѣланнаго на имя Джонсона. У него чертовская способность къ дѣламъ -- этого отрицать нельзя; но мнѣ непремѣнно слѣдуетъ дать ему почувствовать, что нея его семья держалась до сихъ поръ мною. Я право не знаю, что бы съ ними было безъ меня; и если дѣло дойдетъ до взвѣшиванія, то я нисколько не сомнѣваюсь, въ которой чашечкѣ перевѣситъ признательность. Я не думаю, чтобы онъ былъ способенъ ощущать эту признательность,-- но онъ можетъ почувствовать кое-что другое; и если онъ вздумаетъ угрожать мнѣ, я знаю, чѣмъ ему зажать ротъ. Тренсомы обязаны мнѣ гораздо больше, чѣмъ я имъ.

Такимъ образомъ Джерминъ внутренно аппелировалъ противъ толкованія, которое близкое его знакомство съ закономъ могло бы придать нѣкоторымъ фактамъ прошлаго.

Я зналъ людей, не признававшихъ чувства благодарности и вовсе вычеркивавшихъ его изъ списка добродѣтелей, но при ближайшемъ наблюденіи оказывалось, что если они никогда не чувствовали признательности, то только за неимѣніемъ случая, и что они нетолько не презираютъ благодарность, но смотрятъ на нее какъ на добродѣтель, наиболѣе обязательную, по отношенію къ нимъ самимъ.

ГЛАВА XVIII.

Джерминъ не забылъ сходить вечеромъ къ священнику на Мальтусово подворье. Досада, страхъ и недовѣріе, вызванные въ немъ Гарольдомъ Тренсомомъ середи дня, обусловливались такими многосложными причинами, что не могли разсѣяться даже къ восьми часамъ. Но когда онъ вышелъ изъ дома Лайона, онъ почти торжествовалъ въ сознаніи, что онъ, и онъ одинъ обладалъ фактами, которые, сгруппированные извѣстнымъ образомъ, составляли тайну, дававшую ему новую власть надъ Гарольдомъ.

Лайонъ, ища помощи отъ человѣка, обладающаго змѣиной мудростью, которая хотя не была запрещена, но тѣмъ не менѣе была недоступна, невозможна для его голубиной кротости, постепенно, невольно высказалъ адвокату всѣ поводы, побуждавшіе его развѣдывать правду о человѣкѣ, называемомъ Морисомъ Христіаномъ: онъ показалъ ему всѣ свои драгоцѣнности: медальонъ, письма и свидѣтельство о бракосочетаніи. И Джерминъ утѣшилъ его торжественнымъ обѣщаніемъ разузнать безъ всякаго скандала, безъ всякихъ предварительныхъ объясненій, былъ ли этотъ человѣкъ дѣйствительнымъ мужемъ Анеты, Морисомъ Христіаномъ Байклифомъ.

Джерминъ имѣлъ полное основаніе думать, что онъ уже пришелъ къ вѣрному заключенію по этому предмету. Но онъ хотѣлъ вмѣстѣ съ тѣмъ узнать немножко побольше объ этомъ человѣкъ и оставить Лайона въ невѣдѣніи до поры до времени -- предосторожность немудреная и нелишняя въ дѣлѣ, о которомъ священнику такъ тяжело было говорить. Удобный случай добиться свиданія съ Христіаномъ навѣрно представится очень скоро -- можетъ быть даже завтра. Джерминъ видѣлъ его нѣсколько разъ, хотя не находилъ надобности обращать на него особеннаго вниманія; онъ слышалъ, что повѣренный Филиппа Дебарри часто бываетъ по дѣламъ въ городѣ, и по всей вѣроятности онъ будетъ тамъ и тогда, когда рынокъ взволнуется политическими стремленіями, и на сценѣ появится новый кандидатъ Мірокъ, центромъ котораго была Треби Магна, разумѣется жаждалъ увидѣть молодаго Тренсома, возвратившагося съ востока, богатаго какъ жидъ и выдающаго себя за радикала -- черта, въ одинаковой степени неопредѣленная въ понятіяхъ различныхъ почтенныхъ плательщиковъ подати, пріѣзжавшихъ на рыночную площадь въ клейменыхъ телѣгахъ или въ наслѣдственныхъ гигахъ. Мѣста въ окнахъ были заблаговременно заняты наиболѣе нарядными шляпками; но вообще, кандидатъ-радикалъ не возбуждалъ особеннаго участія въ женщинахъ, даже въ средѣ требіанскихъ диссентеровъ болѣе зажиточныхъ классовъ. Многія барыни, изъ ходившихъ въ капеллу, не безъ удовольствія припоминали, что ихъ семьи принадлежали нѣкогда къ церкви, другія говорили даже, что политика испортила старинныя сосѣдскія отношенія и раздѣлила друзей съ одинаковыми воззрѣніями на многіе практическіе вопросы жизни; другіе, болѣе меланхолическаго темперамента, говорили, что лучше было бы, еслибъ люди поменьше думали о преобразованіи парламента и побольше о средствахъ угодить Богу. Безукоризненныя диссентерскія матроны, въ родѣ м-ссъ Мускатъ, которую въ молодости немилосердно тянули въ корсетъ и возили въ коротенькихъ и узенькихъ юбочкахъ,-- никогда не сочувствовали борьбѣ за свободу и даже подозрѣвали въ душѣ, что примѣненіе религіи къ мірскимъ дѣламъ только унижаетъ ея истинное значеніе. Съ тѣхъ поръ какъ на Мальтусовомъ подворьѣ поселился Лайонъ, къ религіи стала сильно примѣшиваться политика; но во всякомъ случаѣ, какъ бы то ни было, барыни эти никогда не хаживали слушать разглагольствованій на рыночную площадь, и никогда и низачто не пойдутъ.

Эсѳирь слышала отъ нѣсколькихъ знакомыхъ дѣвушекъ, что онѣ намѣреваются занять верхнее окно москатильщика, и ей хотѣлось спросить у отца, не придумаетъ ли онъ ей удобнаго и приличнаго мѣста, откуда бы она тоже могла видѣть и слышать. Въ ней говорили два несообразныя, несовмѣстныя побужденія. Она знала, что Феликсъ серіозно интересовался всѣми общественными вопросами, и думала, что въ число ея недостатковъ онъ ставилъ ея равнодушіе въ этомъ отношеніи. Она задалась непремѣнной задачей постичь тайну энтузіасма, оживлявшаго, воодушевлявшаго въ глазахъ его всѣ, даже самыя пошлыя, пустыя формы жизни. И вѣдь не также она была глупа, чтобы не понять этого. Но этотъ самоисправляющій мотивъ былъ отчасти подавленъ мотивомъ инаго рода. Гарольдъ Тренсомъ, человѣкъ съ такой изящной наружностью и вѣжливыми манерами, былъ очень пріятнымъ явленіемъ въ ея однообразной жизни, и ей очень хотѣлось увидѣть его еще разъ: онъ переносилъ ея воображеніе въ ту блестящую и роскошную жизнь, о которой она грезила и мечтала безъ мучительнаго усилія, какое было необходимо для того, чтобы подняться до умственныхъ, духовныхъ условій, которыя поставили бы ее на одинъ уровень съ Феликсомъ Гольтомъ. И это-то, менѣе странное, непривычное побужденіе говорило въ ней громче и сознательнѣе, когда она поджидала отца къ завтраку. Съ какой стати, въ самомъ дѣлѣ, ей такъ много думать и тревожиться о Феликсѣ?

Лайонъ, значительно успокоившись послѣ объясненія съ адвокатомъ, съ такимъ наслажденіемъ плавалъ въ глубокихъ водахъ полемики въ ожиданіи отвѣта Филиппа Дебарри, что, увлекшись записываніемъ нѣкоторыхъ особенно счастливыхъ выраженій, набѣгавшихъ на умъ,-- совсѣмъ забылъ о завтракѣ. Эсѳирь, подозрѣвая это, взошла къ нему наверхъ и нашла его за столомъ. Онъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ.

-- Папа, ты забылъ о завтракѣ?

-- Правда, дитя мое; сейчасъ приду, сказалъ онъ, продолжая записывать.

-- Охъ, какой-же ты гадкій, папа! сказала Эсѳирь, когда онъ всталъ со стула,-- воротникъ у сюртука подвернулся, жилетъ застегнутъ криво и волосы не расчесаны. Садись скорѣе, я тебя причешу, какъ вчера.

Онъ сѣлъ послушно, и Эсѳирь взяла полотенце, набросила ему на плечи, и принялась расчесывать длинныя густыя пряди мягкихъ каштановыхъ волосъ. Это мелочное повидимому занятіе, за которое она принялась въ первый разъ наканунѣ, имѣло очень серіозное значеніе въ жизни Эсѳири. Она обыкновенно предоставляла починку отцовскаго платья Лидди; она даже избѣгала прикасаться къ его одеждѣ; тѣмъ менѣе согласилась бы она приводить самолично туалетъ его въ порядокъ или чесать ему голову. Но разъ сдѣлавъ это, подъ наплывомъ сознанія бездны упущеній въ исполненіи своихъ обязанностей, сердечная нѣжность, которой было въ ней много, проснулась и сказалась въ ней такъ порывисто и неудержимо, когда она увидѣла, какъ отца тронуло это небывалое проявленіе любви и вниманія,-- что ей непремѣнно хотѣлось продолжать начатое. Въ это утро, когда онъ сидѣлъ подъ ея руками, на лицѣ его разлилось такое отрадное блаженство, что она не могла удержаться, чтобы не поцѣловать его въ плѣшивый лобъ; потомъ, когда они сидѣли за завтракомъ, она сказала весело:

-- Папа, я сдѣлаю изъ тебя современенъ petit-maitre; твои волосы такъ красивы и шелковисты, когда они хорошо расчесаны.

-- Нѣтъ, дитя, я думаю, что если даже я современемъ исправлюсь отъ небрежности и неряшества въ одеждѣ, я все-таки никогда не дойду до противоположной крайности. Хотя въ нарядахъ, въ прикрашиваніи внѣшности своей есть нѣчто нравящееся глазу, и я не отрицаю напримѣръ, что твое чистенькое платье, напоминающее цвѣточки, красующіеся вдоль дорогъ и синѣющіе точно отраженіе небесъ въ глубокихъ водахъ,-- я не отрицаю, что и эти маленькія, скудныя стремленія къ совершенству -- относительное благо; однако кратковременность жизни нашей, смятеніе и тревога великой битвы съ заблужденіями и грѣхами, часто побуждаютъ насъ сознательно, обдуманно пренебрегать тѣмъ, что не такъ важно, не такъ многознаменательно. Я, напримѣръ, убѣжденъ, что этимъ принципомъ руководствуется другъ мой, Феликсъ Гольтъ, и я не могу не признавать въ немъ истиннаго, великаго свѣта, хотя этотъ свѣтъ падаетъ отрывистыми лучами изъ-за тучъ.

-- Ты не видалъ м. Гольта съ воскресенья, папа?

-- Нѣтъ; онъ былъ здѣсь вчера. Онъ узналъ, что у меня м. Тренсомъ, и пришелъ поговорить съ нимъ объ очень важномъ дѣлѣ. А потомъ я видѣлъ его на улицѣ, и онъ настаивалъ на томъ, чтобы я зашелъ за нимъ утромъ, прежде чѣмъ идти на площадь. Онъ говоритъ, прибавилъ Лайонъ улыбаясь,-- что мнѣ не слѣдуетъ показываться въ толпѣ безъ него, въ качествѣ моего стража.

Эсѳири стало ужасно досадно на себя за то, что сердце ея забилось быстрѣе и что послѣднее рѣшеніе ея не тревожиться, не безпокоиться о томъ, что думаетъ Феликсъ, преобразилось съ волшебной быстротою въ обидное, горькое сознаніе, что онъ очевидно избѣгаетъ встрѣчаться съ нею, тогда какъ къ отцу заходитъ безпрестанно. Онъ зналъ, что она всегда бывала дома послѣ двѣнадцати часовъ, въ торговые дни; вотъ почему онъ не хотѣлъ самъ заходить за ея отцомъ. Разумѣется, все это происходило оттого, что онъ считалъ ее мелочной и пустой, и думалъ, что изъ послѣдняго разговора съ нимъ она не вынесла ровно ничего, кромѣ досады на него. Такое отрицаніе всего хорошаго въ другихъ, такая увѣренность въ собственномъ своемъ превосходствѣ -- было крайне невеликодушно. Но она только сказала:

-- Мнѣ хотѣлось бы послушать, какъ будетъ говорить м. Трансомъ, но я думаю, что теперь уже нельзя достать мѣста.

-- Право не знаю; я очень былъ бы радъ взять тебя съ собою, милая моя, сказалъ Лайонъ, не имѣвшій духу отказать Эсѳири въ такомъ законномъ желаніи. Пойдемъ со мною къ м-ссъ Гольтъ. Можетъ быть Феликсъ возмется проводить тебя къ другу Ламберту.

Эсѳирь была рада предложенію, потому что это былъ очень удобный случай заставить Феликса увидѣться съ нею, и доказать ему, что она неспособна помнить обиду. Но когда, немного погодя, она отправилась съ отцомъ къ м-ссъ Гольтъ, имъ встрѣтился Джерминъ и спросилъ, самымъ вѣжливымъ образомъ, намѣревается ли миссъ Лайонъ слушать новаго кандидата и есть ли у нея удобное мѣсто. Онъ заключилъ предложеніемъ прислать за нею дочерей своихъ въ коляскѣ. Трудно было бы отказаться отъ такого любезнаго вниманія. Эсѳирь возвратилась домой дожидаться экипажа, радуясь возможности все отлично видѣть и слышать, но вмѣстѣ съ тѣмъ сожалѣя о неудачѣ первоначальнаго плана. И такимъ образомъ ей пришлось снова думать о немъ, досадовать на недоразумѣніе и душевно желать объясненія и лучшаго пониманія. А въ весеннюю пору жизни всякій день вытягиваетъ незримые ростки въ душѣ, какъ въ землѣ, гдѣ маленькая былиночка безъ устали стремится пробуравить почву и выглянуть на свѣтъ Божій.

ГЛАВА XIX.

Только развѣ во время лѣтнихъ ярмарокъ торговая площадь бывала иногда оживленнѣе, чѣмъ въ это осеннее, солнечное утро. Множество голубыхъ кокардъ и флаговъ, лица во всѣхъ окнахъ, шумная суетливая толпа толкалась взадъ и впередъ вокругъ маленькой эстрады, возвышавшейся прямо противъ достопочтеннаго Маркиза Гренби. Но-временамъ въ пестрой толпѣ раздавались сердитые возгласы, каскадъ рукоплесканій или визгъ грошеваго свистка; по надъ всѣми этими неопредѣленными, разнородными звуками громко и торжественно гудѣлъ каждые четверть часа большой колоколъ, "Королева Бессъ", съ красивой старой колокольни, выглядывавшей изъ-за деревьевъ, по ту сторону узенькаго ручья.

Возлѣ эстрады виднѣлись двѣ коляски, съ голубыми бантами на сбруѣ. Одна изъ нихъ принадлежала Джермину и была наполнена разряженными дочерьми его, посреди которыхъ красавица Эсѳирь, въ изящномъ и простенькомъ платьѣ, выдавалась какъ-то особенно рельефно и обращала на себя всеобщее вниманіе. Другая коляска была Гарольда Треясома; но въ ней не было дамъ -- только скучный Доминикъ, умное и доброе лицо котораго было одушевлено стараніями занять маленькаго Гарри и выручить отъ его тираническихъ выходокъ маленькаго кинъ-чарльза, съ большими глазами, очень смахивавшими на глаза мальчика.

Вся эта толпа не входила въ составъ политической силы націи, но тѣмъ неменѣе твердо вознамѣривалась слушать или не слушать по своему усмотрѣнію. Никому не позволялось говорить съ платформы, кромѣ Гарольда и дяди его Лнигона, хотя, въ ожиданіи ихъ появленія, на нее порывалось уже нѣсколько либераловъ. Особенно настойчивымъ сопротивленіемъ былъ встрѣченъ Руфусъ Лайонъ, И этого никакъ нельзя было объяснить негодованіемъ на священниковъ, не довольствующихся проповѣданіемъ съ церковныхъ каѳедръ и порывающейся взобраться и на уличныя платформы, потому что Лнигона выслушали ужъ разъ съ большимъ разумѣніемъ и готовы были еще послушать.

Ректоръ Малыхъ Треби пользовался большимъ кредитомъ во всемъ околоткѣ. Духовное лицо вовсе не клерикальнаго образа жизни -- вообще отличается нѣкоторой пикантностью, дѣлающей изъ него нѣчто въ родѣ шута гороховаго. Его обыкновенно называли Джекомъ ЛингОномъ или Батькой-Джекомъ, иногда -- въ старые и менѣе степенные годы -- даже Джекомъ Пѣтушьимъ Боемъ. Онъ непрочь былъ разразиться проклятіемъ, когда это было необходимо для вящшей соли шутки или остроты, любилъ носить цвѣтные галстуки, что вмѣстѣ съ высокими гетрами придавало ему весі.ма своебразный видъ; онъ говорилъ фамиліарнымъ простонароднымъ языкомъ и былъ совершенно изъятъ отъ чопорной жеманности, которую многіе считаютъ неотъемлемою особенностью духовныхъ лицъ. Въ сущности, при всемъ его комизмѣ и простодушіи, въ немъ было что-то какъ нельзя болѣе подходившее и къ воскресенью и отчасти къ воскреснымъ проповѣдямъ. Казалось даже, что и политическія его увлеченія -- нечто иное какъ только часть неистощимой шутки батьки Джека. Когда его красное лицо и бѣлые волосы показались на платформѣ, диссентеры встрѣтили его довольно холодно, зато всѣ фермеры торіи привѣтствовали его дружескимъ ура. "Давайте послушаемте, что скажетъ старый Джекъ, говорили они; ужъ онъ навѣрно выкинетъ какую-нибудь смѣшную штуку, пари держу на пенни".

И только молодые клерки адвоката Лаброна, совершенно чуждые требіанскимъ преданіямъ, позволяли себѣ посягать на пастора различными болѣе или менѣе колкими и острыми выходками, въ родѣ киданья пустой шелухи и криками "кукуреку".

-- Стойте ребята, началъ онъ, своимъ громкимъ, торжественнымъ и веселымъ голосомъ, запуская руки въ оттопыренные карманы своего сюртука,-- я вамъ вотъ что скажу: вѣдь вамъ извѣстно, что я пасторъ; я долженъ платить добромъ за зло. Такъ на-те жъ вамъ, пощелкайте моихъ цѣльныхъ орѣшковъ взамѣнъ вашей пустой шелухи.

Онъ стадъ бросать горстями орѣхи въ толпу, отвѣчавшую ему взрывомъ смѣха и веселыхъ восклицаній.

-- Ну, такъ послушайте же:-- вы пожалуй скажете, что я былъ торіемъ; и нѣкоторые изъ васъ, лица которыхъ мнѣ также знакомы, какъ набалдашникъ падки моей, пожалуй скажутъ, что такъ тому и слѣдовало быть, что поэтому самому я слылъ всегда славнымъ малымъ. Но я вамъ на это скажу кой-что еще. По этому самому, что я всегда былъ торіемъ и что я славный малый -- я теперь стою вотъ за этого своего племянника, который, какъ вамъ извѣстно, отъявленный либералъ. Пускай выходитъ впередъ кто хочетъ и говоритъ; славному малому не слѣдъ лавировать и мѣнять дорожки! Нѣтъ, между вами не найдется ни одной такой пустомели. Вы всѣ знаете, что то, что годится для одного времени, вовсе не годится для другаго. Если кто вздумаетъ противорѣчить этому, предложите ему поѣсть поросенка подъ хрѣномъ, когда ему нить хочется, или выкупаться въ Лаппѣ, когда ее затягиваетъ льдомъ. И вотъ почему самые лучшіе либералы теперь тѣ люди, которые прежде были самыми лучшими торіями. Дрянная у васъ лошадь, если она фыркаетъ и подымается на дыбы передъ новой, непривычной дорогой, когда кромѣ этой дороги никакой другой нѣтъ. А вотъ этотъ племянникъ мой по крови истый тори и Лингонъ -- въ этомъ я вамъ головой ручаюсь. Въ старыя торійскія времена всѣ щенки изъ дома Линтоновъ волками выли при приближеніи вига. Лингоновская кровь славная, густая, старинная торійская кровь -- точно хорошее густое молоко -- и вотъ почему, когда наступила пора, она даетъ отличныя либеральныя сливки. Самые лучшіе тори всегда превращаются въ самыхъ лучшихъ радикаловъ. Радикальной пѣны много -- только вы глядите въ оба и съумѣйте различать настоящія сливки отъ взбитой пѣны. И вотъ вамъ мой племянникъ -- чистыя сливки, что ни-на-есть лучшія: ужъ не чета вашимъ вигамъ, вашимъ шерстопрядамъ. Джентльменъ, но на всѣ руки мастеръ. Я самъ не дуракъ; я нарочно на многое смотрю сквозь пальцы, чтобы не видѣть слишкомъ много, потому что наше дѣло такое, что намъ слѣдуетъ иногда давать себя водить за носъ немножко. Но хотя я никогда не выѣзжалъ изъ этого края, я все-таки меньше знаю его, чѣмъ племянникъ. Вы только взгляните на него. Сейчасъ видно, что за человѣкъ. Есть люди, которые не видятъ ничего, кромѣ кончика своего носа, и опять-таки другіе не видятъ ничего кромѣ изнанки; но племянникъ мой Гарольдъ другаго сорта человѣкъ; онъ видитъ все, чертъ знаетъ какъ издалека, и ужъ не таковскій онъ, чтобы промахнуться. Какъ есть красавецъ во всей силѣ! Не молокососъ какой-нибудь; не дряхлый старикъ, который вздумаетъ говорить съ вами, да вдругъ замѣтитъ, что забылъ зубы на полкѣ. Гарольдъ Тренсомъ принесетъ вамъ честь; если кто-нибудь вздумаетъ говорить, что радикалы шайка мазуриковъ, нищихъ, забулдыгъ, готовыхъ играть въ орлянку на собственность края своего, вы можете сказать: посмотрите на члена сѣвернаго Ломшайра. И послушайте, что онъ вамъ скажетъ: онъ все приведетъ въ порядокъ -- законы для бѣдныхъ, и благотворительность, и церковь -- онъ все преобразуетъ. Вы можетъ быть скажете, что пасторъ Лингонъ толкуетъ о церковной реформѣ, потому что онъ самъ принадлежитъ къ церкви, что ему самому до зла-горя хочется реформы. Ладно, ладно, постойте немножко, и вы услышите, что старый пасторъ Лингонъ дѣйствительно преобразился -- шутки и прибаутки прахомъ пошли, послѣдняя бутылка выпита и разбита: собаки, старыя пантеры будутъ тосковать, правда; но помяните мое слово: вы скоро услышите, что пасторъ въ Малыхъ Треби сталъ новымъ человѣкомъ. Вотъ вамъ еще орѣховъ, ребята, и предоставляю вамъ слушать вашего новаго кандидата. Вотъ онъ -- махайте шапками, кричите ему ура; я начинаю: ура!

Гарольдъ сначала несовсѣмъ былъ увѣренъ къ благополучномъ исходѣ вводной рѣчи дяди; но онъ скоро успокоился. Старый Джекъ съумѣлъ разшевелить и задобрить даже старинныхъ торіевъ, скучившихся-было отдѣльной враждебной группой около маркиза Гренби. Гарольду мѣшали сначала только вопросы клерка, разыгрывавшаго роль трибуна диссентерскихъ интересовъ; но голосъ у клерка былъ такой непріятный и визгливый, что его очень скоро заставили замолчать. Спичъ Гарольда удался: онъ былъ не льстивымъ хитросплетеніемъ, не напыщенной торжественной рѣчью, не робкой, запинающейся попыткой новичка,-- словомъ сказать, то былъ одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ британскихъ спичей. Перечитывая его на слѣдующій день въ печати, многіе не нашли въ немъ ничего особенно рельефнаго или убѣдительнаго, но тѣмъ неменѣе не могли не признать въ немъ положительныхъ достоинствъ, обыкновенно характеризующихъ лучшія, удачнѣйшія усилія краснорѣчивыхъ кандидатовъ. И потому въ концѣ концовъ аплодисменты взяли верхъ надъ оппозиціей.

Но можетъ быть моментъ самаго наибольшаго удовольствія, доставляемаго говореніемъ въ публикѣ, тотъ, въ который рѣчь кончается, и аудиторія можетъ не стѣсняясь предаться толкованіямъ ея. Одинъ спичъ, иногда сопровождаемый страшной отвѣтственностью за проскользнувшіе намеки и другія неловкости, доставилъ тему для разговора двадцати слушателямъ, не подлежащимъ никакой отвѣтственности. И конечно толпа на торговой площади вполнѣ насладилась этимъ высшимъ удовольствіемъ, когда говореніе съ платформы кончилось, а говорили не болѣе ни менѣе какъ три оратора. Слушатели подъ конецъ выказывали довольно замѣтное нетерпѣніе, потому что королева Бессъ протрезвонила послѣднюю четверть передъ двумя, и смачный запахъ изъ трактирной кухни заставлялъ ихъ пламенно желать какъ можно скораго окончанія разглагольствованій.

Двое или трое изъ приспѣшниковъ Гарольда заболтались на платформѣ, послѣ того какъ все было кончено; а Джерминъ, взойдя на платформу, чтобы переговорить съ однимъ изъ нихъ, повернулся къ углу, гдѣ стояли экипажи, чтобы приказать кучеру Тренсома подъѣхать поближе къ двери, и подалъ знакъ своему кучеру слѣдовать за нимъ. Но разговоръ, происходившій внизу, побудилъ его остановиться и, вмѣсто того чтобы отдать приказаніе, принять видъ безпечно-разсѣянный. Христіанъ, котораго адвокатъ только-что видѣлъ въ одномъ изъ оконъ маркиза Гренби, теперь разговаривалъ съ Доминикомъ. То была очевидно встрѣча старыхъ знакомыхъ, потому что Христіанъ говорилъ:

-- Вы не такъ посѣдѣли, какъ я, м. Ленони; вы ничуть не постарѣли въ эти шестнадцать лѣтъ. Немудрено, что вы меня не признали: я побѣлѣлъ, какъ сухая кость.

-- Ну нѣтъ. Это правда, что к спутался въ первую минуту -- не могъ вспомнить, гдѣ я васъ видѣлъ; но потомъ припомнилъ, что въ Неаполѣ, и сказалъ себѣ, что это долженъ быть м. Христіанъ, Такъ вотъ какъ: вы живете въ Треби, а я въ Тренсомъ-Кортѣ.

-- Ахъ, какъ жаль, что вы не въ нашихъ краяхъ, а то бы мы съ вами отобѣдали у маркиза, сказалъ Христіанъ.-- Нельзя ли какъ-нибудь устроить это, прибавилъ онъ, хотя въ душѣ былъ твердо убѣжденъ въ томъ, что нельзя.

-- Нѣтъ, очень вамъ благодаренъ -- не могу оставить мальчика. Ай! Гарри, Гарри! не щипли бѣднаго Моро.

Пока Доминикъ говорилъ, Христіанъ смотрѣлъ по своему обыкновенію по сторонамъ и остановилъ глаза на Эсѳири, которая выдвинулась впередъ, чтобы разглядѣть хорошенько цыганенка -- сына Гарольда Тренсома. Но, встрѣтивъ случайно взглядъ Христіана, она быстро отодвинулась назадъ и отвернулась, слегка покраснѣвъ.

-- Кто эти дамы? сказалъ Христіанъ вполголоса Доминику.

-- Это дочери м. Джермина, сказалъ Доминикъ, не знавшій въ лицо ни дочерей адвоката, ни Эсѳири.

Христіанъ какъ-будто изумился и помолчалъ немного.

-- О, au revoir! сказалъ онъ, цѣлуя копчики пальцевъ, когда кучеръ, выслушавъ приказаніе Джермина, тронулъ лошадей.

-- Неужели онъ нашелъ въ ней какое-нибудь сходство, сказалъ Джерминъ, сходя съ платформы.-- Еслибъ я могъ предвидѣть это, я бы низачто не посадилъ ее въ свою коляску.

ГЛАВА XX.

Обѣды въ торговые дни у "Маркиза" пользовались громкой славой въ Треби и его окрестностяхъ. Участники въ этомъ трехъ и шести-пенсовомъ пиршествѣ любили намекать на него, какъ намекаютъ люди на что-нибудь, что доказываетъ, что они вращаются въ хорошемъ обществѣ и за панибрата съ высокопоставленными лицами. Гости были нетолько сельскіе жители, пріѣзжавшіе на рынокъ, но многіе изъ городскихъ тузовъ, всегда убѣждавшихъ женъ своихъ, что успѣхъ дѣлъ требуетъ такой еженедѣльной жертвы домашняго удовольствія. Бѣднѣйшіе фермеры, обѣдавшіе у "Семи Звѣздъ", гдѣ не было рыбы, выносили лишеніе скромно или съ горечью, судя по темпераменту, и хотя Маркизъ былъ завѣдомо притономъ торіевъ, никакъ нельзя было бы требовать, чтобы обычные его посѣтители, привыкшіе къ хорошему столу и къ порядочной компаніи, отказались отъ того и отъ другаго только потому, что они внезапно перешли на сторону радикала. Такимъ образомъ новое политическое подраздѣленіе не сократило почтенной длины стола Маркиза, и многочисленный градаціи сановитости -- отъ пивовара Веса до богатаго мясника изъ Лик-Маутона, который всегда скромно садился на самый дальній конецъ, хотя никогда не былъ вознаграждаемъ за смиреніе приглашеніемъ сѣсть повыше,-- не были сокращены никакими перерывами. Въ этотъ день, кромѣ обычнаго длиннаго стола для постоянныхъ посѣтителей, былъ накрытъ еще отдѣльный столъ на всякій случай, и за этимъ-то столомъ усѣлся Христіанъ съ нѣсколькими молодыми фермерами.Обѣдъ былъ вкусный и обильный, а присутствіе меньшинства, готовившагося подать голосъ за Тренсома, послужило почвой для шутокъ, доставлявшихъ не мало удовольствія всей компаніи. Стараго почтеннаго знакомаго, заявившаго себя радикаломъ совершенно противъ воли, подняли на смѣхъ съ такимъ единодушіемъ, какъ-будто бы жена его два раза къ ряду родила двойней, Требіанскіе торіи были слишкомъ добродушны, чтобы серіозно возставать противъ такихъ добрыхъ старыхъ друзей и не дѣлать различія между ними и радикалами, диссентерами или деистами, съ которыми они никогда не сиживали за однимъ столомъ и которыхъ они видѣли только въ своемъ воображеніи. Но разговоръ, разумѣется, не вязался, пока не покончилось самое серіозное дѣло обѣда: ни вино, ни табакъ не превратили простаго удовольствія въ блаженство.

Въ числѣ частыхъ, хотя непостоянныхъ гостей, которыхъ всѣ рады были видѣть, былъ Ноланъ, бывшій лондонскій чулочникъ, старикъ лѣтъ семидесяти, квадратный, узкій лобъ котораго, торчащіе сѣдые волосы, густыя брови, пронзительные темные глаза и замѣчательный изгибъ носа придавали красивое изящество его лицу посреди сельскихъ простонародныхъ лицъ. Онъ женился на миссъ Пендраль очень рано, когда былъ еще бѣднымъ молодымъ лондонцемъ, и замужество это привело ея семью въ совершенное отчаяніе; но пятнадцать лѣтъ спустя, онъ имѣлъ возможность ввести жену свою въ прежній кругъ ея родныхъ и друзей, и былъ ими признанъ зятемъ съ удовольствіемъ. Онъ оставилъ дѣла съ весьма почтенной цифрой тысячъ въ карманѣ и слылъ мастеромъ разсказывать анекоты и вообще вести бесѣду, никто не думалъ доискиваться происхожденія Нолана, на основаніи его длиннаго, горбатаго носа или имени его -- Барухъ. Еврейскія имена были въ ходу въ лучшихъ саксонскихъ семьяхъ; въ городахъ и по дорогамъ этого округа подозрѣвали въ восточномъ происхожденіи только тѣхъ людей, которые ходили съ разнощичьими кузовами или съ ларчиками съ драгоцѣнностями. Конечно, что бы ни открыли генеологическія изслѣдованія, почтеный Барухъ Ноланъ былъ такъ чуждъ всѣхъ отличительныхъ примѣтъ религіознаго убѣжденія -- онъ ходилъ въ церковь такъ неправильно и такъ часто спалъ за проповѣдями -- что не было никакого основанія не причислять его къ почтеннымъ членамъ требіанской церкви. Его вообще считали почтеннымъ, благообразнымъ старикомъ, а его худобу и поджарость приписывали жизни въ столицѣ, гдѣ недостатокъ простора имѣетъ такое же вліяніе на людей, какъ на часто посаженныя деревья. Ноланъ всегда спрашивали, пинту портеру, который обладалъ способностью будить въ немъ воспоминанія о королевской семьѣ и о различныхъ министрахъ, смѣнявшихся въ теченіе постепенныхъ видоизмѣненій его благосостоянія. Его всегда слушали съ большимъ интересомъ; человѣкъ, родившійся въ годъ восшествія на престолъ добраго, стараго короля Джорджа -- лично знакомый съ босой ногой принца-регента и намекавшій на какія-то тайныя и весьма важныя побужденія думать, что принцессѣ Шарлоттѣ не слѣдовало умирать,-- располагалъ огромнымъ запасомъ свѣдѣній и данныхъ, точно также подходившихъ подъ уровень его аудиторіи, какъ разсказы Марко Поло по возвращеніи изъ странствованій по Азіи.

-- Любезнѣйшій мой, сказалъ онъ Весу, скрестивъ колѣни и разостлавъ но нимъ шелковый носовой платокъ,-- возвратился или не возвратился Тренсомъ -- это дѣло сѣвернаго Ломшайра, но королевству отъ этого ни холодно ни жарко. Я нисколько не хочу сбивать съ толку молодежъ,-- но я только увѣренъ въ томъ, что эта сторонка уже отжила лучшіе свои дни -- право отжила..

-- Очень жаль слышать такія вещи отъ такого опытнаго человѣка, какъ вы, м. Ноланъ, сказалъ пивоваръ, толстякъ съ веселымъ, сіяющимъ лицомъ.-- Я самъ бился, какъ рыба объ ледъ, чтобы мальчишкамъ моимъ было повольготнѣе жить на свѣтѣ, чѣмъ мнѣ было сначала. По-моему нѣтъ лучше удовольстія, какъ понастроить да понасадить, да превратить денежки въ десятины земли, которую вы знали съ дѣтства. Скверно право, что радикалы такъ повернуди дѣло, что теперь ни на что нельзя расчитывать. И для себя самаго скверно, да и для сосѣдства тоже. Но можетъ статься дѣло еще какъ-нибудь обойдется: если нельзя теперь положиться на правительство, будемъ надѣяться на Привидѣніе и здравый смыслъ страны; на землѣ не безъ правды -- я всегда это говорилъ -- не безъ правды. И правда всегда всплыветъ вверхъ. Надъ церковью и надъ королемъ и надъ всякимъ изъ насъ никто какъ Богъ, и Онъ не попуститъ.