РОМАНЪ.

Старымъ людямъ на послушенье,

Молодымъ... на разумѣнье.

Русскія былины.

(Посвящается Ф. Ѳ. П--кову.)

Часть первая.

ВЕЧЕРЪ И УТРО.

I.

Весна памятнаго 1861 года.

Хорошо теперь въ деревнѣ, въ средней полосѣ Россіи, этакъ у границъ Малороссіи, вотъ хоть бы въ Оврусовкѣ. Всюду теперь лежитъ яркая, сочная, благодатная зелень: въ поляхъ, окружающихъ ее, по сосѣднимъ грядкамъ холмовъ, имѣющихъ дерзкую претензію называться между окрестными жителями "горами", и на берегу широкой рѣки, протекающей подлѣ; хлѣба поднялись пышнымъ ковромъ и колосятся; воздухъ легокъ и душистъ; сладко дышится; въ лѣсахъ слышенъ запахъ цвѣтущей липы, смолистой сосны. Это пора молодыхъ овощей, вкусныхъ ягодъ, хорошаго молока и всякаго деревенскаго смаку.

Вечерѣетъ...

У воротъ длиннаго, бѣловатаго, съ колоннами у подъѣзда, старинной уродливой архитектуры, видимо строившагося когда-то съ большими претензіями на что-то, господскаго дома въ Оврусовкѣ, собралась дворня, покончивъ дневныя занятія: говоръ, шутки, смѣхъ; кто-то слегка наигрываетъ... на гармоникѣ. Въ густой сиреневой клумбѣ, посреди двора, было уже почти совершенно темно, начиналъ повременамъ пощелкивать соловей, и двѣ миловидныя и, вѣроятно, романтическія горничныя, отдѣлившись отъ другихъ, тихонько подкрадывались къ сирени... Налѣво, у конюшни, около распряженнаго фаэтона, чей-то кучеръ засыпалъ овесъ лошадямъ пофыркивавшимъ у повозки. За угломъ дома, у чернаго крыльца, горничныя перешучивались и возились съ лакеями.

А у параднаго подъѣзда, между тѣмъ, собралась солидная компанія изъ среды вотчинной олигархіи. Высокій, красивый лакей, раздвинувъ фалды щегольскаго, новенькаго фрака, сидѣлъ на зеленомъ львенкѣ подъѣзда и, куря папироску, слушалъ дворецкаго въ дубленкѣ, только что воротившагося изъ города. Атиманъ (бурмистръ тожъ) и скотникъ, опершись на палки подбородками, безъ шапокъ, тоже слушали со вниманіемъ дворецкаго, поджидая прихода управляющаго. Разговоръ, какъ и слѣдовало ожидать, вертѣлся около только-что появившейся тогда воли.

-- Управляющій идетъ, немного погодя сказалъ торопливо атаманъ.

Всѣ засуетились, вытянулись. Дворецкій тоже снялъ фуражку. Только лакей въ щегольскомъ фракѣ, безъ мѣщанской суетливости, какъ-бы сознавая свои права не бояться управляющаго, спокойно всталъ и медленно ушелъ въ переднюю.

По доскамъ отъ флигеля приближался высокій мужчина въ военной фуражкѣ.

-- Кто это? спросилъ онъ, останавливаясь передъ группой разговаривавшихъ. Какъ будто бы и не видѣлъ.

-- Атиманъ, ваше высокоблагородіе, отвѣтилъ бурмистръ, низко кланяясь.

-- А еще?

-- Скотникъ, дворецкій.

-- Изъ города?

-- Изъ города-съ, отвѣтилъ дворецкій.

-- Есть письма?

-- Есть...

И дворецкій торопливо сталъ рыться за пазухой.

-- А генеральшѣ?

-- Есть и ея превосходительству.

Дворецкій подалъ три письма.

-- Что въ городѣ слышно на счетъ крестьянъ?.. А что такое у графскихъ было?

-- Не могу знать-съ. Не наше дѣло... Мы, значитъ, Алексѣй Осипычъ, своею барыней, генеральшей, довольны очень-съ, такъ намъ, значитъ, все равно, не интересуемся. Какъ генеральшѣ будетъ угодно, такъ пусть и будетъ. Ихъ милость насъ не обидятъ... Завсегда будемъ Бога молить за матушку энеральшу и за дѣточекъ, поддакнулъ на распѣвъ скотникъ неискренно.

-- Ну, то-то, то-то! Молитесь за генеральшу, помните ея доброту... А что это за возня тамъ! закричалъ вдругъ управляющій на горничныхъ у другаго крыльца.-- Опять дѣвки съ лакеями! Вотъ я васъ! стращалъ онъ, стуча толстою, сучковатою палкою о ступени параднаго подъѣзда.

Но на черномъ крыльцѣ и на дворѣ уже никого не было. Все бросилось, опрокидывая другъ друга, въ комнаты, и только изъ кухни лакей во фракѣ, съ развѣвающимися отъ ходьбы фалдами, быстро семеня ногами и перегибаясь, чтобы не облиться, рагулькою на бокъ, вносилъ поспѣшно шппящій самоваръ въ комнаты.

Щеголь-лакей, уже нѣсколько разъ выглядывавшій изъ передней, широко распахнулъ дверь и управляющій сталъ всходить по лѣстницѣ.

-- Есть кто-нибудь чужой?

-- Господинъ Тавровъ только, молодой-съ.

Тотъ же высокій гайдукъ распахнулъ слѣдующую дверь и управляющій, Алексѣй Осиповичъ Теленьевъ (такъ была его фамилія), вошелъ въ залъ, зачесывая маленькою гребеночкою рѣденькую макушку. Проведя по усамъ и взбивъ снизу вверхъ свои, нѣсколько сѣдоватые, большіе бакенбарды, онъ ловко, со щелкомъ, сложилъ ее одного рукою, спряталъ въ жилетный кармашекъ и пріосанился. Пройдя залу, онъ заглянулъ въ большую гостиную. Подходя къ ней, онъ пошелъ на цыпочкахъ.

Тутъ намъ приходится дать читателю почти стереотипное описаніе гостиной. Можетъ быть, онъ уже читалъ подобныя описанія въ десяткахъ романовъ, предшествовавшихъ нашему. Но виноваты ли мы, что, по странной случайности, гостиныя всѣхъ прежнихъ зажиточныхъ помѣщичьихъ домовъ похожи одна на другую, какъ двѣ капли воды? Для насъ достовѣрность въ романѣ прежде всего. Мы не сочиняемъ, мы списываемъ.

Почернѣвшія отъ времени старинныя обои темномалиноваго цвѣта, большая люстра, у которой стеклянныя призмочки немилосердно звенѣли отъ ходьбы по старому паркету, высокая, орѣховая, рѣзная, съ старомодными сппиками мебель, уже нѣсколько потертая и оттого казавшаяся какъ-бы запыленной, нѣсколько большихъ картинъ въ золотыхъ рамахъ, задернутыхъ кисеей, и огромные бронзовые часы подъ стекляннымъ колпакомъ, все это хотя и давало дому видъ достаточности, но замѣтно было, что все это уже давно не ремонтировалось и оставалось въ томъ видѣ, какъ было лѣтъ пятнадцать тому назадъ.

Хозяйка дома, Варвара Михайловна Плещеева, была женщина съ черными, какъ смоль, волосами и блѣднымъ (нѣсколько можетъ и отъ пудры, которую она сильно употребляла на ночь) добрымъ лицомъ. Вообще она казалась съ лица еще очень моложавою. Кутаясь въ большую красную шаль, въ сѣрой, пуховой косыночкѣ, щеголевато надвинутой на жиденькую косу, она, полулежа, вязала теперь крючкомъ гарусный шарфикъ около столика съ карселемъ.

Теленьевъ, также осанисто держась -- такъ особенно прямо умѣютъ держаться только отставные военные -- остановился недалеко отъ порога и произнесъ по военному:

-- Вашему превосходительству свидѣтельствую свое почтеніе.

Точно рапортовалъ.

-- А, это вы, Алексѣй Осипычъ, ласково перебила Варвара Михайловна и, поспѣшно донюхивая табакъ и обтирая пальцы о платокъ, протянула Теленьеву свою бѣлую, со множествомъ колецъ руку, перехваченную у пульса симпатическою гарусинкою отъ ревматизма. Алексѣй Осипычъ почтительно поцаловалъ руку, генеральша чмокнула его въ голову и Теленьевъ робко опустился на кончикъ кресла.

-- Вы такъ или по дѣлу, Алексѣй Осипычъ?

-- Такъ-съ... Письмо вашему превосходительству, сказалъ управляющій.-- Вѣроятно, отъ Натальи Юрьевны -- московскій штемпель.

Онъ подалъ письмо.

Хозяйка чего-то насупилась и дернула сильно за сонетку.

-- Дворецкій вернулся? спросила она у явившагося лакея.

-- Вернулся, ваше превосходительство.

-- Отчего же онъ не явился ко мнѣ? Что за безпорядокъ! Послать его ко мнѣ.

Лакей вышелъ.

-- Ужасно распустились! продолжала генеральши.-- Обратите вниманіе, Алексѣй Осипычъ. Изъ дѣвичьей, просто ужасъ, что сдѣлали! Содомъ и Гоморъ! Вы видѣли, въ какомъ положеніи Ѳенька?... Я васъ прошу, Алексѣй Осипычъ, строго прибавила генеральша, выпрямляясь: -- взяться за это самому и разобрать мнѣ -- призовите и Ѳеньку -- кто тутъ виноватъ, гдѣ, когда, и какъ это случилось... И пожалуйста взыщите. Это, кажется, Семенъ Трофимовъ виноватъ.

-- Кажется, ваше превосходительство.

Дворецкій, уже во фракѣ, вошелъ и остановился въ дверяхъ, заложивъ важно руки назадъ.

-- Я думаю, нужно явиться, если пріѣхалъ изъ города. Сдалъ на почту деньги Натальѣ Юрьевнѣ?

-- Сдалъ, ваше превосходительство... Письмо есть вашему превосходительству, напомнилъ дворецкій.

Варвара Михайловна опомнилась, засуетилась, донюхала окончательно табакъ, бывшій у ней въ пальцахъ, быстро сорвала печать и жадными глазами начала читать письмо.

-- Позвольте ужь и мнѣ, ваше превосходительство, сказалъ управляющій, показывая свои письма.

-- Ахъ, сдѣлайте одолженіе!-- Варвара Михайловна, не отрываясь отъ чтенія, подвинула карсель управляющему.

Теленьевъ досталъ изъ деревяннаго футляра серебряные очки, осѣдлалъ ими носъ и, поднявъ голову, какъ будто онъ смотрѣлъ подъ очки, придвинулся къ лампѣ, и принялся читать:

"Любезный батюшка!-- читалъ Теленьевъ -- Я ѣду въ Петербургъ по службѣ, и буду ѣхать черезъ вашу губернію. Такъ-какъ командировка такого рода, что впереди будетъ оставаться нѣсколько лишняго времени, то я и беру отпускъ на два мѣсяца, чтобы, наконецъ, навѣстить васъ послѣ столь долгой, тягостной разлуки и прожить это время у васъ. Средства мои позволяютъ теперь пріѣхать безъ опасенія стѣснить васъ въ финансовомъ отношеніи. Денегъ, пожалуйста, и теперь не присылайте. У меня довольно. Да онѣ и не застанутъ меня уже здѣсь. О, съ какимъ нетерпѣніемъ я ожидаю этого разрѣшенія! Если разрѣшатъ (а я въ этомъ не сомнѣваюсь), я у васъ буду очень скоро, около 29-го мая.

"-- Что у насъ сегодня?" про себя спросилъ Теленьевъ: "26е, черезъ три дни!" съ удовольствіемъ подумалъ онъ: "значитъ, онъ уже ѣдетъ. Черезъ три дня онъ будетъ здѣсь!... Господи, благодарю тебя! прошепталъ старикъ и мысленно сотворилъ крестное знаменіе.

Онъ продолжалъ читать:

"... А до той пріятной минуты -- прощайте, дорогой батюшка.

"Вашъ сынъ, Василій Теленьевъ.

"P. S. Извините, что такъ мало пишу. Свидѣвшись, поговоримъ".

Теленьевъ еще разъ пробѣжалъ письмо глазами, съ особеннымъ удовольствіемъ посмотрѣлъ на фразу "Вашъ сынъ", и сталъ складывать письмо.

На конвертѣ другого письма онъ прочелъ: просятъ передать Василію Алексѣичу Теленьеву, по пріѣздѣ. Старикъ бережно спряталъ это письмо въ карманъ.

Варвара Михайловна давно уже кончила и, отложивъ письмо на столъ, задумалась, пристально глядя на лампу! Съ минуту всѣ молчали...

-- Мой-то молодецъ обѣщаетъ скоро въ отпускъ пріѣхать, проговорилъ нерѣшительно Теленьевъ. Варвара Михайловна очнулась отъ раздумья.

-- Старшій? спросила она.

-- Старшій-съ, Василій. Какъ въ корпусъ отвезъ, такъ съ тѣхъ поръ и не видѣлъ...

-- Ну, очень рада за васъ. Я понимаю, какое это счастье видѣть дѣтей. Мы, родители, понимаемъ это... Постараемся, чтобы ему не скучно было у насъ. Если во флигелѣ вамъ будетъ тѣсно -- его можно будетъ въ диванной помѣстить. Верховыя лошади, ружья, наша библіотека -- все къ его услугамъ. Семенъ пусть ходитъ за нимъ. Не церемоньтесь.

-- Благодарю-съ -- чувствительнѣйше, ваше превосходительство, говорилъ растроганно Теленьевъ, цалуя руку Варвары Михайловны: -- Вѣкъ не забуду.

-- Чай готовъ-съ, ваше превосходительство, произнесъ щеголь-лакей, появляясь снова въ дверяхъ.

-- И, дуракъ, братецъ! язвительно замѣтила Варвара Михайловна. Но потомъ и сама сейчасъ же переконфузилась. Лакей покраснѣлъ и подвинулся, чтобы закрыться дворецкимъ:-- развѣ не знаешь, что ты долженъ сказать дворецкому, а онъ уже долженъ мнѣ доложить; а ты самъ не имѣешь права докладывать объ этомъ, уже мягко, стараясь поправиться, продолжала Варвара Михайловна: -- не можете, чтобы не срамиться! Оттого, что ты ничего не смотришь.-- И она покачала головой, обращаясь уже къ дворецкому: -- взыщите же съ тѣхъ, напомнила генеральша управляющему, подымаясь съ дивана.

Они стали выходить въ залъ.

-- Григорій! позвала осторожно генеральша, возвращаясь въ гостиную.

Управляющій и дворецкій какъ-то особенно поспѣшно отретировались въ залъ. Григорій вернулся къ порогу гостиной.

-- Я отъ тебя этого не ожидала, сказала Варвара Михайловна, стараясь казаться твердою: -- не доставало, чтобы и ты еще не слушалъ моихъ приказаній. И Варвара Михайловна занюхала въ раздушенный платокъ, стараясь скрыть волненіе и не встрѣчаться глазами съ Григоріемъ: -- это нехорошо, добавила она, подымая сладкіе глаза на красавца.

-- Виноватъ, ваше превосходительство.

-- Чтобы этого впередъ не было... Тамъ, подъ зеркаломъ, есть груша. Потомъ можешь взять себѣ... Попроси въ саду барышню и Виктора Сергѣича къ чаю.

Плещеева вышла въ залъ и стала пока разговаривать съ управляющимъ, а лакей отправился въ садъ.

II.

Между тѣмъ, еще нѣсколько раньше, тотчасъ по пріѣздѣ гостя, Варвара Михайловна, послѣ нѣкотораго разговора съ нимъ, постаралась предоставить молодыхъ людей самимъ себѣ, зная по опыту собственной юности, какъ это всегда бываетъ пріятно для молодости.

Гость, Тавровъ, помогъ дочери укутаться въ шаль Варвары Михайловны, Ольга надѣла по совѣту матери калошки, принесенныя горничною, потому что въ саду къ вечеру могло быть сыро -- и молодые люди вышли на балконъ.

Ужь не были ли влюблены ваши молодые герои, можетъ быть насъ спросятъ? Въ интересѣ романа, который еще только что начинается, авторъ находитъ нужнымъ скрыть это пока отъ читателя. А почему-жъ бы и нѣтъ? Ольга была очень недурная блондиночка съ пепельнаго цвѣта красивыми кудрями, она была такая веселая, всегда такъ мило шаловливая, въ лицѣ у ней всегда свѣтилась такая доброта, чистосердечіе и умъ; ктому-же изъ хорошей фамиліи, и за ней почти вся Оврусовка въ приданое. Тавровъ былъ молодой офицеръ. Онъ былъ чрезвычайно хорошъ собою и далеко не глупъ, у него была такая славная карьера впереди! Если пока еще не было любви, то внимательный наблюдатель навѣрно могъ бы замѣтить, что они нравились другъ другу. Подмѣтить это всегда бываетъ не трудно: если ранняя, непочатая еще молодость платитъ въ этомъ отношеніи дань своему возрасту, то она тѣмъ именно и прекрасна, что не можетъ хитро лукавить и искусно скрываться.

Едва прелесть теплаго, пахучаго вечера пахнула на дѣвушку изъ саду, какъ природная веселость и восторженность взяли свое. Все остальное забыто. Какъ-бы вся охваченная прелестью этой минуты, остановилась Ольга на балконѣ и выпрямилась всею своею маленькою фигуркой. Она прищурилась, стараясь на минуту забыться въ сладкомъ упоеніи.

Въ самомъ дѣлѣ, было теперь какое-то величіе кругомъ, способное поражать человѣка, способное сообщать пылкимъ душамъ какую-то необъяснимо пріятную, нѣмую восторженность. Хотѣлось бы вѣкъ оставаться въ такомъ положеніи, безпробудно нѣмѣть въ этомъ оцѣпенѣніи восторга, вольно дышать и любить, любить безъ конца, все и всѣхъ...

-- Какая прелесть! восторженно произнесла Ольга, выходя изъ оцѣпенѣнія, поразившаго ее: -- чувствуете, какъ хорошо пахнетъ?

Они медленно спустились въ садъ.

-- Вы, я вижу, не любите цвѣтовъ, сказала она съ грустью, замѣтивъ, что Тавровъ не далъ никакого отвѣта на ея замѣчаніе.-- Какой вы! Какъ можно не любить природы, цвѣтовъ, жизни!

Она рѣзво присѣла по дѣтски на землю около клумбы и стала внюхиваться въ резеду, росшую съ краю:-- вы, кажется, никакой прелести, никакой поэзіи не находите во всемъ этомъ?-- прозаикъ, упрекнула она: -- смотрите, поссоримся.... Пойдемте. Дайте мнѣ руку.

Она не вставала. Таврову пришлось тянуть обѣими руками...

Наконецъ, она встала и они пошли подъ руку. Ольга и тутъ шалила. Тавровъ чувствовалъ, какъ она то наляжетъ нарочно на его руку, то, подъ предлогомъ что ей холодно, возьметъ да и прижмется -- такъ близко, что его морозъ начинаетъ бить по кожѣ.

"Кокетничаетъ", думаетъ Тавровъ, и тѣмъ болѣе рѣшается по-прежнему оставаться равнодушнымъ. Дѣвушка какъ будто угадала, что онъ про нее подумалъ и горько расхохоталась.

-- Я знаю, что вы подумали, сказала она съ упрекомъ: -- Это вамъ грѣхъ! Она выпрямилась, перестала шалить, стала серьёзною, но руки его все-таки не выпустила. Но Тавровъ тихо шелъ и только тормозилъ ходьбу.-- Вы сегодня совсѣмъ не тотъ, какъ всегда, съ досадой замѣчаетъ Ольга: -- что съ вами?

Онъ вообще былъ въ этотъ день не то нездоровъ, не то не въ духѣ. Онъ и заѣхалъ-то сегодня чтобы разсѣяться отъ хандры.

Дѣвушка кинула въ сердцахъ его руку и, не дождавшись отвѣта, убѣжала впередъ.

-- Посмотрите, посмотрите, какая опять прелесть, черезъ минуту уже опять восторгалась она, стоя на берегу широкой рѣки, протекавшей подъ садомъ. И подняла вверхъ руки отъ восторга:-- Какой видъ!

Такая ужь была живая, скоро восторгавшаяся натура.

И Ольга въ самомъ дѣлѣ была счастлива въ эту минуту отъ восторга, волновавшаго ее. Прелесть, красота могутъ такъ же воспламенительно и сильно дѣйствовать на пылкій, развитой умъ, какъ и хашишь на грубый мозгъ дикаря.

Ольга надѣялась, что ея спутникъ хоть теперь будетъ любезнѣе и пойметъ, чего она теперь ожидаетъ съ его стороны.

Увы, и теперь напрасно!-- Она вспыхнула.

-- Я вамъ должна казаться сегодня очень странною? ѣдко освѣдомилась она:-- я это и сама вижу. Извините. Она повернулась, какъ-бы собираясь уйдти.-- Я иногда, дѣйствительно, очень глупо держу себя, какъ-бы раскаяваясь, сказала она:-- это все моя проклятая., поэтичность, послѣ нѣкотораго колебанія объяснила она:-- вѣдь это только глупые люди на каждомъ шагу восторгаются, не правда ли?-- И пошла.

Тавровъ, кажется, рѣшился наконецъ выйдти изъ своего, болѣе чѣмъ страннаго, молчанія.

-- Напротивъ, Ольга Юрьевна, это иногда моліетъ очень идти дѣвушкѣ. Это прекрасно.

Ольга остановилась. Она посмотрѣла ему въ глаза: въ нихъ свѣтились любовь и расположеніе къ ней. "Что-жъ это онъ сегодня такъ странно себя держитъ?" подумалось ей. И опять надежда и надежда!

-- Ну, такъ говорите же что нибудь, говорите, уже задобривающимъ, ласкающимъ голосомъ просила она, трогая его рукой:-- мнѣ хочется теперь болтать, смѣяться, слушать, вы видите... Развѣ вы, напримѣръ, ничего не чувствуете въ такую минуту?... Ну, хоть смотря на такую картину, чуть не плача, прибавила она, видя что Тавровъ все-таки не хочетъ понять, что ей нужно. И она показала рукой на рѣку.

Въ самомъ дѣлѣ, можно было увлечься. Солнце сейчасъ готовилось скрыться за горизонтъ и отблескъ его послѣднихъ лучей стоялъ лучезарнымъ ореоломъ на томъ берегу рѣки. Цѣлая полоса воды, гладкой и спокойной, какъ большое опрокинутое зеркало, лежала теперь въ рѣкѣ позлащеннымъ снопомъ.

Тавровъ однакожь обвелъ все это глазами съ прежнимъ упрямымъ равнодушіемъ.

-- Pardon, Ольга Юрьевна, ничего. Отъ досады на собственное безсиліе, его ужь начинала злить такая настойчивость собесѣдницы.-- Я профанъ въ этомъ отношеніи, зло произнесъ онъ.

Ольга поняла, что ничего не выйдетъ.

-- Вы несносны сегодня, разсердясь сказала она и пошла прочь.

Они молча перешли къ зеленой скамейкѣ, стоявшей на дорожкѣ у берега, сѣли и долго сердито молчали...

-- Это дорогая для меня скамейка, задумчиво разсказывала немного погодя Ольга: -- здѣсь я люблю мечтать. Вотъ Натали такъ сейчасъ поняла бы меня. Мы такъ и прозвали съ сестрой эту скамейку: rêverie. Кто не любитъ мечтать, тотъ не пойметъ, какое это блаженство... Вы незнакомы съ Натали? еще немного погодя, спросила она:-- она очень замѣчательная женщина, и это я говорю не оттого, что она моя сестра, нѣтъ... Здѣсь же я пишу свои дневникъ. Я пишу туда всякій вздоръ: о чемъ думаю, кого вижу, кого люблю, грустно улыбаясь, сболтнула она:-- все, что придетъ въ голову. Про всѣхъ знакомыхъ тамъ есть. Вы и не подозрѣваете: я большая насмѣшница...

Тавровъ улыбнулся и хотѣлъ что-то спросить, или сказать, но ему помѣшали.

-- За нами идутъ, произнесла Ольга, вставая:-- пойдемте.

Гуляющіе медленно направились на встрѣчу шедшему за ними лакею. Это оказался посланный за ними Григорій. Онъ шелъ по серединѣ дорожки, по мѣрѣ приближенія къ господамъ, постепенно забирая въ сторону и, не дохода шаговъ десяти, остановился съ краю въ почтительный полуоборотъ. Онъ попросилъ къ чаю, и, пропустивъ господъ, отправился поспѣшно боковою дорожкой въ комнаты.

Молодые люди молча подошли къ балкону и Тавровъ уже занесъ ногу на ступеньку.

-- У меня сейчасъ будетъ къ вамъ просьба, Ольга, сказалъ онъ.

-- Напримѣръ? пріостанавливаясь, спросила она изъ-подъ шали. Она кутала ротъ отъ подымавшейся сырости.

-- Вы давича упомянули о своемъ дневникѣ...

-- Прочесть мой дневникъ -- это узнать меня самою, предупредила она послѣ нѣкотораго колебанія:-- а я этого не хотѣла бы. Тавровъ посмотрѣлъ на нее удивленно.

-- Почему же?

-- Вы сегодня не стоите, Тавровъ, засмѣялась она шутливо.

-- Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, Ольга.

-- Тамъ многое можетъ показаться другому слишкомъ глупымъ... Наконецъ, пріятно быть для всѣхъ сфинксомъ, какъ-то нехотя объясняла она:-- всѣ теперь считаютъ мегія взбалмошной, пустой, и я рада. Причуда такая! А можетъ быть, я не такъ пуста, какъ представляюсь. Настоящая Ольга не такова, какою всѣ ее видятъ въ гостиной. Настоящую Ольгу могутъ знать только друзья.

-- Да, ну, я вѣроятно не имѣю права претендовать на это названіе.

Ольга смѣло подняла на него глаза.

-- Напротивъ, я, съ своей стороны, всегда хотѣла бы считать васъ своимъ другомъ. Она произнесла это твердо, продолжая упорно смотрѣть ему въ глаза.

Онъ манерно поклонился, какъ-бы желая сказать не то: "благодарю за честь", не то: "слышалъ-съ".

-- Зачѣмъ же остановка? спросилъ онъ:-- отчего не дать прочесть?

Ольга отчего-то колебалась съ минуту.

-- Несносный! Вы холодны не по лѣтамъ, сказала она:-- вамъ будутъ смѣшны эти бредни... Вамъ не слѣдуетъ показывать, нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ!

Тавровъ постоялъ въ нерѣшительности.

-- Но я прошу, уже нѣжно сказалъ онъ.

-- Лучше.

-- Что "лучше"?

-- Лучше просите.

-- Вы меня какъ собачку третируете, Ольга, засмѣялся обиженно Тавровъ:-- еще, пожалуй прикажете стать на колѣни?

Что-то въ родѣ своенравной усмѣшки скользнуло по губамъ у дѣвушки въ предчувствіи близости побѣды.

-- Именно, станьте.

-- Вы знаете, что я ни въ чемъ не могъ бы отказать вамъ теперь, упрекнулъ онъ:-- и пользуетесь.

Ольгѣ было пока и довольно этого. Она слышала послѣднее замѣчаніе и локоть ея -- она стояла подъ руку съ нимъ въ эту минуту -- почти безсознательно прижалъ руку Таврова къ ея груди, какъ-бы желая показать, что она это глубоко цѣнитъ.

-- Но я васъ предупреждаю, оговорилась она: -- въ моемъ дневникѣ именно вамъ сильно достается.

-- Вотъ какъ, принужденно сказалъ Тавровъ:-- что же, тѣмъ интереснѣе: это дастъ мнѣ возможность исправиться, нашелся онъ -- и снисходительно улыбнулся, какъ улыбаются старшіе, когда соглашаются принять совѣты отъ дѣтей. Онъ вообще способенъ былъ считать себя непогрѣшимымъ.-- Теперь я не отстану, пока не прочту. И я разсчитываю, что это именно сегодня случится, сжимая ея руку, говоритъ Тавровъ, когда уже они были на порогѣ гостиной.

-- Хорошо, хорошо, лукаво усмѣхаясь, соглашалась дѣвушка:-- вы получите. Но чуръ, потомъ не сердиться.

Они вошли.

Варвара Михайловна встрѣтила ихъ въ залѣ Дочь очень привѣтливо, а офицеръ холодно и принужденно раскланялись съ управляющимъ.

-- Я получила отъ Natalie письмо, обратилась Варвара Михайловна къ дочери: -- она теперь здорова и черезъ мѣсяцъ будетъ здѣсь.

-- Да? радостно воскликнула дѣвушка.

-- Вотъ и сынъ Алексѣя Осиповича пріѣдетъ, продолжала мать:-- у насъ превеселое сосьете составится.

-- Это Васинька, тотъ кадетикъ, что у васъ на портретѣ? весело спрашиваетъ дѣвушка Алексѣя Оспповича.

-- Тотъ-съ, тотъ-съ. Только-съ онъ теперь не Васинька, а цѣлый Василій Алексѣичъ... Вы и не узнаете, какой молодецъ. Онъ уже шестой годъ офицеромъ, говорилъ не безъ гордости счастливый теперь старикъ.

-- Прекрасно, прекрасно! радуется искренно дѣвушка: -- это превесело будетъ.

Офицеръ обратился къ управляющему, играя на рукѣ серебрянымъ аксельбантомъ: -- А вашъ сынъ гдѣ изволитъ служить?

При взглядѣ на блестящій мундиръ офицера, на его замѣтное щеголяніе гвардейскимъ мундиромъ, Теленьевъ, самъ бывшій армеецъ, но все-таки не пѣхотинецъ-армеецъ, а кавалеристъ -- а это, по его мнѣнію, все-таки было выше -- принадлежавшій къ тому старому закалу армейцевъ, которые еще такъ недавно смотрѣли на гвардейскій мундиръ, какъ на высочайшую степень человѣческаго благополучія, сконфузился при мысли, что не можетъ назвать какого нибудь громкаго имени полка.

-- Въ --скомъ полку съ, тихо выговорилъ Теленьевъ. И покосился, слышали ли дамы его отвѣтъ. Онъ видимо совѣстился громко назвать полкъ. Офицеръ нахмурилъ брови и зачесалъ переносицу, какъ-бы стараясь припомнить: гдѣ это?-- Какое странное названіе! замѣтилъ онъ.

Казалось, онъ и ничего обиднаго для сына не сказалъ, а у бѣднаго старика вся кровь прихлынула къ лицу, когда онъ замѣтилъ, какъ обидно улыбнулся офицеръ, произнося послѣднее замѣчаніе.

Но офицеру хотѣлось еще потиранить конфузившагося старика.

-- Это, кажется, въ арміи? спросилъ онъ, упорно глядя на Теленьева.

-- Въ арміи-съ, уже чуть слышно процѣдилъ сквозь зубы старикъ, стараясь смотрѣть въ сторону.

Офицеръ слегка скорчилъ мину губами, которую можно было перевести такъ: "плохо", и, торжественно оглядѣвъ дамъ, замолчалъ. Теленьевъ уже совсѣмъ растерялся.

Варварѣ Михайловнѣ стало жаль старика.

-- Впрочемъ, теперь, говорятъ, въ арміи много появилось очень-очень порядочныхъ молодыхъ людей, заступилась она, желая поддержать управляющаго.

-- Можетъ быть... неохотно уступилъ офицеръ.

-- Нѣтъ, это вѣрно, это вѣрно, горячо отстаивала Варвара Михайловна.

-- Мнѣ кажется, что это только "говорятъ", произнесъ, слегка гнуся въ носъ, вѣроятно для важности, гвардеецъ.-- Конечно, счастливыя исключенія я допускаю, прибавилъ онъ въ видѣ уступки Теленьеву. Онъ даже при этомъ слегка поклонился въ сторону Теленьева.

Теленьевъ откланялся однакожь, отказался отъ чаю наотрѣзъ и разобиженнымъ отправился домой, отговариваясь вдругъ головною болью.

-- Викторъ Сергѣичъ, съ легкимъ укоромъ произнесла Варвара Михайловна, когда вышелъ Теленьевъ: -- вы разобидѣли моего старика.

-- По обыкновенію моему, я только хотѣлъ быть справедливымъ, Варвара Михайловна.

-- Нѣтъ, я сама слышала, что теперь въ арміи уже очень много хорошихъ людей.

Офицеръ опять скептически улыбнулся и съ минуту выждалъ.

-- Сомнительно, произнесъ онъ, продолжая недовѣрчиво улыбаться:-- прежнія же попойки и дебоши, гитара,-- офицеръ видимо хотѣлъ быть остроумнымъ: -- вотъ и все. Откуда, при такихъ илачевныхъ обстоятельствахъ, могутъ появиться эти "хорошіе молодые люди"?... Условія армейскаго быта почти тѣ же, что и прежде. А одни условія -- рождаютъ и одни послѣдствія. Признать это прискорбно, но это такъ. Нѣтъ, тысячу разъ нѣтъ! Прогрессъ не могъ такъ глубоко коснуться! уже торжественно заключилъ онъ, увлекаясь.

Офицеръ начиналъ впадать въ пафосъ и потому намъ время его оставить, а то онъ Богъ-знаетъ до чего, пожалуй, договорится на счетъ бѣдныхъ армейцевъ.

III.

Варвара Михайловна Плещеева, до замужества княжна Оврусова, считала себя москвичкою, даже природною, доказывая это своимъ московскимъ жаргонтомъ, котораго, она будто-бы никакъ не могла въ себѣ передѣлать, въ родѣ: маво, тваво, ейнова и т. п., а слѣдовательно, начиная знакомить съ нею читателя, необходимо начать съ генеалогіи ея славнаго рода, такъ-какъ эта наука особенно чтима подобными госпожами. Читателю, безъ сомнѣнія, извѣстно, что многія хорошія московсеія фамиліи ведутъ свое "фамильное древо" отъ самой глубокой древности, чуть не отъ Адама и Еввы, или ужь по крайней мѣрѣ отъ нашего старика Рюрика.

И такъ родъ Оврусовыхъ -- по моему тутъ что-то татарщиной пахнетъ -- какъ сообщала Варвара Михайловна, шелъ отъ Рюрика. Сама Варвара Михайловна, не будучи слишкомъ сильна въ генеалогіи своего славнаго рода, не могла перечислить всей ея длинной вереницы въ хронологическомъ порядкѣ, а знала только, что послѣ Рюрика, какой-то Глинскій, чѣмъ-то когда-то замѣчательный, тоже приходится въ ихъ родѣ. Сюда-же, изъ позднѣйшихъ знаменитостей, приплетался неизвѣстно какъ и Минихъ. Въ доказательство же несомнѣнности всего этого, Варвара Михайловна, по секрету обыкновенно, сообщала собесѣднику, что ихъ фамилія и еще три, четыре, другія -- и теперь наслѣдники состоянія въ нѣсколько десятковъ мильйоновъ, хранящагося гдѣ-то заграницею. Получить же его, по ея словамъ, они никакъ до сихъ поръ не могутъ -- ту гъ она вздыхала тяжело -- такъ-какъ по несчастью, всѣ адвокаты, начинающіе хлопотать объ этомъ за границей, скоро умираютъ отъ какихъ-то "таинственныхъ пилюль". При этомъ Варвара Михайловна добродушно предлагала собесѣднику: "Вотъ возьмитесь за это дѣло. Успѣете -- мы вамъ всѣ по мильнону и уступимъ изъ нашихъ долей. Вотъ у васъ и будутъ три-четыре мильйона. Вѣдь это очень недурно".

Изъ позднѣйшихъ же представителей своего рода, она положительно знала о своемъ дѣдушкѣ, господинѣ въ пудреномъ парикѣ, портретъ котораго и теперь висѣлъ у ней въ диванной: "Современникъ императора Павла, одинъ изъ его царедворцевъ, рекомендовала обыкновенно Варвара Михайловна этотъ портретъ гостю, который впервые посѣщалъ ея домъ въ Оврусовкѣ: -- онъ былъ почти другъ императора. Павелъ безъ него почти никогда не садился обѣдать; до какой степени онъ любилъ его, вы можете себѣ представить уже по тому, что онъ рѣшился разъ...". И она передавала самый невѣроятный анекдотъ... "Je vous assure, je vous assure! добавляла oua скороговоркой, если гость скептически улыбался на это.-- Я знаю, выдумаете: да его бы праха тогда не осталась. То-то и есть, что нѣтъ. Другому каторга, а князю Оврусову -- ничего. Павелъ, вы знаете, былъ вспыльчивъ, по ангельски добръ. Улыбнулся, и князю Оврусову -- ничего". Плещеева всегда передавала этотъ анекдотъ съ такою увѣренностію, какъ будто сама была свидѣтельницею. Гость обыкновенно промалчивалъ, продолжая скептически улыбаться. "Вотъ собственныя вещи императора", продолжала Плещеева, показывая гостю, тутъ же, въ диванной, стоявшее бюро краснаго дерева, все обложенное по кантамъ бронзовыми скобками. "Это императоръ подарилъ князю Оврусову (передъ чужими она иначе не называла дѣда). Здѣсь есть потайной ящикъ, о которомъ никто не зналъ. Когда нѣсколько лѣтъ послѣ смерти своего благодѣтеля, князь Оврусовъ узналъ о существованіи этого потайного ящика -- онъ нашелъ тамъ мильйонъ ассигнаціями. Разумѣется, онъ представилъ; но ему отвѣтили, что это ему принадлежитъ, что вѣрно императоръ хотѣлъ князю Оврусову сдѣлать сюрпризъ. "А вотъ шахматница, тоже подаренная князю -- продолжала обыкновенно Плещеева -- показывая на треногій столъ, раскрашенный шахматными квадратиками, съ рѣзными, бронзовыми бортами. И глаза ея умиленно закатывались при этомъ съ такимъ благоговѣніемъ, съ какимъ только татаринъ смотритъ на мединскую гробницу Магомета.-- Не хотите ли сыграть на ней?" продолжала въ заключеніе Варвара Михайловна, вѣроятно полагая, что и гостю, такъ же какъ и ей, будетъ сладостно потѣшиться, помышляя, что онъ, простой смертный, забавляется на той самой шахматницѣ, на которой развлекались нѣкогда, на досугѣ, и сильные міра сего.

Но если гость былъ терпѣливъ и выслушивалъ хозяйку безъ явныхъ признаковъ поскорѣе отдѣлаться отъ ея розсказней, то Варвара Михайловна сообщала ему и о послѣдней ступени генеалогической лѣстницы, начинавшейся, какъ мы видѣли, на Рюрикѣ, и кончавшейся -- въ боковыхъ степеняхъ на графѣ Забуцкомъ, а въ прямой -- отцомъ ея, княземъ Михаиломъ Павловичемъ Оврусовымъ. Мы однакожъ о нихъ не будемъ здѣсь говорить, ни о первомъ, потому что о немъ будетъ сказано въ своемъ мѣстѣ, на о второмъ, потому что считаемъ возможнымъ наблюдать человѣка и въ зеркалѣ. Все, что мы увидѣли бы въ отцѣ Варвары Михайловны, его привычки, наклонности и недостатки, хорошее и дурное,-- все болѣе или менѣе отразилось и на самой Варварѣ Михайловнѣ, нѣсколько только сгладившись о женскую натуру. Она была, какъ и князь, очень добра по натурѣ, но эта доброта проявлялась въ ней какъ-то болѣе инстинктивно, безсознательно, а потому и не имѣла той ровности во всѣхъ случахъ, какая замѣчается въ людяхъ, у которыхъ это чувство руководится болѣе разсудкомъ. Иной разъ она своей добротой больше навредитъ, чѣмъ поможетъ. Какъ и отецъ, нѣсколько вспыльчивая, она не лишена была природнаго ума, но вѣчная узда, сначала дресировки, называемой воспитаніемъ, потомъ узда различныхъ общественныхъ приличій и умѣнья себя держать, какъ дочь, какъ образованная дѣвица, какъ мать, сдѣлало умъ ея робкомъ на всякій шагъ, сколько-нибудь отступавшій отъ принятыхъ, рутинныхъ понятій среды, въ которой проходилось ей жить. Читала она, правда уже поздно, Жоржъ-Зандъ -- тогда Жоржъ-Зандъ только-что входила у насъ въ моду -- и ей казалось, что о въ самомъ дѣлѣ женщины имѣютъ на свободу чувствъ и жизни такое же право, какъ и мужчины. Она соглашалась, что, можетъ быть, все это о справедливо, что, можетъ быть, и лучше было бы тогда для женщинъ; но тутъ же ей припоминалось, что еслибы какая нибудь женщина рѣшилась такъ жить, объ ней всѣ заговорили бы, ее, пожалуй, не стали бы пронимать въ порядочныхъ домахъ, родные стали бы отрекаться; и становилось ей страшно и начинало думаться: "а если все это, что говоритъ эта Зандъ, неправда? Да и вѣрно неправда, потому что не даромъ же всѣ, и papa и всѣ родные, люди умные, и все общество думаютъ иначе. Не можетъ же цѣлое общество ошибаться, а одна Жоржъ-Зандъ думать правильно!"

Но чувствуя въ себѣ это колебаніе понятій и взглядовъ, чувствуя, что при такой шаткости нельзя поручиться передъ своего совѣстью въ томъ, что приведешь своими совѣтами хоть дѣтей-то къ истинному счастію, Варвара Михайловна -- и это ея огромное достоинство -- при воспитаніи дѣтей, не старалась, какъ другіе родители, навязывать имъ именно свои понятія, выдавая ихъ за вѣрнѣйшія и справедливѣйшія. Доставляя дѣтямъ всѣ средства для воспитанія, какія требуются условіями общества и обязанностями матери, она предоставляла однакожь имъ полную свободу выработывать главное самимъ. Нечуждая тщеславныхъ понятій среды, въ которой сама росла и жила, она только требовала отъ дѣтей, чтобы они ужь не черезчуръ переходили за черту принятыхъ понятій великосвѣтской среды, да и то, по сильной любви къ дѣтямъ и отчасти врожденной добротѣ, когда и напоминала имъ что-нибудь, въ чемъ они промахивались по части конвенабельности, сейчасъ же сама какъ-бы стыдилась, и торопливо смягчала свои замѣчанія до степени дружескаго совѣта. Дѣти были добры, и потому отношенія ея къ нимъ, особенно къ старшей дочери, были скорѣе отношенія къ младшимъ подругамъ, чѣмъ къ дѣтямъ.

Выйдя еще въ молодости замужъ, по любви, за Юрія Сергѣича Плещеева, тогда еще молодого, очень красиваго вице-губернатора ихъ губерніи и камергера, изъ лицеистовъ или правовѣдовъ, она всегда того же желала и для дѣтей; но когда ея желанія не сбылись при свадьбѣ старшей дочери, вышедшей за господина почти съ плебейскою фамиліею, она, къ чести ея будь сказано, скорѣе всѣхъ родныхъ, пришедшихъ въ ужасъ отъ такого mesalliance m-lle Плещеевой, опомнилась и помирилась съ дочерью, видя ея любовь къ мужу.

Сама Варвара Михайловна была очень счастлива въ замужествѣ. Плещеевъ хотя и не былъ изъ породы князей и графовъ, тѣмъ не менѣе, фамилія его была старинная, хорошая. Онъ былъ очень видный, молодой мужчина, очень умный, изъ тогдашнихъ прогресистовъ. Онъ не былъ богатъ, но и не былъ бѣденъ. Чего же еще? Выйдя за него, она никогда не раскаивалась потомъ. Еслибы онъ дожилъ до настоящаго времени, я не сомнѣваюсь, онъ высоко бы теперь стоялъ, но лѣтъ за десять до того времени, когда мы заглянули въ нашемъ разсказѣ въ Оврусовку онъ неожиданно умеръ отъ карбункула, гдѣ-то на югѣ, во время служебной командировки.

Оставшись лѣтъ тридцати-пяти красивою вдовою, имѣя душъ шестьсотъ состоянія, Варвара Михайловна погрустила сначала по мужѣ, поносила съ годъ трауръ, дѣтски утѣшаясь тѣмъ, что всѣ находили ее очень интересною въ черномъ, и поселилась на всегда въ родной Москвѣ, пріѣзжая ежегодно на лѣто въ деревню, будто бы для хозяйничанья, для присмотра за управляющими, которые все-таки подъ носомъ продолжали ее обворовывать, въ самомъ же дѣлѣ такъ, для развлеченія, потому что лѣтомъ и въ самомъ дѣлѣ пріятно жить въ деревнѣ, и потому, что въ извѣстномъ кругу принято переѣзжать на лѣто въ деревню (Нельзя же принадлежать къ этому кругу и не имѣть своей деревни!) принято такъ же, какъ принято въ среднемъ кругу въ столицахъ переѣзжать лѣтомъ на дачи всѣмъ, кого нужда не слишкомъ ужь заѣдаетъ.

Понемногу славянофильствуя (безъ этого не могутъ московскія барыни), понемногу вольнодумствуя на счетъ неестественности у насъ многихъ общественныхъ отношеній, якшаясь съ графинею Н. и подобными, сходя съ ума вмѣстѣ со всѣми по бывшемъ тогда въ модѣ Грановскомъ, играя въ благородныхъ московскихъ спектакляхъ съ сердобольными графами и княжнами, слѣдя даже за литературой, то-есть читая не одни французскіе романы, но и русскіе, меценатствуя со студентами, которыхъ иногда къ ней въ домъ важивали учителя, дававшіе уроки дочерямъ, причемъ часто Варвара Михайловна терпѣливо, по нѣсколько часовъ, выслушивала различныя, такъ и бухнувшія въ Лету, бредни этихъ господъ, въ каждомъ изъ которыхъ она всегда угадывала будущихъ геніевъ, и вѣчно жестоко ошибалась -- проводя такимъ образомъ жизнь, Варвара Михайловна наконецъ дожила до сорока-пяти лѣтъ, то-есть до той поры, когда мы съ ней встрѣчаемся въ нашемъ разсказѣ въ ея деревнѣ Оврусовкѣ.

А между тѣмъ, старшая дочь уже совсѣмъ подросла и успѣла, лѣтъ за пять до времени нашего разсказа, выйдти замужъ. Даже успѣла нѣсколько разладиться съ мужемъ.

Ольгѣ, второй дочери, тоже уже шелъ 18-й годъ. Одинъ только меньшой сынъ Серёжа еще учился дома, готовясь года черезъ четыре поступить въ университетъ, какъ хотѣлось матери и какъ ему лично вовсе не хотѣлось. Впрочемъ, онъ былъ еще въ томъ возрастѣ, когда мальчиковъ сильно соблазняютъ атрибуты военнаго костюма... А онъ еще вдобавокъ могъ быть и пажомъ... Но онъ былъ неглупый мальчикъ и эти колебанія въ немъ приходили теперь къ концу, разрѣшаясь болѣе въ пользу простенькаго, тогда еще голубого околышка, чѣмъ пажескихъ, шитыхъ золотомъ, фалдъ.

IV.

Между тѣмъ, Алексѣй Осиповичъ давно уже вышелъ въ переднюю, поспѣшно накинулъ на плечи свое гороховое пальто и уже подошелъ къ двери, когда ему что-то вспомнилось и онъ остановился.

-- Послать сейчасъ ко мнѣ Семена Трофимова, сухо сказалъ Теленьевъ дворецкому: -- я буду у себя во флигелѣ.

Теленьевъ вышелъ и медленными шагами, понуривъ голову отъ непріятной мысли, тяготившей его, направился по доскамъ ко флигелю.

Сильная досада кипѣла въ его груди. Онъ никакъ не могъ забыть того тона, какимъ дѣлалъ разспросы Тавровъ насчетъ сына, и мину, какую тотъ скорчилъ, услыхавъ, гдѣ служитъ его Васинька. Самолюбіе его было сильно уколото. Ничего у него не находилось для оправданія сына. Онъ даже забылъ тѣ несомнѣнныя достоинства сына, которыми, при другихъ обстоятельствахъ, онъ не преминулъ бы утѣшить себя. Теперь онъ во всемъ обвинялъ его. "Вотъ, думалъ онъ, еслибы онъ слушался меня больше, еслибы учился, какъ я требовалъ, мнѣ не пришлось бы на старости краснѣть предъ этимъ господиномъ. Положимъ, что Тавровъ въ этомъ случаѣ велъ себя какъ пустой фатъ, положимъ, что болѣе порядочный человѣкъ не поступилъ бы такъ неделикатно, въ такомъ щекотливомъ для другого вопросѣ. Но несомнѣнно, что онъ имѣетъ нѣкоторое право такъ свысока относиться къ Васинькѣ. Вотъ они почти однихъ лѣтъ, а онъ уже штабс-капитаномъ, да того и смотри, что будетъ скоро капитаномъ. Вѣдь это арміи подполковникъ, въ какія-нибудь 25 лѣтъ. Чего же лучше? А будущее его, а будущее! восклицалъ старикъ:-- флигель-адъютантомъ, навѣрно флигель-адъютантомъ, и Варвара Михайловна говоритъ. И еще всегда служить въ Петербургѣ! Карьера его, по всей вѣроятности, самая блестящая. Вѣдь это, шутка сказать, можно при счастіи въ 40 лѣтъ быть генераломъ!... Вотъ генеральша какъ ухаживаетъ за нимъ. Это не то, что Васинька. Небось, еслибы онъ сдѣлалъ Ольгѣ Юрьевнѣ предложеніе, я думаю, генеральша радехонька была бы. А что же? Ольга Юрьевна хорошая дѣвушка, воспитанная, добрая и изъ хорошей фамиліи. Хоть кому хорошая партія: да и почти вся Оврусовка за нею... Заживутъ-себѣ въ Петербургѣ отлично!..."

Онъ вздохнулъ съ сожалѣніемъ, что не можетъ тѣмъ же утѣшиться, смотря на будущность Васиньки. Безъ этихъ внѣшнихъ аттрибутовъ, онъ не признавалъ счастья на землѣ. "А что Васинька? продолжалъ онъ думать: хотя по письмамъ и видно, что онъ добрый и умный человѣкъ, хотя всѣ видѣвшіе его не нахвалятся, говоря о его характерѣ, но все-таки, что у него впереди? Я самъ былъ армейцемъ -- знаю: вѣчное тасканье съ одного мѣста на другое, вѣчная жизнь на походѣ, неимѣнье никогда собственнаго уголка. Да и перспектива печальная: дослужиться при сѣдыхъ волосахъ до полковничьяго чина. Хорошо если еще часть дадутъ, а то, можетъ, и такъ придется служить, никогда, даже впереди, не имѣя надежды обезпечить себя на старости запасною копейкой". Онъ вздохнулъ еще тяжелѣе. "Остаться вѣкъ холостякомъ, бобылемъ. Нѣтъ, это не жизнь!"

"А что, еслибы удалось перетянуть его въ гвардію? еще немного погодя размышлялъ старикъ, осѣнясь новою мыслію: не попросить ли Варвару Михайловну? у ней тамъ въ Москвѣ есть протекція, или, можетъ, она могла бы подѣйствовать на этого Таврова. Пусть бы сказалъ, что Васинька его сродственникъ. Можетъ, и перевели бы куда-нибудь. Нужно будетъ не плевать въ этотъ колодезь -- заискивать. Пустяки, что онъ меня обидѣлъ сейчасъ. Самолюбіе отца должно смолкнуть, когда идетъ дѣло о счастьи родного сына!"

Алексѣй Оспповичъ и не замѣтилъ, какъ съ этими мыслями подошелъ къ флигелю, прошелъ сѣни, и очутился въ своей комнатѣ.

Старикъ, войдя, разсѣянно кинулъ свою фуражку на груду различныхъ счетовъ и разграфленныхъ вѣдомостей по экономіи, которыми былъ заваленъ весь письменный столъ, и выпилъ стаканъ холодной воды, чтобы окончательно утушить душевное волненіе, поднятое въ груди сценою съ Тавровымъ. Онъ закурилъ сигару, растворилъ окно, выходившее въ садъ, подсѣвъ къ нему и принялся поджидать Семена Трофимовича.

Немного погодя, въ сѣняхъ кто-то робко стукнулъ щеколдою. Теленьевъ опустилъ сигару.

-- Кто это?

-- Семенъ Трофимовъ... Изволили требовать.

На порогѣ тихо появился быстроглазый лакей въ сѣромъ рейтфракѣ съ гербовыми пуговицами.

-- А Ѳенька? спросилъ Теленьевъ.

Лакея передернуло при этомъ вопросѣ и онъ подозрительно посмотрѣлъ на управляющаго, ничего не отвѣтивъ. Онъ лакейски заложилъ руки назадъ и выставилъ ногу впередъ.

-- Я приказалъ и ее послать.

-- Не могу знать, Алексѣй Осипычъ. Дворецкій сказывалъ, что только меня приказали послать.

Теленьевъ съ минуту мѣрилъ его строгими глазами.

-- Генеральша всѣми вами очень недовольна, строго началъ онъ: -- вы тамъ изъ дѣвичей чортъ-знаетъ что сдѣлали! это ты, кажется, обожатель Ѳеньки? Ты видѣлъ, въ какомъ она положеніи?

Семенъ дернулъ плечомъ, будто ничего не понимаетъ во всемъ этомъ.

-- Я тутъ, Алексѣй Осипычъ, ничего не знаю-съ.

-- И генеральша и я убѣждены, что это ты тутъ намастерилъ. Нечего объ этомъ, значитъ, и говорить!... Мнѣ не до того!... Завтра... Теленьевъ остановился и задумался.-- Нѣтъ, въ пятницу вы оба, и ты и Ѳенька, явитесь ко мнѣ утромъ, я обстоятельно разберу это дѣло. А теперь, продолжалъ онъ:-- я за дняхъ ожидаю сюда Василья Алексѣича... Генеральша, послѣ надѣланныхъ тобою гадостей, не хочетъ тебя и видѣть въ комнатахъ, и потому приказала, чтобы ты здѣсь находился. Если пріѣдетъ Василій Алексѣичъ, ты будешь за нимъ ходить. Слышишь?

Лакей нехотя процѣдилъ сквозь зубы: "слышу-съ..."

Теленьевъ всталъ, подошелъ къ двери, ведущей въ другую комнату и, указывая, добавилъ:

-- Эту комнату приготовить. Скажи, чтобы перенесли желѣзную кровать и письменный столикъ изъ комнаты Владислава Казиміровича. Завтра, съ утра за это возьмись. Теперь ступай. Въ пятницу же утромъ изволь явиться съ Ѳенькой.

Лакей медленно повернулся и вышелъ.

Какъ только, выйдя отъ управляющаго, Семенъ сталъ приближаться къ черному крыльцу, онъ услышалъ, что знакомый голосъ тихо назвалъ его: "Сеня!"

Онъ обернулся, и увидѣлъ догонявшую его приземистую, какъ-то черезчуръ ужь припухлую съ лица горничную. Дѣвушка бѣжала какъ-то поутиному, переваливаясь.

-- Сеня, зачѣмъ онъ тебя звалъ? съ безпокойствомъ спрашивала дѣвушка.

-- Да все, Ѳедосья Анисимовна, на счетъ того-съ... Сказывалъ, что генеральша приказала ему разузнать.

-- О, Господи! Что жь это будетъ?-- И дѣвушка испуганно прильнула головой на плечо лакея:-- Пашка сказывала, Сеня, что барыня очень сердилась въ гостиной. Ужь я лучше пойду, упаду генеральшѣ въ ноги, и повинюсь.

-- Это вы все глупости задумываете, Ѳедосья Анисимовна, недовольно произнесъ Семенъ: -- потому что теперича какіе они намъ господа?-- Теперь воля.

-- Да, воля, сквозь слезы съ сарказмомъ проговорила дѣвушка:-- пока отойдемъ, они еще успѣютъ сто разъ... Она недоговорила, но Семенъ могъ догадаться:-- ужь лучше повиниться.

-- Не нужно-съ. Если вы безпремѣнно хотите, такъ управляющій намъ съ вами приказалъ обоимъ въ пятницу, утричкомъ, придти, вотъ тогда и скажемъ ему, что такъ и такъ, молъ, Алексѣй Осиповичъ, любимъ другъ друга, и въ законный бракъ имѣемъ намѣреніе вступить, какъ только отойдемъ отъ генеральши. Ужь я васъ научу, какъ нужно отвѣчать... А теперь, прибавилъ Семенъ, я собственно очень понимаю ваше положеніе, и можно сказать, чувствительно благодаренъ за ваши страданія.

-- Не обмани, Сеня, голубчикъ; ты знаешь, я работящая, швея -- могу мѣсто получить. Тебѣ ничего не нужно будетъ дѣлать. Бѣлье буду стирать. Всѣ деньги, какія оставаться будутъ, тебѣ буду отдавать. Ты ужь положись на меня, на другихъ и смотрѣть не стану. Разрази меня Богъ, если неправду сказываю... Не разлюби только, голубчикъ: я для тебя грѣхъ приняла...

И дѣвушка жарко поцаловала цивилизованнаго лакея, смотрѣвшаго нѣсколько холодно, и даже свысока, на ласки возлюбленной...

-- Сказывалъ, еще немного погодя прибавилъ Семенъ:-- что я уже въ горницахъ не буду. Чтобы во флигелѣ находился. Сына, что ли, ждетъ. За нимъ буду ходить. Вотъ еще принесла нелегкая!

V.

Послѣ чаю пріѣхалъ къ Плещеевымъ отецъ Таврова.

Отецъ Таврова оказался высокимъ, красивымъ, хотя уже и пожилымъ, брюнетомъ. Окладистая, густая борода, съ легкою просѣдью и громадная во всю темень лысина, давали его красотѣ какой-то почтенный, прекрасный отпечатокъ. На немъ былъ отлично-сшитый, длиннополый сюртукъ; остальное все полѣтнему: бѣлые панталоны и пикейный жилетъ. Во всѣхъ его пріемахъ проглядывала плавность и свобода, признаки долгой привычки жить въ хорошемъ обществѣ.

Его не ожидали. Онъ былъ, по званію предводителя, на слѣдствіи по дѣлу безпорядка между графскими крестьянами, и, казалось, не могъ быть скоро назадъ. Поэтому, молодой Тавровъ очень удивился его пріѣзду и обрадовался.

-- Ба, papa, такъ скоро!

-- Да, да, mon cher, принимая сына въ объятья, сказалъ отецъ: -- и я не ожидалъ. По военному кончили, скоро.

Красивая, борзая собака, бывшая съ гостемъ, разслышавъ знакомый нюхъ, завиляла хвостомъ, встала съ ковра и, перейдя къ молодому Таврову, вскочила ему на грудь и принялась ласкаться и сладко потягиваться. Но, замѣчая холодность хозяина, соскочила на полъ и перешла къ Ольгѣ.

-- И все кончилось? между тѣмъ нетерпѣливо спрашивалъ Викторъ Сергѣичъ отца: -- благополучно? Что дядя?

-- Ничего... Все изъ-за пустяковъ вышло, объяснилъ Тавровъ: -- однако, пришлось одного бунтовщика въ острогъ отправить, да трехъ наказать...

Предводитель покосился на Ольгу и, замѣтивъ, что она заигралась съ собакой и, повидимому, вовсе не слушаетъ разговаривающихъ, прибавилъ, уже совсѣмъ входя въ свою роль:

-- Ну, а какъ вспороли порядкомъ де-мо-кратическія...-- Онъ въ шутку слегка кашлянулъ въ руку: -- ну, и пошло на ладъ.

Никто не разсердился на такую вольность. Напротивъ, всѣ искренно расхохотались, а вульгарность послѣдняго намека даже придала всему разговору колоритъ свѣтской непринужденности. Сама Варвара Михайловна первая чуть не захлебнулась отъ восторга въ раздушенный платокъ, и только покосилась на дочь, вѣроятно, желая удостовѣриться, что та дѣйствительно не слышала выраженія Таврова.

Поговорили еще. Вся образованная компанія посмѣялась всласть надъ мужицкою простоватостью, когда предводитель, разохотгівшись успѣхомъ первой шутки, весьма характеристично передалъ толки крестьянъ насчетъ того, что у нихъ тутъ въ губерніи треангуляцію будутъ производить этимъ лѣтомъ, строятъ трехногія вѣхи, а крестьяне что же вообрази -- что пріѣдутъ отъ царя особые генералы, влѣзутъ наверхъ, осмотрятъ и, что укажутъ оттуда, то крестьянамъ и отойдетъ. А до тѣхъ поръ настоящей воли и слушать не хотятъ. Анекдотъ этотъ, впрочемъ, имъ самимъ и былъ сочиненъ. Всѣ остались очень довольны, хотя и повѣрили ему только вполовину.

Сынъ посмотрѣлъ на часы.

-- Однако, куда же это ты теперь такъ парадно? спросилъ онъ, оглядывая удивленно отца: -- вѣдь скоро десять.

Отецъ опомнился и засуетился.

-- Да вотъ, mon cher, нужно еще тутъ заѣхать неподалеку. И обратясь къ Варварѣ Михайловнѣ, онъ пояснилъ: -- къ вашей сосѣдкѣ Оглобиной. Дворянка тутъ есть такая, мелкопомѣстная, пояснилъ онъ сыну пренебрежительно: -- сынъ у ней есть тутъ какой-то, грубитъ ей, не слушается, не хочетъ ѣхать служить, съ мужиками вяжется. Мать Христомъ Богомъ проситъ урезонить его. Я говорю: "не мое дѣло, сударыня". Она проситъ, чуть руки не цалуетъ. Обѣщалъ сегодня заѣхать.-- Завтра будетъ опять некогда... Я ужь у тебя, Викторъ, фаэтонъ-то возьму, ограблю. Поѣзжай на моихъ бѣгункахъ. Вотъ и Мистера возьмешь, прибавилъ онъ, показывая на собаку.-- Ну, поѣдемъ, mon cher. Мнѣ пора.

Молодой Тавровъ намекнулъ Ольгѣ на обѣщанный дневникъ, не назвавъ, впрочемъ, прямо при постороннихъ, что именно просилъ.

Дѣвушка опять замялась.

-- Я уже раздумала, сказала она:-- боюсь.

-- Вѣрно, я не стою исправленія? Что дѣлать -- покорюсь!... И онъ опять манерно поклонился и отошелъ искать свою фуражку.

-- Нѣтъ, нѣтъ, постойте...

Ольга ловко подобрала передъ платья и быстро выбѣжала изъ комнаты.

-- Что это такое? вмѣшалась Варвара Михайловна, когда Тавровъ принималъ отъ Ольги дневникъ.

-- Секретъ-съ, предупредилъ молодой Тавровъ, кланяясь какъ-то бокомъ.

-- Pardon, деликатно извинилась та: -- я не знала. У нынѣшнихъ молодыхъ людей, обратилась она шутливо къ отцу Таирова:-- все секреты отъ родителей. Не то, что мы были въ свое время. Не правда ли, Сергѣй? По праву родства они фамиліарничали иногда.

-- Правда, матушка, правда, шутливо соглашался Сергѣй Ивановичъ:-- мы только секретничали отъ родителей въ дѣлахъ сердца...

-- А можетъ... началъ-было Викторъ Сергѣичъ...

-- Можетъ, это дѣло сердца?... перебилъ отецъ:-- браво, браво, закричалъ онъ, любуясь смущеніемъ молодыхъ людей: -- молодость проговаривается. Добрый признакъ.

И родители переглянулись самодовольно, какъ переглядываются сообщники, когда замѣчаютъ какой нибудь признакъ, благопріятный для ихъ собственныхъ затаенныхъ замысловъ.

Плещеевой, въ самомъ дѣлѣ, нельзя было не дорожить и не ухаживать за молодымъ Тавровымъ, во время его поѣздокъ къ отцу въ деревню. Если честолюбивыя мечты и могли иногда рисовать ея воображенію возможность для Ольги въ столицѣ и болѣе блестящей партіи, то все же она понимала, что это были только мечты. Тутъ же представлялась дѣйствительность, по мнѣнію всѣхъ радужная въ будущемъ. Къ тому же Варварѣ Михайловнѣ казалось, что сердце Ольги уже сдѣлало выборъ, и деликатная натура матери не хотѣла слишкомъ перечить Ольгѣ въ этомъ дѣлѣ.

Тавровы уѣхали.

Едва предводительскій фаэтонъ выѣхалъ шагомъ изъ воротъ усадьбы (Тавровы ѣхали вмѣстѣ до поворота, гдѣ слѣдовало разстаться), какъ молодой Тавровъ замѣтилъ влѣво группу горничныхъ, игравшихъ съ лакеями въ горѣлки. Обычная серьёзность вдругъ покинула его.

-- Papa, я тебѣ покажу что-то очень хорошенькое, сказалъ онъ пофранцузски: -- Мишка, стой! Кучеръ оглянулся и сталъ сдерживать лошадей: -- Паша, подите сюда! крикнулъ Викторъ Сергѣичъ одной статной, высокой горничной, вставая въ фаэтонѣ. Паша вспыхнула и бросилась прятаться въ середку кружка.-- Не бойтесь. Мнѣ нужно кое-что передать барынѣ, схитрилъ офицеръ.-- Подружки вытолкнули позванную изъ кружка съ громкимъ смѣхомъ. Паша подошла къ фаэтону, запахивая ротъ платкомъ, накинутымъ на плечи, и лукаво хихикая подъ нимъ.-- Неправда ли, какая она хорошенькая, papa? освѣдомился Викторъ Сергѣичъ у отца. Дѣвушка хотѣла-было отскочить, но молодой Тавровъ, приложивъ къ дѣлу зуавское furie, котораго такъ недоставало, по его мнѣнію, Шарассу -- объ этомъ обстоятельствѣ читатель узнаетъ впослѣдствіи -- въ одно мгновеніе опрокинулъ Пашу въ фаэтонъ и закричалъ кучеру:-- Пошелъ, Мишка!

Фаэтонъ пустился вскачь.

-- Ой, ой! Викторъ Сергѣичъ, что это!-- Увидятъ, ей-богу, увидятъ! кричала хорошенькая плутовка, попавшись въ западню.

На хохотавшую Пашу посыпались щипки и присказки стараго джентльмена. Сынъ болѣе не участвовалъ. Онъ держался въ сторонѣ, какъ-бы предоставляя старику одному подурачиться.

-- Какъ ты ее назвалъ, mon cher?... Пашкой? какое славное имя... Elle est vraiment très jolie, нашелъ Сергѣй Иванычъ, обращаясь къ сыну. И указательный палецъ предводителя, снабженный бриліантовымъ перстнемъ, сдѣлавъ фальшивый маневръ въ воздухѣ по направленію къ поясу дѣвушки и этимъ заставивши ее особенно громко вскрикнуть,-- ловко проскользнулъ къ щекѣ плутовки и вцѣпился въ нее самымъ хищническимъ образомъ.-- Гмм! придешь ко мнѣ, канашка? допытывался онъ, уже цалуя ее въ щеку.

-- Какъ можно-съ... Ахъ, Господи!... Пустите, Сергѣй Иванычъ. Голубчикъ, пустите!... Барыня, барыня узнаетъ! кричала она громко: -- люди смотрятъ. Ой, ой!-- И она залилась звонкимъ смѣхомъ и забарахталась съ особенною силою, чтобы освободиться.

-- Серьги подарю, соблазнялъ родитель Виктора Сергѣича.

-- Да приду, приду... Только пустите, сударь.

-- Ну, смотри же, плутовка... Мишка, стой!

Паша была высажена изъ фаэтона и награждена на прощанье послѣдними, а потому и самыми страстными щипками.

-- Послѣ дождичка въ четвергъ! крикнула воструха и бросилась съ громкимъ смѣхомъ опрометью бѣжать.

-- Ахъ, разбойница! шутливо проговорилъ Сергѣй Иванычъ, еще нѣсколько времени смотря ей вслѣдъ:-- а славная канашка, согласился онъ, усаживаясь снова въ фаэтонѣ. Онъ даже утерся платкомъ отъ сладости.-- Какъ бы это ее, Викторъ, заманить къ намъ?... Какъ это я ее просмотрѣлъ у Варвары Михайловны... Ну, Викторъ, merci, удружилъ, братъ, старику...

Затѣмъ они болѣе молчали. Только разъ отецъ замѣтилъ:

-- Однако, ты, кажется... того, сильно нравишься Ольгѣ; что же, я противъ этого ничего не имѣю. Ковать желѣзо нужно, пока горячо. Только не ошибись. Знаешь ли ты ее?-- Сынъ только презрительно усмѣхнулся на это, и ничего не отвѣтилъ, какъ-бы думая про себя: "экъ, чего не знать!"

Да другой разъ, немного погодя, старикъ прибавилъ:

-- А Elise-то очень плоха. Тебѣ нужно бы чаще бывать у дяди, Викторъ...

Но сынъ и теперь только промолчалъ.

На шестой верстѣ, молодой Тавровъ вылѣзъ изъ фаэтона, накинулъ на себя шинель и, объявивъ отцу, что будетъ ожидать его къ ужину домой, пересѣлъ на бѣгунки, слѣдовавшіе сзади съ казачкомъ. Онъ самъ принялъ возжи и, ловко хлопнувъ рысака, погналъ его прямо по дорогѣ, тогда какъ фаэтонъ отца свернулъ на какую-то боковую тропку. Мистеръ постоялъ сначала въ нерѣшительности, какъ-бы колеблясь, за кѣмъ изъ господъ слѣдовать, а потомъ побѣжалъ на свистъ Виктора Сергѣича. Его тощая, ловкая фигура, неся носъ по землѣ, запрыгала сбоку дороги по кустамъ тѣми большими, граціозными прыжками, которые такъ знакомы всякому истому охотнику, и, при взглядѣ на которые, какъ извѣстно, сердце такого любителя всегда способно волноваться порывами самаго неподдѣльнаго восторга.

VI.

Дорога, по которой катилъ фаэтонъ старика Таирова, вскорѣ пошла лѣсомъ.

Слегка развалившись и степенно опираясь на свою трость съ набалдашникомъ слоновой кости, Тавровъ задумчиво глядѣлъ вдаль. Упругія рессоры пріятно подбрасывали его на кочкахъ... Ему почти дремалось...

Версты черезъ двѣ лѣсъ кончился, и дорога извилистой лентой потянулась по его опушкѣ подъ самыми деревьями. Предводительскому кучеру поминутно приходилось нагибаться, чтобы уклониться отъ хлеставшихъ по лицу вѣтвей.

Потянулся полуразвалившійся заборъ. Въ концѣ оказались растворенныя ворота. Кучеръ Таврова придержалъ передъ ними лошадей, потомъ осторожно завернулъ ихъ въ растворенную пасть воротъ, и фаэтонъ, быстро скатившись съ горки и красиво колыхаясь, подкатилъ налѣво къ крылечку маленькаго, хилаго домика.

На крылечкѣ встрѣтила ихъ съ разинутымъ ртомъ босоногая, краснощокая крестьянская дѣвка, державшая въ рукахъ подносъ съ цѣлою колонною перемытыхъ тарелокъ.

-- Послушай, сказалъ ей предводитель: -- Марья Кириловна дома? Не спятъ еще?

-- Ужинать собираются-съ.

-- Скажи, что предводитель пріѣхалъ. Могу я видѣть?

Одинъ изъ работниковъ, мазавшихъ на дворѣ бричку, поспѣшно бросилъ работу, при послѣднихъ словахъ предводителя, и торопливо ушелъ заднимъ крыльцомъ въ комнаты.

-- Пожалуйте-съ, суетливо говорила работница, возвращаясь на крыльцо и поправляя матовый половикъ, по которому долженъ былъ входить гость.

Хозяйка встрѣтила его въ темной залѣ и, извиняясь и немилосердно суетясь, попросила въ маленькую гостиную, откуда виднѣлся свѣтъ.

Гостиная была крохотна, уставлена старомодною мёбелью и оклеена дешевенькими обоями. Увалистый краснаго дерева диванъ, обитый пожелтѣлымъ, заштопаннымъ барканомъ, занималъ чуть не полкомнаты; овальный столъ передъ диваномъ; печка въ углу; герань на раскрытомъ окнѣ. Все бѣдно и старо...

Нагнувшись къ свѣчкѣ, сидѣла около стола дѣвушка и что-то вышивала на батистовой лентѣ, пристроченной къ клеенкѣ. Передъ ней развернутая книжка.

-- Дочь моя Лидія, рекомендую вамъ, Сергѣй Иванычъ, сказала хозяйка.-- Лидочка, Сергѣй Иванычъ Тавровъ -- нашъ предводитель, отнеслась она къ дочери. Тавровъ поклонился, а отрекомендованная встала и присѣла небольшимъ институтскимъ книксомъ.

Хозяйка оказалась слегка сѣденькою, но еще свѣжею съ лица, добренькою женщиною. Глаза у ней свѣтились такою тихою кротостью, такою любовью и привѣтливостью, что, казалось, ничто злое, недоброе и знакомо ей не было. Звали ее Марьей Кириловной, а по фамиліи -- Оглобиной.

А дочь Лидочка еще была очень молода, съ великолѣпными, золотистыми волосами, взбитыми вверхъ. Лицо пріятное, выразительное, только нѣсколько блѣдное, съ маленькими веснушками. За то губка нижняя очень хороша: толстенькая, отдутая и розовая-розовая, какъ вкусная вишенька. И глаза хорошіе, темные, почти каріе. При свѣтлыхъ волосахъ это очень красиво выглядѣло. На тонкой шеѣ черная бархатка.

Тавровъ, усѣвшись на диванѣ, съ минуту разсматривалъ ее внимательно, что чувствовала и Лидочка, хотя у ней и были опущены глаза къ работѣ.

-- Вы, кажется, недавно изъ института? спросилъ предводитель.

Мать предупредила дѣвушку отвѣтомъ:

-- Смолянка-съ.

Предводитель освѣдомился: "не скучаетъ ли она по Петербургѣ?" Дѣвушка подняла на него свои красивые глаза и, слегка пріятно шепелявя, отвѣтила, что она мало знала Петербургъ, что ее не вывозили въ институтѣ.

-- Бѣдная дѣвушка не должна о немъ и думать, вставила поскорѣе сентенцію мать.

Никто ничего не отвѣтилъ. Только дѣвушка, при этомъ замѣчаніи, поспѣшно опять наклонилась къ работѣ, и иголка заходила скорѣе прежняго.

-- И никого у васъ не было тамъ знакомыхъ?

-- Нѣтъ.

-- А Sophie Нехелисъ, напомнила ей мать.-- Это ея подруга, объяснила хозяйка предводителю: -- очень ее любитъ. Онѣ переписываются. Богатая дѣвушка. Недавно прислала ей дорогой альбомъ съ портретами теперешнихъ петербургскихъ знаменитостей.

Тавровъ, немного погодя, нагнулся къ книгѣ, лежавшей передъ дѣвушкой.

О женщинахъ -- прочиталъ онъ сверху страницы. Онъ перевернулъ и, посмотрѣвъ на блѣдно-лиловую обертку журнала, лукаво улыбнулся.

-- Это, кажется, о свободѣ?... Ну, и нравится вамъ? продолжая покровительственно улыбаться, освѣдомился Тавровъ.

-- Тутъ много справедливаго. Еще въ институтѣ Sophie Нехелисъ говорила о ней и совѣтовала прочитать. Ей давала читать одна наша пепиньерка.

Тавровъ еще шире улыбнулся, откинулся назадъ на диванѣ, и сталъ внимательно вглядываться въ дѣвушку.

"Какіе у ней славные волосы", первое, что подумалось ему.

-- Что же вы здѣсь думаете дѣлать?

-- Долго она, вѣрно, здѣсь не пробудетъ, сказала за нее съ грустнымъ видомъ мать.

-- Отчего же?

-- Она можетъ получить мѣсто.

-- Мѣсто, какое?

-- Мѣсто гувернантки. У ней есть дипломъ. Она вышла съ шифромъ. За нее хлопочатъ. Хочетъ заниматься.

Тавровъ подумалъ.

-- Отчего же вы не хотите у maman жить? обратился онъ опять къ дѣвушкѣ.

Дѣвушка немного замялась, потупилась, и стала перебирать пальчиками листы журнала:

-- Зачѣмъ родителей стѣснять! Ныньче вотъ говорятъ это -- не хорошо. И невинно покраснѣла.

-- Ого, въ раздумьѣ произнесъ гость, и сталъ любоваться смущеніемъ хорошенькой вольнодумки: -- vous aussi, vous avez subi l'influence de l'esprit du temps, mademoiselle, грустно улыбаясь, замѣтилъ Тавровъ.-- А веселиться любите?

-- Очень, простодушно отвѣтила дѣвушка, не въ состояніи будучи скрыть удовольствія при одномъ этомъ намекѣ предводителя. Вѣдь она была еще такъ молода, природа требовала своей дани -- бороться было трудне, да и незачѣмъ.-- Да гдѣ здѣсь веселиться? Такая противная сторона.

Она посмотрѣла въ сторону, куда-то въ садъ, какъ-бы желая указать, что это, въ самомъ дѣлѣ, противная сторона, потомъ на Таирова, и тихо засмѣялась своими красивыми, кроткими глазами, и опять ужасно покраснѣла, отчего стала еще болѣе хорошенькою.

"Какая она миленькая теперь", подумалось предводителю.

-- Вы незнакомы съ Плещеевыми? спросилъ онъ.

-- Они такіе гордые...

-- Напрасно вы такъ думаете... Хотите, я доставлю вамъ случай познакомиться съ ними? Это -- премилый здѣсь домъ.

Дѣвушка нерѣшительно посмотрѣла на мать, какъ-бы ожидая, что та скажетъ.

-- Изволь, изволь, мой другъ... Я буду вамъ очень благодарна, обратилась Марья Кириловна къ гостю.-- Это правда, ей скучно у меня: она молода, а что же я ей могу доставить при моихъ средствахъ?

-- Я заѣду когда нибудь за вами, пообѣщалъ Лидочкѣ предводитель.

Онъ посмотрѣлъ на Марью Кириловну, какъ-бы желая напомнить ей о дѣлѣ, за которымъ она приглашала его.

-- А вашъ сынъ-съ? намекнулъ онъ, когда она не сейчасъ догадалась.

Мать засуетилась.

-- Не знаю, вернулся ли онъ... Онъ... на работѣ, съ трудомъ выговорила она, стараясь не встрѣчаться глазами съ предводителемъ: -- я вамъ говорила сегодня, Сергѣй Иванычъ, о его... странностяхъ. Переговорите съ нимъ. Вы -- мужчина, да и власть имѣете.

Тавровъ обвелъ комнату глазами, какъ-бы ища того, съ кѣмъ нужно было переговорить.

-- Лидочка, позови брата, приказала г-жа Оглобина дочери. Дочь тихо поднялась, заткнула иголку въ работу, положила на столъ и вышла.-- Сколько я горя терплю отъ него -- вы не повѣрите, продолжала жаловаться хозяйка растроганнымъ голосомъ: -- вотъ наказалъ Господь сыномъ! Она вытерла слезы... За дверью послышались шорохъ и шептанье.

Лидочка вернулась и тихо проговорила, относясь къ матери:

-- Онъ не хочетъ... конфузится... Онъ у насъ ужасно не свѣтскій, обратилась она институтски къ Таврову, и покраснѣла.

Марья Кириловна сама отправилась, и насильно ввела сына за рукавъ. Оказалось, что это былъ одинъ изъ тѣхъ, которыхъ мы давича могли разглядѣть подмазывающимъ бричку. Ему было на видъ лѣтъ за двадцать-шесть, онъ былъ худощавъ и костистъ съ лица и въ тѣлѣ, однакожъ статенъ. Но лицо не имѣло уже первой свѣжести, и было угревато. Онъ былъ одѣтъ въ красную рубаху, выглядывавшую изъ-подъ старенькаго кафтана съ русскимъ косымъ бортомъ.

-- Сынъ мой, Миша, со вздохомъ отрекомендовала его хозяйка предводителю, вытирая слезы.

Тавровъ немного приподнялся и холодно поклонился введенному, но не протянулъ руки.

-- Я вотъ пригласила Сергѣй Иваныча, обратилась Оглобина къ сыну:-- я просила его быть между нами посредникомъ, пояснила она, желая если не оправдать, то хоть смягчить передъ сыномъ обращеніе свое въ этомъ случаѣ къ содѣйствію предводителя: она не знала еще, какъ будетъ это принято сыномъ и опасалась скандала: -- Сергѣй Иванычъ можетъ быть безпристрастнымъ судьей. Посудите сами, обратилась она къ Таврову:-- не права ли я, совѣтуя ему оставить всѣ эти фантазіи, которыя могутъ только окончательно его загубить, и идти опять служить. Что бы прежняя его служба ни давала -- все же это вѣрный кусокъ и ни то, что тутъ, гдѣ онъ только убиваетъ молодыя силы.

-- Вы вѣдь кажется уже служили? обратился Тавровъ къ Оглобину.

-- Служилъ, поспѣшила на выручку Марья Кириловна: -- и выгодное мѣсто имѣлъ въ губернскомъ казначействѣ: лѣтъ черезъ двѣнадцать могъ быть бухгалтеромъ. И вдругъ пришла въ голову дурь.

-- Что же васъ заставило оставить службу?

Молодой Оглобинъ смотрѣлъ на предводителя равнодушно, пощипывая разсѣянно свою рѣденькую бородку и нисколько пови- димому не намѣреваясь отвѣчать.

-- Глупость, дурь одна, объяснила опять г-жа Оглобина: -- видите, всѣ -- мошенники, взяточники, одни мы честны! Самонадѣянность, многодумье о себѣ... "Лучше, говоритъ, стану землю пахать, мужикомъ буду, да честнымъ, чѣмъ чиновникомъ -- да безчестнымъ", передразнила она.

Тавровъ саркастически улыбнулся и поглядѣлъ съ состраданіемъ на молодого человѣка.

-- Но что же мѣшаетъ быть честнымъ чиновникомъ, я не понимаю? замѣтилъ онъ:-- теперь такихъ ищутъ.

-- Да, что мѣшаетъ? согласилась Марья Кириловна, обращаясь горячо къ сыну: -- да говори же, Миша. Вѣдь это невѣжество молчать, замѣтила она, убѣдившись, что сынъ и теперь не желаетъ отвѣчать.

-- Что вамъ, маменька? недовольнымъ тономъ отвѣтилъ тотъ:-- оставьте меня въ покоѣ ради Бога.

-- Миша, я серьёзно хочу говорить. Я затѣмъ и пригласила Сергѣй Иваныча. Сегодня должно все это чѣмъ нибудь рѣшиться. Я мать, я имѣю право требовать...

Сынъ слегка усмѣхнулся.

-- Вотъ онъ смѣется надъ этимъ. Вотъ такія оскорбленія я испытываю каждый день, вспыхивая, жаловалась Оглобина предводителю:-- вѣдь онъ не признаетъ меня за мать, увѣряю васъ. Ужасные люди! Господи, перекрестилась онъ на образъ, и Бога они не боятся!... Да что Богъ, они о немъ не думаютъ! Дочь мнѣ испортилъ, волнуясь говорила старуха: -- дочь, дѣвушку, только что вышедшую изъ института... Вчера мы при громѣ испугались, а онъ говоритъ сестрѣ глупости, что ея институтскаго учителя физики нужно было бы на хлѣбъ на воду посадить.

Оглобинъ улыбнулся добродушно.

-- Да вѣдь я шутилъ, какъ вы не понимате.

-- Этимъ не шутятъ, строго возразила мать.-- Ты самъ перекрестилъ ли лобъ хоть разъ за эти два года? Ты что сдѣлалъ съ моимъ благословеніемъ? ризу жиду продалъ на вѣсъ.

-- Вы знаете, мнѣ ѣсть тогда нечего было. Не идти же красть?

-- Лучше бы ты укралъ... Мнѣ легче бы было. У, болванъ!

И вставъ, она въ волненіи шибко заходила по комнатѣ.

-- Вы только ругаться умѣете, съ сердцемъ отвѣтилъ сынъ и пошелъ къ двери.

-- Нѣтъ, постой, хватая за рукавъ, останавливала мать:-- ты скажи, на что ты разсчитываешь? Даромъ мой хлѣбъ ѣсть?

Оглобинъ какъ порохъ вспыхнулъ.

-- Даромъ? Неправду вы говорите, позвольте вамъ замѣтить, сказалъ онъ рѣзко матери: -- можетъ, я во многомъ виноватъ, но въ этомъ не чувствую за собой грѣха. Лжете вы... Извините меня, матушка, за такое выраженіе!

Онъ, какъ-то сердито рванувъ, отдернулъ рукавъ и показалъ свою руку, въ самомъ дѣлѣ загрубѣлую въ мозоляхъ и перепачканную теперь въ дегтѣ.

-- Эти руки были бѣлѣе, когда я къ вамъ два года назадъ пѣшкомъ пришелъ, съ гордостью замѣтилъ онъ:-- а у васъ спрашивалъ позволенія пріѣхать и поселиться здѣсь. Я писалъ, чѣмъ я намѣренъ въ деревнѣ заняться. Вы позволили...

-- Я не думала тогда, что ты говоришь серьёзно.

-- А, ну сами и виноваты.

Мать растерялась на минуту. Тавровъ рѣшился поддержать ее.

-- Но почему же вы не остались служить? Вѣдь быть честнымъ чиновникомъ можно, я вамъ замѣтилъ давича, я вы все-таки намъ не разъяснили, вмѣшался Сергѣй Ивановичъ.

-- Я имѣю на это свои взгляды.

-- Интересно бы услышать.

-- Не считаю нужнымъ вамъ этого объяснять. Впрочемъ, вамъ интересно? прищуриваясь и насмѣшливо глядя на Таврова, вдругъ обратился онъ опять къ предводителю:-- вопервыхъ, я не признаю умственную дѣятельность производительною въ теперешнемъ обществѣ.-- Онъ пріостановился, желая подмѣтить, какое впечатлѣніе производятъ его слова на предводителя.-- Странно вамъ?

-- Вотъ что! произнесъ нараспѣвъ предводитель и прищурился. У него даже мурашки пробѣжали по кожѣ. Онъ только теперь вполнѣ понялъ, что предъ нимъ находится интересный субъектъ. Онъ сталъ, не торопясь, со вниманіемъ, разсматривать его съ ногъ до головы, какъ что-то любопытное, о чемъ онъ давно слышалъ, но въ существованіе чего не вѣрилъ, что вблизи ему приходилось видѣть теперь только въ первый разъ.

-- И потому, вовторыхъ, продолжалъ, между тѣмъ, Оглобинъ: -- и потому, что не считаю себя по силамъ быть чиновникомъ, какимъ бы слѣдовало быть.

-- Это очень послѣдовательно и честно, иронически замѣтилъ предводитель.

-- Думаю, что дѣйствительно это послѣдовательно.

-- Сколько, подумаешь, законныхъ причинъ!

-- Если вамъ этого мало, то есть и еще.

-- Слушаемъ-съ.-- Предводитель скрестилъ на трости руки и уставился насмѣшливымъ взглядомъ на своего противника.

-- Вамъ угодно? извольте. Чиновникомъ я получалъ 12 руб. въ мѣсяцъ. Въ городѣ, при дороговизнѣ, этого мало. И выходитъ, что нужно будетъ въ концѣ концовъ брать. Ну, да и спину гни. А я этого не умѣю, да и не хотѣлъ бы когда нибудь научиться. А это непремѣнно бы случилось, еслибы я остался на службѣ. При этой же работѣ дома, и выгоды больше и по сердцу. Математическій разсчетъ...

-- Послѣдовательно, послѣдовательно... И находите, что лучше быть мужикомъ по профессіи? насмѣшливо издѣвался аристократъ Тавровъ. На словѣ "мужикомъ" онъ постарался сдѣлать удареніе, чтобы было пообиднѣе.-- И сами теперь землю пашете?

-- Нахожу... и самъ теперь землю пашу.

-- Честно... Но вотъ вы другія профессіи попробовали бы, насмѣшливо совѣтовалъ Тавровъ.-- Теперь многіе журналы въ этомъ духѣ пишутъ. Вы попробовали бы въ какомъ-нибудь изъ нихъ посотрудничать. Теперь большихъ способностей, говорятъ, не требуется. Нужна только нѣкотораго рода... пикантность.

-- Вы глупость сказали.

Тавровъ совсѣмъ не ожидалъ этого.

-- Что я сказалъ-съ? возвышая голосъ, переспросилъ онъ, подымаясь вмѣстѣ съ тѣмъ со своего мѣста.

-- Ахъ, Боже мой, Боже мой, засуетилась Марья Кириловна:-- Миша, Бога ради... Она бросилась между сыномъ и Тавровымъ.

-- Я замѣтилъ, что вы глупость сказали, твердо повторилъ Миша.

У Таврова губы тряслись отъ злости. Онъ кивалъ головою, какъ-бы желая сказать Оглобину: "хорошо, хорошо, я вамъ припомню это потомъ"... Но присутствіе матери противника не позволяло ему идти далѣе... Противникъ выждалъ съ минуту, упорно смотря ему въ глаза.

-- Интересно, что бъ вы сказали дальше, произнесъ Тавровъ, усаживаясь. Оглобинъ улыбнулся.

-- А дальше, продолжалъ онъ уже совершенно спокойно:-- я повторилъ бы опять, что у меня нѣтъ никакихъ особенныхъ способностей. И я не стыжусь въ этомъ признаться. Я даже плохо кончилъ гимназію. Я совсѣмъ не образованъ. Поэтому я не гожусь для дѣльной умственной работы, но на столько имѣю здраваго смысла и совѣсти, что могу видѣть, что при этомъ лучше быть мужикомъ и жить трудомъ, который мнѣ болѣе по силамъ.

-- И все это глупости, замѣтила поскорѣе Марья Кириловна:-- одно фанфаронство модою, ничего изъ этого не выходитъ. Никакой пользы нѣтъ съ этой работы.

-- Неправду говорите, маменька, опять рѣзко замѣтилъ сынъ:-- сами вы соглашались, что въ прошломъ году вы болѣе имѣли выгоды отъ того, что Петра, плута, отпустили. Онъ стоилъ вамъ 75 р. въ годъ и все у васъ разворовывалъ. Кто жаловался, что прежде приходилось для своего скота сѣно прикупать? А теперь что? Кто третьяго-дня продалъ сѣно калитянскому попу? Кто съ Касьяномъ на прошлой недѣлѣ отбилъ вашу Машку у волка? Не вы ли жаловались мнѣ въ письмахъ, что ваши работники чуть не каждую недѣлю крадутъ и продаютъ овецъ, а сами говорятъ, что волки рѣжутъ? Вы это забыли?

Марья Кириловна нѣсколько смѣшалась, сознавая, что сказала неправду, и на послѣдній вопросъ сына прямо не отвѣтила, а обратила нить разговора въ другую сторону.

-- Ну, и посудите сами, Сергѣй Ивановичъ, обращалась она съ отчаяніемъ къ предводителю: -- каково моему родительскому сердцу, глядя, что онъ забиваетъ свою молодость на такую неблагодарную работу. А годы его идутъ... Вѣрите ли, когда онъ вечеромъ приходитъ съ работы, когда я увижу на немъ эту потную... рубашку, съ трудомъ проговорила она: -- эти черныя руки... эти мозоли... (У ней показались слезы), у меня сердце разрывается. Я просто готова въ ту минуту просить у Бога, чтобы онъ меня прибралъ, только чтобы я не видѣла этого на своемъ дѣтищѣ...

Марья Кириловна тихо заплакала и, нагнувшись, стала вытирать слезы кончикомъ платочка, выглядывавшаго изъ ридикюля.

-- Думала ли я, Господи, что доживу до этого! Сынъ мой, дворянинъ, и этимъ холопскимъ, проклятымъ дѣломъ занимается.

-- Все такъ, матушка, только не проклятымъ! Богу нѣтъ пріятнѣе этой работы -- да! вставилъ настойчиво сынъ.

-- Положимъ, поддержалъ и предводитель, уже значительно мягкимъ голосомъ: -- но дворянина-то оно мараетъ, т.-е. не мараетъ, поспѣшно прибавилъ онъ: -- а не идетъ ему, не пристало.

-- Да, вотъ что! То-то и есть, что и въ васъ и въ матушкѣ дворянская жилка при этомъ оскорбляется.

-- Не то, не то, почтеннѣйшій, поправлялся предводитель: -- не думайте, я не держусь предразсудковъ,-- я самъ... либералъ. Узнайте-ка, что я въ комитетѣ по крестьянскому вопросу говорилъ. Меня самаго чуть-чуть ни того, ни туда... Либералъ показалъ куда-то по направленію къ саду.

Между тѣмъ, Оглобина не унималась.

-- И посудите, Сергѣй Ивановичъ, неужели оттого, что мы бѣдные мелкопомѣстные дворяне, мы должны переносить такое униженіе? Каково мнѣ, что теперь всюду по уѣзду слава идетъ, будто мой сынъ холопскою работою занимается, что я допустила?... Вѣдь покойникъ мой мужъ, вы знаете, Сергѣй Ивановичъ, подполковникомъ сюда пріѣхалъ... Каково-то ему теперь, бѣдному, глядѣть на это оттуда... Господи, Господи!

И она опять горько заплакала.

-- Да, вотъ видите, матушка, какъ вы странно судите. Землю пахать стыдно, безчестно, а коммиссаріатъ... Онъ не договорилъ чего-то.

-- Что, что ты этимъ хочешь сказать? закричала мать, подымаясь, какъ тигрица, во весь ростъ.

-- Послужной списокъ папенькинъ, намекнулъ на что-то сынъ.-- Вы знаете...

-- Что знаю, что знаю? Наконецъ, съ кѣмъ бѣды не бываетъ!... И ты смѣешь тѣнь отца тревожить этимъ чернымъ воспоминаніемъ, когда все это дѣлалось для васъ, когда все это намъ досталось и мы теперь этимъ живемъ!... Вонъ изъ моего дома, и чтобы духу твоего не было здѣсь черезъ три дня! Куда хочешь иди. Я это при предводителѣ говорю. Вонъ, я тебѣ повторяю, вонъ!... вонъ!...

-- Ну, и пойду. Провались оно!

И сынъ поспѣшно вышелъ изъ комнаты и, въ сердцахъ, хлопнулъ сильно за собою дверью.

Черезъ четверть часа Марья Кириловна уже лежала въ постелѣ въ сильномъ бреду и перепуганной Лидочкѣ приходилось класть холодные компрессы къ головѣ и на сердце матери, а къ двумъ часамъ понадобилось даже послать въ ближайшее казенное селеніе за фельдшеромъ.

-----

Поздно. У Оглобиныхъ почти темно. Только въ спальнѣ Марьи Кириловны виднѣется огонёкъ -- это Лидочка возится около больной матери.

А на дворѣ, на ступенькахъ крылечка, все еще виднѣется фигура Оглобина. Сидитъ онъ, склонившись на локти, какъ-бы обдумывая въ отчаяніи, что ему дѣлать, послѣ всего, что только сейчасъ случилось съ нимъ. На сердцѣ все еще не остыла накипѣвшая досада.

Уже полночь. На дворѣ стоитъ не ночная темень, а какой-то прозрачный сумракъ. Вдругъ дверь тихо щелкнула и вышла работница.

-- Ужинать хочешь, Михайло Александрычъ? расталкивая въ плечо, спрашиваетъ она тихо Оглобина.

-- Не хочу.

Та стала уговаривать.

-- Сказано, не хочу.

Слышитъ она злой тонъ. Постояла, ушла, потомъ опять вернулась.

-- Ну, возьми хоть тамъ, хлѣбца; какъ же такъ, неужинамши, замѣтила она, подавая ломоть хлѣба изъ-подъ фартука: -- скушаешь потомъ, никто не увидитъ.

Онъ взялъ хлѣбъ, видимо только такъ, чтобы отвязалась.

-- И это возьми, суя ему горшочекъ съ молокомъ, говоритъ работница.

Онъ сталъ отнѣкиваться.

-- Чево, чево? Возьми, матернино, не застрянетъ въ горлѣ.

Онъ отвелъ рукою.

Она отставила горшокъ на крылечко и стала передъ нимъ съ заложенными подъ мышки руками.

-- Ты бы попросилъ маменьку, посовѣтовала она изъ участія:-- такъ и такъ, сказалъ бы, въ сердцахъ вырвалось.

-- Оставь, пожалуйста.

-- Не хотишь? какъ хотишь... А ты, Михайло Александрычъ, подумай, куда тебѣ уйти.

-- Куда бы ни пришлось, а уйду, не останусь здѣсь.

Женщина тяжело вздохнула и замолчала.

-- Стало, кинешь и меня, не жалко? робко сказала она, немного погодя.-- Твоя воля! Она вытерла слезы кончикомъ платка, накинутаго на голову, и высморкалась въ него тихо.-- Твоя была власть жаловать, твоя и казнить. Снесу.

Оглобинъ поднялъ голову.

-- Глупости ты говоришь, Настасья. Я тебя не кину. Отыщу мѣсто, такъ и тебѣ будетъ. Придешь тогда.

Работникъ подошолъ къ нимъ.

-- Поздно, будемъ затворять ворота, Михайло Александрычъ, да ложиться. Завтра рано еще остаточное сѣно нужно убрать.

-- Ложись. Я потомъ приду.

-- Нешто не пойдешь на работу?

-- Нѣтъ.

-- Чаво?

-- Такъ.

-- Чаво такъ?

-- Уйду совсѣмъ, прощай.

-- Поссорился съ барыней, объяснила работница.

-- Ахъ, съѣдятъ-те мухи съ комарами! Плохо! Повздорились, значитъ... Тцъ! тцъ! зачмокалъ съ сожалѣніемъ работникъ.-- И совсѣмъ отъ родительницы прочь уйдешь?

-- Совсѣмъ.

-- Тцъ! Тцъ! Кто же у насъ будетъ за хозяина?

-- Только не я.

Работникъ задумался.

-- Ну, нѣтъ, тоды и я уйду. Я изъ-за тебя жилъ, што съ тобой-то ужь очень хорошо жить: ты нашимъ, мужицкимъ трудомъ не гнушаешься.

И работницу вдругъ разобрала та же мысль.

-- Уйду и я, ей-богу уйду, коли такъ! воспламеняясь вдругъ рѣшила и работница.-- Надысь калитянскій дьячокъ сказывалъ, что попу батрачка требуется.

-- А кто же у нихъ здѣсь останется, когда всѣ уйдутъ? недовольно замѣтилъ Оглобинъ.

-- Кто хошь, а я уйду. Я твой хлѣбъ ѣла. Ихняго не хочу. Будутъ корить... И то полюбовницей твоей въ глаза обзываютъ... И пошла опять вытирать слезы.

-- А я хочу, чтобы ты пока оставалась, твердо сказалъ Оглобинъ.-- Нужно, понимаешь?

-- Не хочу, хоть что хошь! И баба рѣшительно замахала руками.

-- И для меня не можешь этого сдѣлать?

Та замялась и не стала болѣе перечить.

-- Что же?

-- Останусь, коли на то будетъ твоя воля.

-- Любишь -- вижу, сказалъ Оглобинъ.-- А теперь все-таки ступай.

Работница еще разъ вытерла слезы головнымъ платкомъ, опять тихо высморкалась въ кончикъ, взяла нетронутое молоко съ крыльца и пошла, но потомъ сейчасъ же вернулась поспѣшно.

-- Я твои-то портянки, што давалъ, выстирала всѣ, Михайло Александрычъ.

-- Хорошо... глупая! уже засмѣялся онъ: -- ступай... спасибо.

VII.

Конечно, было уже очень поздно, когда вернулся къ себѣ Сергѣй Иванычъ, однако свѣтъ отъ нагорѣвшей свѣчи еще виднѣлся въ передней: ожидали, значитъ.

Едва мягкій, пріятный грохотъ рессорнаго экипажа раздался на дворѣ, какъ сквозь раскрытое окно можно было разглядѣть, какъ засуетились въ передней.

-- Ѳедоръ, а, Ѳедоръ!... Баринъ! будилъ торопливо лакей какого-то мужика, храпѣвшаго на лавкѣ, шпоря его кулакомъ въ бока.

Поднялась косматая фигура бурмистра.

-- Послать ко мнѣ сейчасъ же Успенскаго, если не спитъ, сердито приказывалъ между тѣмъ Сергѣй Иванычъ, вылѣзая изъ экипажа.

-- Они здѣсь, сказалъ лакей, выбѣжавшій высаживать барина. И, пока еще Тавровъ отдавалъ кое-какія приказанія кучеру Мишкѣ, передъ нимъ уже стоялъ какой-то плюгавенькій старичокъ, поспѣшно застегивавшій сюртукъ и приглаживавшій на головѣ растрепанные вихры (это былъ Успенскій, письмоводитель Таврова).-- Николай Иванычъ! Приготовьте къ завтрему предложеніе исправнику, приказываетъ Тавровъ: -- конфиденціальнымъ письмомъ: тутъ у помѣщицы Оглобиной сынъ есть, который держитъ себя совсѣмъ несоотвѣтственно званію дворянина, нигдѣ не служитъ, ничѣмъ не занимается, матери не слушаетъ, съ мужиками вяжется. Мать проситъ взять его отъ нея. Если земская полиція возьметъ на себя отвѣтственность за то, что ничего не случится -- пусть остается. А я нахожу, въ теперешнее тревожное время, опаснымъ оставлять такихъ господъ вблизи народа и считаю долгомъ предупредить. А тамъ пусть дѣлаютъ, какъ знаютъ.

Сергѣй Иванычъ вошелъ въ переднюю.

Тавровъ былъ сильно взволнованъ всѣмъ видѣннымъ имъ у Оглобиныхъ, но тутъ, завидѣвъ у себя бурмистра въ такую позднюю пору, онъ все забылъ и испуганно посмотрѣлъ на него.

-- Что ты, Ѳедоръ?-- Онъ еще не успѣлъ и шляпы снять.

-- На лугу не все ладно, батюшка Сергѣй Иванычъ, съ низкими поклонами угостилъ сюрпризомъ бурмистръ: -- потраву сусѣдскіе мужики, грабяне, сдѣлали.

Тавровъ всплеснулъ руками и шлепнулъ себя по ляшкамъ съ какимъ-то трескомъ.

-- Чуяло мое сердце!... Что я вамъ сдѣлалъ, скажи на милость? подступая къ бурмистру, спрашиваетъ онъ, ломая руки:-- что я вамъ сдѣлалъ, что вы меня преслѣдуете подобными штуками? Вѣдь это второй подобный случай въ этомъ мѣсяцѣ. И онъ, нотерявъ совершенно свой всегдашній, солидный апломбъ, не стыдится взять за бороду самого бурмистра: -- ты у меня теперь будешь отвѣчать, ты!

-- Не виновати... Сергѣй Иванычъ, видитъ Богъ. Не доглядѣть всюду.

-- Вотъ увидимъ...

Его почтенное, всегда такое благородное, въ самомъ дѣлѣ аристократическое лицо искажается теперь до непріятности, до того, что противно становится смотрѣть. Онъ окончательно ребячески готовъ заплакать. Его болѣзненному воображенію, настроенному съ самаго 19-го февраля того года -- всюду видѣть, вокругъ себя коммунистовъ и разграбителей чужаго добра -- уже Богъ знаетъ, что представляется! Онъ кричитъ, что такія штуки превосходятъ всякія границы долготерпѣнія, и божатся немедленно написать по эстафетѣ самому губернатору насчетъ грабежа "сусѣдскихъ мужиковъ".

-- Сгніютъ у меня тогда въ острогѣ, грозитъ Сергѣй Иванычъ и дергаетъ ни въ чемъ невиноватаго бурмистра за бороду.

И все это изъ-за одного покоса!

Тавровъ, не скидая шляпы и сердито стуча ногами, прошелъ поспѣшно къ себѣ въ кабинетъ, который былъ вмѣстѣ съ тѣмъ и спальнею. Онъ швырнулъ трость и шляпу на столъ и черезъ темныя комнаты прошелъ прямо въ столовую, откуда виднѣлся свѣтъ.

У накрытаго стола ужиналъ Викторъ. Онъ ѣлъ, разсѣянно рѣжа цыпленка, а самъ жадно читалъ что-то лежавшее сбоку тарелки.

-- Это ужасъ, это ужасъ! повторялъ попрежнему взволнованно Сергѣй Иванычъ: -- C'est une vraie désorganisation sociale! Aucune honte, aucune honte! Сынъ пересталъ читать и поднялъ на него вопросительный взглядъ: -- представь, опять потрава!

Сынъ попытался-было успокоить его, приводя резонъ, что нужно еще посмотрѣть: можетъ быть, потрава и незначительна.

-- Не въ этомъ дѣло, не о количествѣ тутъ рѣчь! Нѣтъ, ты пойми, что все это значитъ, что это за признаки, толкуетъ онъ сыну.

И онъ пускается растолковывать, что это -- всѣ знаменія 89-го года во Франціи, что тогда точно такими же пустячными признаками началось, съ подорванія принципа собственности, что этому можно найти примѣры и у Токвиля, и у Карлейля и у Гиз о. И пошелъ и пошелъ въ этомъ родѣ. А самъ -- открыть поскорѣе правду -- не дальше какъ съ недѣлю назадъ далъ задатокъ землемѣру за то, чтобы тотъ, при нарѣзкѣ земли, отходящей его крестьянамъ по Положенію, "только на 5° меньше отбилъ всѣ углы въ правой сторонѣ поля".

Сынъ тоже, повидимому, принялъ къ сердцу горе родителя.

-- Ты бы посреднику далъ знать, посовѣтовалъ онъ.

-- Прійдется, согласился отецъ, и поспѣшно ушелъ въ кабинетъ, что-то написалъ у бюро и сильно позвонилъ.

-- Отправить завтра чуть свѣтъ съ верховымъ въ посреднику Бальмеру въ Желтухи, приказалъ онъ лакею: -- подать мнѣ раздѣться

Является разфуфыренная Палашка, чтобы помочь барину раздѣться. Тихо у нихъ идетъ эта работа. Признаки застарѣлаго барства такъ и блещутъ съ полною яркостію. Сниметъ сюртукъ, походитъ, снова посердится, покричитъ, потомъ за жилетъ принимается. А прислуга стоитъ, молчитъ, ждетъ. Онъ, не стѣсняясь, надѣваетъ при этой же Палашкѣ ночное бѣлье. Въ качествѣ образованнаго европейца и притомъ такого, который читалъ и Токвиля и Гизо, не можетъ же онъ признавать правъ женщины въ какой нибудь Палашкѣ! Для этого нужно быть въ самомъ дѣлѣ краснымъ!

Впрочемъ, въ отношеніи Палашки все это было еще извинительно, такъ-какъ ея мужа Сергѣй Иванычъ всегда находилъ болѣе удобнымъ держать гдѣ-то на оброкѣ, вдали, въ столицѣ... Палашка была старшая дочь экономки Власьевны. Это была еще женщина молодая, Еидная, съ такою высокою грудью, такъ опрятно, щеголевато всегда одѣтая. Она цѣнила вниманіе барина къ себѣ, всегда цаловала руку у него послѣ каждаго интимнаго свиданія, съ дворней мало зналась, не осмѣливалась ревновать, когда что нибудь замѣчала за Сергѣемъ Иванычемъ, но умѣла, по наущенію матери, кстати и покапризничать и тѣмъ держать барина слегка въ рукахъ; наконецъ, умѣла какъ-то такъ дѣлать, что у ней дѣти никакъ не жили болѣе двухъ-трехъ недѣль послѣ рожденія. Это представляло ту выгоду, что избавляло отъ излишнихъ хлопотъ, обузы и сплетенъ.

Сергѣй Иванычъ запахнулся халатомъ, взялъ со стола свѣчу въ тяжеломъ бронзовомъ подсвѣчникѣ, закурилъ на ней сигару и отправился въ столовую. Но волненіе, неостывшее еще въ немъ, мѣшало его апетиту. Это бываетъ. Онъ ни до чего не дотронулся...

И нельзя сказать, чтобы вся тревога, все волненіе, происшедшее въ Тавровѣ вслѣдствіе новостей, принесенныхъ бурмистромъ, происходили отъ скаредности. Нѣтъ, онъ былъ слишкомъ богатъ съ дѣтства и имѣлъ на столько благородства, что былъ застрахованъ отъ такого унизительнаго паденія человѣческой личности. Тутъ было что-то другое. Тутъ звучала какая-то обида, обида въ самое сердце.

Злымъ сидѣлъ онъ теперь у стола. Сердитый взглядъ почти неподвижно стоялъ на свѣчкѣ. Ему хотѣлось сорвать теперь на чемъ нибудь, или излить передъ кѣмъ нибудь все, что накопилось на сердцѣ, подѣлиться, оправдаться...

-- Это обидно, это больно до глубины души, сказалъ онъ. продолжая разсуждать уже вслухъ, и тонъ, которымъ онъ сказалъ это, показывалъ, что то, о чемъ онъ думалъ, пронимало его до глубины души (онъ ожидалъ, что сынъ перестанетъ читать и приметъ участіе въ разговорѣ): -- отчего я сержусь? Не покоса мнѣ жаль, не покоса. Я во всемъ этомъ вижу что-то поглубже, чего другіе не хотятъ замѣчать. Мнѣ обиденъ этотъ сумбуръ, эта анархія въ общественной совѣсти, этотъ кавардакъ!

Сыну до страсти хотѣлось продолжать чтеніе. То, что онъ читалъ теперь, становилось ежеминутно все интереснѣй и интереснѣй. Но продолжать читать, не отозваться на явный вызовъ отца къ разговору -- было неприлично. Онъ загнулъ уголокъ страницы, гдѣ остановился, и, откинувшись къ спинкѣ стула, сдѣлалъ видъ, что готовъ слушать.

-- ..И что всего обиднѣе, что это идетъ сверху, продолжалъ отецъ: -- опасная игра!... Ну, скажи на милость, обращался ужь онъ прямо къ сыну: -- развѣ наши интересы не тождественны?

Сынъ молчалъ.

-- Нѣтъ, ты мнѣ отвѣчай, настаивалъ отецъ.

-- Papa, время этого требовало, помни, произнесъ сынъ, тономъ легкаго укора.

Отецъ шлепнулъ себя съ досады по колѣну.

-- Допускаю, что время иногда можетъ требовать... Я самъ иногда... дѣлаюсь отчасти либераломъ! Только вѣдь это еще вопросъ, того ли требовало время, подмигивая, замѣтилъ онъ: -- благоразумно ли, спрашиваю я тебя, дѣлаетъ врачъ, который въ томъ случаѣ, когда можно обойтись отнятіемъ мизинца, отхватываетъ всю руку и оттого весь организмъ повергаетъ въ лихорадочное состояніе?... Развѣ всего этого нельзя было сдѣлать еще постепеннѣе? Традиціи, въ которыхъ жило общество, каковы бы онѣ ни были, нужно осторожно колебать. Неосторожно подпиливъ одну ножку, можно уронить весь столъ.

И онъ стукнулъ слегка рукой но столу.

Онъ всталъ и въ волненіи заходилъ по комнатѣ.

-- О, поддерживать традиціи въ обществѣ -- это долгъ каждаго, разсуждалъ Сергѣй Иванычъ, традиція -- это начало, первообразъ всякаго закона, всякаго нашего légitimité, это залогъ, указка, средство. Ее колебля, колеблешь въ массѣ понятіе о законѣ. Мужику не должна и закрадываться мысль о возможности несовершенствъ закона. Это небезопасно. Вотъ мы и видимъ, сказалъ онъ, останавливаясь среди комнаты, и обвелъ комнату рукою вокругъ, какъ-бы желая досказать: полюбуйтесь.

-- Что же по твоему дѣлать? Ты проповѣдуешь самую крайнюю неподвижность, крайній консерватизмъ!

Сергѣй Иванычъ съ минуту ходилъ.

-- А хоть бы и такъ? вдругъ встрепенувшись, сказалъ онъ.-- Что ты имѣешь противъ консерватизма? Консерватизмъ необходимъ въ обществѣ, консерватизмъ имѣетъ за себя много очень почтеннаго. И традиціи всегда за него, и потому-то онъ и законенъ, ибо что такое въ сущности традиція?-- не преданіе, не преданіе, не думай,-- это преемственность. Что такое консерваторъ?-- сохранитель. Значитъ -- преемлю и сохраняю -- двѣ первыя и важнѣйшія фазы всякой жизни въ природѣ.

-- А развитіе? замѣтилъ съ улыбкою сынъ.

-- Третья, третья, объяснилъ отецъ:-- зависящая отъ первыхъ двухъ. И такъ, преемлю, сохраняю -- а потомъ уже, потомъ уже развиваю. Вдумайся, какой другой принципъ можетъ выставить болѣе логическую, законную основу въ свое оправданіе, и не имѣетъ ли право гордиться то, что изъ себя даетъ жизнь всему послѣдующему? заключилъ онъ съ нѣкоторою гордостью.

Сынъ молчалъ. Онъ вообще не намѣренъ былъ спорить съ отцомъ. Если онъ и не раздѣлялъ всѣхъ крайностей отца, то противъ многаго въ душѣ онъ все-таки не желалъ-бы возражать. Да и не могъ, правду сказать: вѣдь это не военная исторія, въ которой онъ считалъ себя докою! "Да и какое мнѣ до этого дѣло?" думалъ онъ. "Мы сами по себѣ, а они, граждане, сами по себѣ. Все-таки будетъ такъ, какъ прикажутъ".

Сергѣй Иванычъ походилъ по комнатѣ, налилъ стаканъ воды, выпилъ, чтобы утушить жаръ, и заходилъ снова.

-- Почему я возмущаюсь этими порядками?-- не унимался онъ -- Потому, что я дальновиднѣе и искреннѣе другихъ. Я умѣю читать законъ; я знаю, что этотъ законъ, реально существовавшій сотни лѣтъ, признававшій извѣстныя права за моимъ дѣдомъ и отцомъ, даетъ и мнѣ право на то, что у меня теперь берутъ. И я возмущаюсь. Да, я возмущаюсь, я говорю это открыто, я возмущаюсь, видя нарушеніе моего права, а съ нимъ и закона, ибо я въ душѣ не консерваторъ, не консерваторъ -- этимъ словомъ еще мало сказано,-- а легитимистъ, русскій легитимистъ, приверженецъ законности и, какъ легитимистъ, я не признаю ни въ чемъ этихъ турдефорсовъ. Это я называю несвоевременнымъ либеральничаньемъ. Вотъ этому настоящее имя!

-- Это уже крайне, papa, это ужь односторонне, не согласился наконецъ рѣшительно сынъ. Это уже и для него показалось мрачнымъ.-- Ты не допускаешь никакого прогресса?

-- Уступки, уступки, а не вашъ прогрессъ; уступки я допускаю, но и то своевременныя и постепенныя. Мы тогда могли бы приготовиться: отпустить ихъ исподволь сами, продать земли.

Къ чести сына нужно сказать, что это его ужь возмутило.

-- Да, двадцать-два мильйона въ бобылей обратить позволь вамъ?

Сергѣй Иванычь очень разсердился.

-- Фуй, фуй, фуй, Викторъ!... Откуда это у тебя?... Съ тобой послѣ этого страшно оставаться въ комнатѣ.

Викторъ Сергѣичъ сжалъ недовольно губы и наклонился, какъ-бы собираясь продолжать чтеніе и тѣмъ покончить этотъ непріятный разговоръ.

-- Это было бы въ высшей степени и несправедливо и незаконно, сказалъ онъ горячо.

Сергѣй Иванычъ высоко поднялъ голову.

-- Никто больше меня не уважаетъ законности, съ гордостью сказалъ онъ.-- Какъ только самая ужасная несправедливость становится совершившимся фактомъ, закономъ -- я первый падаю ницъ и преклоняюсь.

-- Ну, вотъ тебѣ освобожденіе -- совершившійся фактъ.

-- Я и повинуюсь. Развѣ ты видѣлъ, чтобы я не пустилъ на дворъ становаго объявить, или ослушался въ чемъ?

-- Но вотъ же ты недоволенъ, осуждаешь, чуть не сопротивляешься?

-- Легально, легально, да, конечно. Я оставляю за собой эта право навсегда, съ удареніемъ объяснилъ онъ: -- навсегда!

Молчаніе.

-- Нѣтъ, сказалъ рѣшительно сынъ:-- я не крайній, ты знаешь, но мы съ тобою во многомъ не сходимся.

Сергѣй Иванычъ уставился въ полъ глазами и заходилъ въ раздумьѣ изъ угла въ уголъ, заложивъ руки назадъ... Онъ вздохнулъ тяжело.

-- Это болѣе прискорбно, чѣмъ можно подумать съ перваго раза, грустно сказалъ онъ, немного погодя, отвѣчая на послѣднее замѣчаніе сына.-- Я и самъ давно замѣчалъ это различіе нашихъ исходныхъ точекъ. Жаль, очень жаль! съ чувствомъ повторилъ онъ.

-- Время, время, papa... опять напомнилъ сынъ, какъ-бы оправдываясь.

Отецъ не удостоилъ его на это отвѣтомъ, а помолчавъ немного и не останавливаясь ходить, продолжалъ свое:

-- ... И вотъ почему еще я расхожусь съ тобой во взглядахъ за твою карьеру. Я не раздѣляю твоего оптимизма. Ты меня извини, прибавилъ онъ останавливаясь около сына и кладя ему дружески руку на плечо: -- старые бойцы вообще охотно идутъ въ вербовщики, шутя пояснилъ онъ съ нѣкоторою гордостью и опять заходилъ: -- На другихъ поприщахъ ты больше успѣлъ бы... Я старѣю, все можетъ случиться: ты бы могъ заступить. Да и пока мы могли бы много поработать вмѣстѣ, многозначительно подымая брови, добавилъ онъ:-- а время важное подходитъ!... Вѣдь, между нами говоря, всѣ наши въ сущности... очень недальніе господа. Это нужно сознаться. Ни на одного нельзя указать. Разумѣется, они и добры и благородны, они понимаютъ, что мы правы, понимаютъ всю настоятельную необходимость для всѣхъ насъ въ настоящую минуту соединиться, съобща дѣйствовать противъ общей опасности... Но вѣдь этого мало. Замѣчаешь, какъ это робко, неувѣренно высказывается и дѣлается?- Выставить знамя и умѣть открыто его защищать -- у нихъ не хватаетъ духу, они не умѣютъ. И нуженъ имъ человѣкъ. Ну, и благо ему будетъ, вразумительно, съ чувствомъ произнесъ Сергѣй Иванычъ:-- потому что у нихъ въ рукахъ средства, а это пока -- сила, сила. Такой человѣкъ можетъ стать современенъ вожакомъ цѣлой партіи, онъ будетъ держать въ своихъ рукахъ -- что ни говори -- цѣлый принципъ, важный въ соціальномъ отношеніи... А связи, а средства, а будущность?... И онъ махнулъ руками, какъ-бы желая осязательнѣе показать, что все это ужь такъ хорошо,-- что и разсказать нельзя.-- По англійски, по англійски нужно учиться, вздыхая заключилъ Сергѣй Иванычъ (этимъ совѣтомъ онъ всегда оканчивалъ подобные разговоры съ сыномъ): -- потому что нигдѣ болѣе, а въ Англіи, мы должны искать аргументовъ, насъ защищающихъ, примѣровъ политическаго умѣнія бороться; только тамъ можно встрѣтить кровныхъ представителей того типа, какой намъ скоро очень понадобится. Безъ этого языка теперь нельзя показаться въ порядочномъ обществѣ. Возьми графа О.-- Д., князя Щ. и Б--ва. Всѣ они знаютъ его, какъ родной языкъ. Ты встрѣчалъ у графа О. лорда В--ра и, самъ признаешься, что стѣснялся: по французски все это не такъ удобно; ты знаешь, какіе ревнивцы эти бульдоги, англичане, въ отношеніи своего языка. Такъ и во многомъ.

Можетъ быть, оттого, что Викторъ Сергѣичъ уже слышалъ подобные соблазны не въ первый разъ, а можетъ и потому, что никакой охоты не чувствовалъ запрягаться въ тотъ хомутъ, въ который хотѣлъ его нарядить родитель,-- впрочемъ, онъ былъ на столько смышленъ, что не могъ не видѣть слабыхъ сторонъ отцовскихъ иллюзій,-- но только, когда Сергѣй Иванычъ кончилъ и посмотрѣлъ на сына, онъ замѣтилъ, что тотъ очевидно уже не слушалъ его, углубившись окончательно въ чтеніе.

Отецъ походилъ еще въ раздумьѣ, а потомъ подошелъ въ сыну и, слегка улыбаясь, опять положилъ ему руку на плечо.

-- Ты не слушалъ меня, Викторъ... И не ѣшь ничего, прибавилъ онъ, замѣтивъ почти нетронутымъ цыпленка на тарелкѣ у сына. Тотъ ничего не отвѣтилъ и продолжалъ читать.

-- Вѣроятно, что нибудь интересное?

Сынъ улыбнулся и, ничего не отвѣтивъ, перевернулъ страницу, продолжая читать, отмѣтилъ что-то своимъ длиннымъ, заостреннымъ ногтемъ мизинца.

-- Confession d'une jolie demoiselle? нѣтъ?.... или дневникъ? улыбаясь, спросилъ шутливо Сергѣй Иванычъ, наклоняясь къ сыну.-- Ты отъ меня многое скрываешь, Викторъ.

Въ это время сынъ опять надъ какою-то мыслью особенно сильно улыбнулся, особенно сильно чиркнулъ ногтемъ и, какъ-бы въ отвѣтъ на послѣдній упрекъ отца, положилъ передъ нимъ тетрадку почтовой бумаги, мелко исписанную косымъ, женскимъ почеркомъ.

-- Прочитай, сколько нибудь, и скажи свое мнѣніе, попросилъ онъ.

Конечно, читатель догадывается, что это билъ дневникъ Ольги.

Но его лучше прочитать въ слѣдующей главѣ.

VIII.

Сергѣй Ивановичъ поднялъ свой пенсне, мотавшійся на шнуркѣ поверхъ халата, протеръ и, надѣвъ его на носъ, не торопясь, принялся за чтеніе. Тонкая, въ самыхъ уголкахъ губъ затаившаяся, лукавая улыбка подсказывала уже впередъ, что онъ готовился отнестись къ предлагаемому чтенію съ высокомѣрною недовѣрчивостью.

Дневникъ былъ слѣдующаго содержанія:

"1859 годъ.

"16-го ноября. Сегодня мое рожденье. Мнѣ исполнилось 16-ть лѣтъ... Maman позволила мнѣ въ первый разъ надѣть совсѣмъ длинное платье... Какъ я была рада! Какая я стала большая, какъ посмотрѣла въ зеркало, а то такою маленькою казалась, точно дѣвочка, просто стыдно!..."

Тавровъ сталъ пропускать многое, и останавливаться на тѣхъ только мѣстахъ, гдѣ, казалось, болѣе представлялось интереса.

"2 6-го ноября... Меня сегодня первый разъ вывезли на балъ, какъ большую, читалъ онъ: -- Maman говоритъ, что я себя хорошо держала, но что нужно быть скромнѣе, что молодой дѣвицѣ нейдетъ выказывать съ перваго же разу смѣлость и бойкость, что это значитъ mal élevée, что, напротивъ, болѣе идетъ застѣнчивость. А Наташа спорила съ мамой: говорила, что это ничего, и что это идетъ молодой дѣвочкѣ... Зачѣмъ она меня все еще продолжаетъ называть дѣвочкою и считать маленькою? какъ это досадно! Я ужь теперь не маленькая, а большая. Скажу ей когда-нибудь. Хотя бы при Серёжѣ не называла...

"...И какъ было весело на балѣ! Зала полная огней, цвѣтовъ, золота, людей и музыки. Какая прелесть, какъ это весело, какъ все это великолѣпно! Еслибы это чаще случалось!... Я танцовала съ Мишей Щ....нымъ, съ графомъ С...скимъ, съ Т., съ самыми лучшими кавалерами. Это все Наташа сдѣлала; merci ей, моей голубкѣ. Она говоритъ, что всѣ нашли меня очень... миленькою. Мнѣ и самой кажется, что я была сегодня, сверхъ обыкновенія, хорошенькою. Бѣлое платье, съ голубой легкой отдѣлкой, и эти двѣ бѣлыя камеліи въ волосахъ. Право, это должно было выйдти не дурно. И еще мама подарила серьги, браслетъ и брошку бирюзовые... Какая добрая эта мама!

" 4-го декабря. Barbe Мельникова имянинница... Былъ вечеръ. Много танцовали. Т. почти со мной одной танцовалъ. Maman сказала мнѣ потихоньку, что всѣ обращаютъ на это вниманіе, что это неприлично, и чтобы я для виду отказала ему нѣсколько разъ. Я исполнила... Но только зачѣмъ смотрѣть на то: обращаютъ ли на насъ вниманіе или нѣтъ?..."

Сергѣй Иванычъ пріостановился на этомъ мѣстѣ, повторяя про себя и вдумываясь въ эту фразу, потомъ двинулъ какъ-то слегка удивленно бровями и затѣмъ продолжалъ читать.

"...Вѣдь тутъ нѣтъ ничего дурного. И отчего нельзя танцевать съ кѣмъ хочется? Тогда-то и весело, когда танцуютъ съ кѣмъ нравится. Когда я потомъ сказала это сестрѣ, и она согласилась со мной, и очень смѣялась надъ мамой.

"...Еще что я замѣтила: какъ это на балахъ всѣ умѣютъ говорить странно, говорятъ-говорятъ, кажется и порусски, и понимаешь, а чувствуешь, что ничего не запомнишь, какъ-то все это такъ пусто, что рѣшительно не держится въ головѣ. Какъ это странно!... Т. опять болѣе всѣхъ со мной танцовалъ. Какой онъ хорошенькій.

-- Это ужь не на вашъ ли счетъ, Викторъ Сергѣичъ? проговорилъ шутливо отецъ, тонко улыбнувшись...

"Maman говорила, продолжалъ читать онъ, что Т. очень умный и богатый. Что же, что богатый? Мы сами богаты... Только я его боюсь. Онъ всегда такой серьёзный. Онъ говорилъ, что у него тамъ, въ Петербургѣ, много занятій. Онъ мнѣ даже говорилъ какія, да я не поняла. Нужно спросить у Наташи или у Володи.

" 13-го декабря. Отчего это, когда я спросила у Володи Суринскаго, чѣмъ занимается Т., онъ засмѣялся? Что же дурного быть военнымъ? Какой этотъ Володя!

" 24-го декабря. У насъ была ёлка для Серёжи. Потомъ танцовали... Я замѣчаю, что мнѣ ужь не такъ весело бываетъ во время танцевъ, какъ это было первые разы.

"...T. сказалъ мнѣ комплиментъ. Я почувствовала, что покраснѣла, но въ душѣ мнѣ было... Только, когда я открыла это потомъ Наташѣ, и сказала при Володѣ, что какъ счастливы женщины тѣмъ, что имъ оказываютъ такой почетъ въ обществѣ, и что за ними ухаживаютъ -- Володя Суринскій выразился, что это всегда, "когда кого хотятъ лучше обокрасть -- того заговариваютъ сладкими словами, или угощаютъ на гривенникъ, чтобы обчикрыжить (какое это у него нехорошее слово!) на тысячи". Тавровъ все это мѣсто отчеркнулъ ногтемъ. "Что онъ хотѣлъ этимъ сказать?"

"27-го декабря. Сегодня мама на меня сердилась за то, что я не умѣю будто бы себя держать при постороннихъ, и говорю все, что думаю. Буду теперь осторожна, чтобы не сердить добрую маму. Но отчего же нельзя говорить всего, что думаешь? Какъ это странно! Вѣдь я, кажется, ничего дурного не думаю...

"1860 годъ.

"1-го января. Новый годъ, Т. поздравлялъ и прощался: онъ скоро ѣдетъ назадъ въ Петербургъ. Теперь я знаю, чѣмъ онъ занимается: онъ хочетъ быть Наполеономъ, полководцемъ. Чего опять смѣялся Суринскій? Не понимаю. Что дурного быть Наполеономъ?... Нѣтъ, ужь это должно быть у Володи такой нехорошій, злой характеръ. Зависть вѣрно.

" 19-го января. Мама говорила, что скоро предстоитъ балъ въ дворянскомъ собраніи. Господи, да когда же этому конецъ? ужь я и измучилась. Это начинаетъ становиться скучнымъ... Сегодня балъ, завтра, послѣ-завтра... все балъ и балъ. Главное, что однообразно -- вотъ что тоскливо!... Опять эти "черные длиннохвостые попугаи", какъ ихъ, въ самомъ дѣлѣ, справедливо называетъ Володя, будутъ говорить свои умныя рѣчи, отъ которыхъ ничего въ головѣ не остается. Господи, хоть бы книгъ какихъ достать или хоть бы въ деревню скорѣй! Да что книги -- и читать-то не хочется: просто скука, сама не знаю отчего... И что это? всѣмъ въ мои годы нравятся танцы, а мнѣ сейчасъ же надоѣдаютъ: точно я уродъ какой!

" 8-го февраля. Не ѣдемъ на балъ -- ну, и слава-Богу отчасти:-- не съ кѣмъ -- maman и Наташа нездоровы, послѣ сегодняшней исторіи. Что это у Наташи было съ Володей? Мама плакала. Отчего отъ меня заперли дверь?... Неужели Наташа несчастлива съ Володей? Онъ такой умный, молодой, красивый, его всѣ такъ уважаютъ. Чего же ей еще не достаетъ?

"10-го февраля. Наташа, кажется, помирилась снова съ мужемъ. По крайней-мѣрѣ, я видѣла, что они, выходя изъ гостиной, поцаловали другъ у друга руку. Какъ это странно! Я думала, что только мужчины цалуютъ у дамъ руки, а женщины -- никогда. А впрочемъ, что же тутъ страннаго? Если дамѣ можно поцаловать, то отчего и мужчинѣ нельзя того же сдѣлать? Это, мнѣ кажется, справедливѣе было бы. Я бы, по крайней-мѣрѣ, поцаловала, конечно, еслибы любила."

Тавровъ рѣзнулъ ногтемъ по этому мѣсту.

"13-го февраля. Сегодня вечеромъ а просила Наташу сказать мнѣ откровенно, какого мнѣнія обо мнѣ Володя. Она засмѣялась, и долго не говорила. Она вѣрно все еще считаетъ меня дѣвочкой. Это просто обидно! Я ей сегодня прямо сказала, можетъ это и глупо: я сказала, что еслибы я была такою дѣвочкой, какою они меня считаютъ съ Володей, то я, напримѣръ, не скучала бы на балахъ, и должна бы все сильнѣй и сильнѣй привязываться къ танцамъ, а со мной, я замѣчаю, случается совсѣмъ наоборотъ. Я и сама не знаю, отчего это. Я умоляла ее сказать: что Володя говорилъ обо мнѣ; я стала ее цаловать... Она сказала, что я буду сердиться; я клялась, что нѣтъ. Она передала, что Володя пока считаетъ меня еще "барышней". Наташа засмѣялась при этомъ. Что же дурного быть барышней?... Потомъ она передавала, что Володя что-то говорилъ ей на счетъ нашего теперешняго образа жизни...

Тавровъ опять пріостановился и вдумался.

-- Ты понимаешь, откуда и какимъ это несетъ духомъ? спросилъ онъ у сына.

Тотъ закивалъ утвердительно.

-- И я подчеркнулъ это мѣсто, замѣтилъ онъ, указывая на поля тетрадки.

"Впрочемъ, Володя злой, и тётя и всѣ говорятъ qu'il est caustique. Онъ надо всѣми любитъ смѣяться, это по его глазамъ видно всегда. Онъ и надъ Т. смѣялся... И развѣ я виновата въ томъ, что мы ведемъ такой образъ жизни? Да и что же тутъ нехорошаго? наконецъ, что я должна дѣлать?... Постараюсь когда-нибудь вывести его на разговоръ объ этомъ. Вѣдь Володя злой, но умный, всѣ говорятъ.

" 16-го февраля. А вѣдь Володя вѣрно правъ. Это правда, я и сама чувствую, что все это не то, что мнѣ самой нужно, не то, чего хочется... Отчего эта пустота, эта тоска?

"18-го февраля. Скука и скука! Maman замѣтила, и спросила: что значитъ, что я стала задумчивой. Она говоритъ, что это оттого, что я стала мало выѣзжать. Можетъ быть. Въ самомъ дѣлѣ, что тутъ мудрить, когда у всѣхъ это такъ просто устроивается и другіе же не скучаютъ... Не оттого ли это, что я думаю болѣе, чѣмъ слѣдуетъ? Нужно разсѣяться. Послѣ-завтра мы ѣдемъ опять въ собраніе. И maman хочетъ, чтобы я разсѣялась.

" 20-го февраля (Черезъ день). Ну, вотъ и была опять на балѣ. Опять эти знакомыя, обычныя лица и заученна, какъ говорятъ, рѣчи и движенія. Опять пустота и скука. Нѣтъ, не поѣду теперь скоро.

" 21-го февраля. Maman опять сердилась: зачѣмъ я задумчива. "Это разовьетъ въ тебѣ мечтательность, сказала она: -- я этого не желала бы. Это уже погубило мнѣ одну дочь. Я не хочу, чтобы и съ другою случилось то же"... То черезчуръ весела, откровенна -- не хорошо; то задумчива -- тоже не нужно. Не угодишь никакъ.

"27-го февраля. Скука и скука!

"1-го марта. Вчера я сказала Володѣ, что скучаю. Онъ замѣтилъ, что это его радуетъ, что не скучаютъ, занимаясь долго однимъ и тѣмъ же, только люди односторонніе, ограниченные... Такъ ли это? Наташа вообще говорила мнѣ, что Володя какъ-то выразился ей на мои счетъ, что я хоть и "барышня" (смѣшной человѣкъ!), но что я еще молода и изъ меня можетъ выйдти что нибудь... Что онъ подъ этимъ "что нибудь" подразумѣваетъ?

"2-го марта. И все-таки тоска и скука!

"10-го марта. Скука и тоска!

"20-го марта. Скука, тоска и опять скука, скука и вѣчная скука. Господи, что это! И еще ко всему этому, мама продолжаетъ сердиться. Хоть бы въ деревню скорѣй...

"Нѣтъ, бросаю писать дневникъ, ничего не выходитъ. Нельзя же, чтобы онъ весь только изъ этого и состоялъ.

"20-го апр ѣ ля. Цѣлый мѣсяцъ не раскрывала дневника. Вчера Володя и сестра у насъ опять обѣдали. Послѣ обѣда, maman ушла спать и мы остались одни. Володя опять меня назвалъ "барышней". Мнѣ было очень обидно, я чувствовала. Онъ вѣрно подъ этимъ подразумѣваетъ что нибудь дурное, потому что говоригь всегда это слово презрительно. Я чуть не заплакала и, кажется, наговорала ему много рѣзкаго. Я просила его сказать мнѣ прямо: отчего онъ никогда не хочетъ говорить со мной, какъ съ взрослой, а всегда шутитъ и относится -ко мнѣ, какъ къ дѣвочяѣ; я его также просила сказать мнѣ, что онъ находитъ дурного въ словѣ "барышня" и что, по его мнѣнію, значитъ это выраженіе. Онъ очень долго смѣялся и сказалъ, что это значитъ "въ переводѣ на человѣческій языкъ", какъ онъ выразилсяикуклам(какой мужикъ часто бываетъ этотъ Володя, и какъ это вѣжливй говорить такія вещи въ глаза!), и что будто такая кукла обязана ничего своего не имѣть въ головѣ, повторять только заученое, поступать всегда не какъ хочется, а какъ велятъ, и назначать себя въ будущемъ только для того, чтобы почитать счастіемъ сдѣлаться чьею ни- будь законною содержанкою, нянькою, прачкою и кухаркою. Онъ при этомъ даже еще хуже какъ-то выразился, да я не поняла его хорошенько... Я не поняла также сразу, что это такое: содержанка и спросила. Онъ засмѣялся, покраснѣлъ и сказалъ, что Наташа мнѣ потомъ объяснитъ, что это значитъ. Вѣрно, что нибудь очень дурное. Когда мнѣ потомъ Наташа объяснила, я очень удивилась, что есть такія негодныя созданія, и мнѣ было очень стыдно за всѣхъ насъ, женщинъ. Только какой этотъ Володя, какъ онъ часто неприлично говоритъ!...

"Вечеромъ я ему сказала, что никакъ не могу себѣ объяснить, что общаго находитъ онъ между дѣвушкой, идущею, напримѣръ, по неволѣ замужъ, и такою негодницею, которая идетъ на содержаніе. Онъ замѣтилъ, что это долго объяснять. Я все-таки просила. Онъ сказалъ, что если женщина не умѣетъ сама себя содержать, то въ строгомъ смыслѣ она содержанка -- мужъ ли ее содержитъ или любовникъ. Онъ право сумасшедшій!... Но вотъ что удивительно: когда онъ мнѣ это разъяснялъ, вѣдь мнѣ и въ самомъ дѣлѣ показалось, что это такъ. Странно что-то. Я этого еще ни отъ кого не слышала... Впрочемъ, можетъ, онъ и въ самомъ дѣлѣ правду говоритъ. Что я знаю!... Только вотъ еще что,-- какъ онъ любитъ все порицать, я замѣтила. Никогда онъ ни съ кѣмъ не сходится, всегда думаетъ иначе, чѣмъ всѣ, чѣмъ даже все общество... Впрочемъ, отчего же непремѣнно думать какъ всѣ: у всякаго своя голова.

"24-го апрѣля. Я долго обдумывала всѣ эти дни мой послѣдній разговоръ съ Володей. Сегодня я просила его не называть меня съ этихъ поръ "барышней", что я не хочу этимъ быть; какъ я теперь понимаю -- это обидно. Онъ засмѣялся и сказалъ, что для этого прежде всего нужно постараться "смѣть свои сужденія имѣть", не быть никому обязанной и умѣть самой себя содержать, тогда не будешь сначала содержанкой маменькиной, а потомъ -- мужниной.

Тавровъ пріостановился.

-- By компрене? шутливо спросилъ онъ, поднимая глаза на сына. Замѣтно было по лицу, что онъ начиналъ уже злиться:-- ферштеензи, что это значитъ? Сынъ ничего не отвѣтилъ и потому отецъ продолжалъ читать съ злою усмѣшкой.

"Это правда, какъ это не хорошо жить на чужой счетъ. Какъ бѣдная мама иногда огорчается и бьется, чтобы намъ доставить что нужно -- а мы и не понимаемъ этого, не цѣнимъ. Какъ это не хорошо! Мнѣ стыдно, когда подумаю теперь, какъ я капризничала и требовала еще недавно купить мнѣ колье, когда не имѣла на то никакого права. А вѣдь я же сама считаю себя не маленькою, я не Сережа.

"Да, все, что говорилъ Володя мнѣ послѣдній разъ -- правда, сущая, сущая правда, какъ я теперь понимаю. Какъ я благодарна ему, что онъ мнѣ разъяснилъ. И какъ это просто; какъ я сама до этого не додумалась? Вѣрно, ужь и то правда, что онъ говорилъ насчетъ того, что если жена хочетъ быть вѣкъ любимою мужемъ, то чтобы жила своими средствами. Онъ говоритъ, что въ большинствѣ случаевъ, потому-то у насъ всѣ и несчастливы въ семейной жизни, что не слѣдуютъ этому правилу. И какъ это мы женщины такъ мало самолюбивы, что не видимъ этого!... Подумаю еще...

"У Наташи опять была ссора съ Володей. Какъ это убиваетъ бѣдную маму!

-- И замѣть, оговорилъ отецъ, пріостанавливаясь читать на минуту: -- замѣть это попеченіе о благоустройствѣ чужаго счастья, когда своего не умѣютъ сляпать. Это знаменательно.

" 27-го апрѣля. Мама опять спрашивала: отчего я задумчива. Я сказала, что и сама не знаю, что тоска беретъ. Она замѣтила, что это отъ того, что я бросила заниматься музыкою. Совсѣмъ не отъ того. Музыка меня только всегда возбуждаетъ (лучше не умѣю выразиться), я это замѣтила, и никогда не удовлетворяетъ вполнѣ... Да и можетъ ли еще она вполнѣ удовлетворить кого нибудь? Вѣдь она только для сердца, Володя говоритъ, а для ума -- ничего. И мнѣ кажется, что это только вполовину. Впрочемъ, не знаю.

" 30-го апрѣля. Сегодня былъ такой случай: Наташа увидѣла мой дневникъ и очень удивилась, что онъ у меня есть (я ей никогда не говорила, что пишу его), она стала просить, чтобы я ей показала. Я долго не рѣшалась: мнѣ было очень совѣстно. Потомъ позволила. Она прочитала, и стала задумчиво въ меня вглядываться. Она еще такъ странно на меня никогда не смотрѣла. Это меня очень удивило. Я просила ее сказать, отчего она такъ странно на меня смотритъ. Она не сказала, а только предупредила, что она виновата передо мной (въ чемъ?) и что съ этихъ поръ она не будетъ уже меня считать дѣвочкою... Я вообще замѣтила, что она перемѣнилась послѣ этого въ обращеніи со мной. Что же такое она здѣсь нашла? Она хотѣла его у меня взять, чтобы показать Володѣ, но я ни за что не согласилась.

"3-го мая. Мама дала мнѣ прочесть новый хорошій романъ: Рудинъ. Я прочла. Мнѣ понравилась Наташа въ этомъ романѣ: она такая рѣшительная. Я тоже такъ поступила бы, мнѣ кажется. Впрочемъ, не знаю. А какой этотъ Рудинъ нерѣшительный, точно не мужчина.

"8-го мая. Т. въ Москвѣ и былъ у насъ. Они съ Володей, кажется, не любятъ другъ друга. Володя всегда такой насмѣшникъ, я уже не вытерпѣла, вступилась потомъ за Т. и спросила Суринскаго, что онъ находитъ дурного въ томъ, что тотъ посвятилъ себя этого рода занятію, что туда идутъ все хорошіе люди. Онъ опять, по своему обыкновенію, цинически засмѣялся и какъ-то вульгарно выразился. Да, онъ сказалъ: "и липа дерево не дурное, да почти никуда негодное -- оттого болѣе и идетъ на лапти и рогожи". Какія у него выраженія!"

Тавровъ взглянулъ на сына черезъ столъ съ полушутливою, полузлою улыбкой:-- Это ужь называется не въ бровь, а прямо въ глазъ, замѣтилъ онъ на послѣднее выраженіе Суринскаго: -- нельзя, передовые... Сынъ кивнулъ ему дружески головою и презрительно улыбнулся.

"13-гo мая. Недавно я его спросила: что мнѣ читать. Онъ сказалъ: "чего не знаете". Я призналась, что многаго не знаю. Володя замѣтилъ, что это очень нехорошо. Мнѣ было очень стыдно. Онъ такъ обидно смотрѣлъ на меня при этомъ. Когда, съ недѣлю тому назадъ, онъ засталъ меня разъ за чтеніемъ, онъ спросилъ меня: что я читаю. Я сказала, что романъ. Онъ замѣтилъ: "охота вамъ читать такія глупости, когда сами же вы сознаетесь, что не знаете многаго болѣе нужнаго". У него всегда что-нибудь оригинальное... Отчего романы глупость? Они всѣмъ такъ нравятся. Развѣ можетъ быть глупостью то, что всѣмъ нравится, если глубже вглядѣться? Это что-то ужь не то... И отчего когда онъ узналъ, что я читаю романъ Жоржъ-Занда, онъ выразился, что это "узкая писательница"? Какже, а всѣ говорятъ, что Жоржъ-Зандъ передовая писательница? У Володи, я вижу, это уже болѣзнь -- со всѣми несоглашаться.

"Наташа объяснила мнѣ потомъ, почему ея мужъ считаетъ Жоржъ-Зандъ узкой писательницею. Онъ находитъ, что она отстаиваетъ только право женщины свободно любить, а свободы женскаго труда, свободы общественнаго положенія и равенства правъ женщины въ обществѣ на все остальное -- этого она не рекомендуетъ, за это не бьется, далѣе не идетъ.

Тавровъ въ шутку шибко занюхалъ въ пальцы, какъ-бы желая показать, что чувствуетъ что-то острое.

"Можетъ, Володя и правъ. Признаюсь, я все это еще не хорошо понимаю; только мнѣ и самой кажется, если просто смотрѣть на вещи: почему женщина не имѣетъ права пользоваться всѣмъ этимъ наравнѣ съ мужчиной? Это несправедливо, это оттого вѣрно, что мужчины сильны -- и пользуются этимъ превосходствомъ. Такъ и Володя говоритъ. Разумѣется, оттого; я думала объ этомъ. Какъ это низко!

-- Вотъ они, цвѣтки-то, сказалъ Сергѣй Иванычъ, не отрываясь и продолжалъ читать.

"16-го мая. Мама объявила, что мы вътэтомъ году, въ концѣ мая, ѣдемъ въ деревню -- значитъ, черезъ нѣсколько дней. Наташа тоже поѣдетъ. Какъ это будетъ весело! А Володя не поѣдетъ. Я слышала, сегодня maman говорила, что она считаетъ необходимымъ, чтобы Наташа съ мужемъ разсталась на время. Зачѣмъ это?... Но слава-Богу, что ѣдемъ-таки! Хоть тамъ нельзя ли будетъ разсѣяться.

"Да, я забыла записать, у насъ обѣдалъ на дняхъ товарищъ Володи -- литераторъ М. изъ Петербурга. Какое у него непріятное лицо, а какой умный, какъ онъ говоритъ! Какъ онъ и Володя хорошо спорили съ дядей Николаемъ изъ-за насъ, женщинъ, когда зашла рѣчь. Я готова была ихъ обоихъ расцаловать, хотя этотъ М. такой и противный съ виду. Какъ этотъ М. вѣрно понимаетъ женское сердце! Какъ я въ душѣ радовалась, когда онъ такъ хорошо сказалъ дядѣ, что его "узкій, убогій взглядъ" (какъ дядѣ непріятно было слышать это, какъ я замѣтила) на назначеніе женщинъ долженъ напоминать всякому взгляды старинныхъ русскихъ сборниковъ, въ родѣ Домостроя, которые толковали, что женщина есть существо "нечистое, смрадное, немощное, неумное"... Какъ это глупо со стороны дяди, въ самомъ дѣлѣ. Точно мы живемъ въ XVI, XVII вѣкѣ. Какъ я рада была, когда послѣ Наташа и maman захлопали М. и стали смѣяться надъ дядей. Какъ дядя злился, такъ ему и нужно!.. Только какъ жаль, что я не поняла многаго изъ того, о чемъ они потомъ съ Володей спорили. Нужно будетъ Наташу спросить. Что это такое: субъективность и объективность, на которыя они все напирали въ разговорѣ о насъ?

"21-го мая. Наташа сказала, что Суринскій велѣлъ передать мнѣ: зачѣмъ я читаю все французскіе романы, да еще такіе плохіе, какъ графини Дашъ, Ашара и Фелье; что между русскими можно въ этомъ отношеніи найдти не хуже, что тѣ романы даже не могутъ быть мнѣ понятны, вѣроятно, такъ-какъ я не могу знать французской жизни, что они будутъ даже мнѣ положительно вредны, такъ-какъ, поставленная въ необходимость жить подъ условіями другого общества, я только буду напрасно "раздражать себя насчетъ такихъ блюдъ, которыхъ мнѣ никогда не придется ѣсть" (это его собственныя слова, передавала Наташа), что это вредно, такъ-какъ развиваетъ мечтательность и "зудъ" (какія у него всегда выраженія!) къ неосуществимому. Онъ находитъ, что русскіе хорошіе романы мнѣ полезнѣе, чтобы я читала Тургенева или недавній романъ Гончарова. Что они -- каковы бы ни были -- хоть и не Богъ-знаетъ что (какъ онъ все любитъ унижать!) -- но могутъ научить русскаго человѣка любить. Онъ и не знаетъ, что я уже все это прочла. "Научить любить!" Какъ это смѣшно. Мнѣ кажется, тутъ ужь Володя ошибся: развѣ можно научить любить, развѣ это не особенная способность сердца, которой можетъ и не существовать въ человѣкѣ? Развѣ слѣпорожденнаго можно научить видѣть, самъ же онъ недавно такъ выразился?... А у кого есть эта способность, тотъ и безъ ученья обойдется. Но это правду онъ говоритъ, что мы, русскія дѣвушки, не умѣемъ любить, и насъ нужно этому еще учить. И мнѣ всегда тоже казалось, глядя на подругъ, какъ онѣ легко къ этому всегда относятся... Впрочемъ, я сама никогда не любила и потому, можетъ быть, не имѣю права пока разсуждать объ этомъ. Неужели и я не съумѣла-бы любить?-- какъ это страшно подумать!.. Ну, а "русскіе" мужчины умѣютъ ли любить?-- тоже нѣтъ.

" 29-го мая. Вотъ мы и въ деревнѣ наконецъ..."

-----

-- И прекрасно, сказалъ полушутливо, полусерьёзно Сергѣй Ивановичъ, отрываясь отъ чтенія и выпрямляясь на стулѣ:-- тутъ мы можемъ остановиться.-- Онъ загнулъ уголъ тетрадки:-- остальное когда-нибудь послѣ. Спать пора -- третій часъ. И онъ всталъ.

Но сыну, разумѣется, не того отъ отца хотѣлось, и потому онъ устремилъ испытующій взглядъ на старика, какъ-бы стараясь разгадать, какое впечатлѣніе выпесъ старикъ изъ этого чтенія... Отецъ и самъ, кажется, угадалъ.

-- Ты желалъ знать мое мнѣніе? спросилъ онъ.

Викторъ дружески кивнулъ головою.

-- Объ ней... Онъ слегка хлопнулъ рукой по дневнику, какъ-бы и въ самомъ дѣдѣ признавая этимъ жестомъ, что здѣсь вся Ольга, въ этомъ дневникѣ.|-- Объ ней ничего не скажу.... Но я тебѣ давича совѣтовалъ ковать желѣзо пока горячо. Теперь я тебѣ скажу только: куй, да всматривайся, хорошенько всматривайся, можно сильно обжечься... А лучше, лучше... если можно... Впрочемъ, нѣтъ, взявъ за руку сына, поспѣшно прибавилъ онъ:-- я не мѣшаюсь... ты имѣешь полное право имѣть на это свои взгляды... Только еще разъ спрошу тебя: знаешь ли ты ее?

На этотъ разъ Викторъ уже не сдѣлалъ той пренебрежительной и, пожалуй, даже презрительной мины, какую позволилъ себѣ выкинуть, когда они ѣхали часовъ съ пять тому назадъ въ фаэтонѣ. Онъ и самъ былъ теперь полонъ недоумѣнія. Дневникъ раскрывалъ ему такія новинки, что онъ долженъ былъ сознаться въ необходимости вдуматься, всмотрѣться хорошенько во многое, а пока признать въ душѣ, что онъ Ольги совсѣмъ не зналъ, какъ воображалъ до сихъ поръ.

-- Ну, а все-таки, что ты объ ней думаешь? спросилъ онъ отца, не вытерпѣвъ-таки.

-- Что?... Сергѣй Иванычъ уставился на мгновеніе въ раздумьѣ на огонь.-- Ничего, да и какъ сказать, вѣдь мы еще не кончили всего дневника. Все это очень и невинно, и ничего тутъ нѣтъ дурного, предосудительнаго, но я во всемъ этомъ вижу одно, что духъ теперешняго времени, тлетворное дыханіе этой повсемѣстной заразы, успѣли пустить свои корни глубже, чѣмъ можно подумать это съ перваго раза; ядъ проникъ въ самыя, такъ-сказать, тонкія периферіи общественнаго организма, въ самыя, повидимому, чистыя, невинныя, неиспорченныя еще созданья; даже они не могли уберечься отъ этого. Ужасное время!-- Онъ и тутъ-таки остался вѣренъ себѣ.-- И это повсемѣстно, на это натыкаешься на каждомъ шагу. Я сейчасъ у Оглобиныхъ видѣлъ то же самое, не говорю на большомъ болванѣ -- это уже отпѣтый народъ, а на дѣвушкѣ, только что вышедшей изъ института... Впрочемъ -- тутъ онъ опять слегка ударилъ по дневнику -- удивляться нечему, если знать, что такое самъ этотъ "Володя", какъ она его наивно называетъ. Сергѣй Иванычъ горько улыбнулся. Онъ уже начиналъ опять кипятиться.-- И ты замѣтилъ?-- опять легкій взглядъ на дневникъ,-- она чуть не молится на него. Вѣдь это въ Москвѣ извѣстный коноводъ... Мальчишки въ гимназіяхъ такъ за нимъ и бѣгаютъ, у другихъ и учиться не хотятъ... Самый модный въ настоящее время учитель-естественникъ въ цѣлой Москвѣ! Гимназіи на расхватъ приглашаютъ! Министръ публично руку ему подалъ за что-то въ послѣднее посѣщеніе Москвы. А директоровъ не удостоиваютъ такой чести, замѣть! Вотъ до чего можетъ дойти россійскій прогрессъ!... А этотъ господинъ Суринскій, я тебѣ скажу, ни болѣе ни менѣе, какъ въ Лондонѣ, въ Брюсселѣ, да въ Женевѣ, чортъ его знаетъ, зачѣмъ цѣлый годъ прожилъ недавно, съ В. Гюго амикошонствуетъ,-- ей-богу, ей-богу, поспѣшно прибавилъ Сергѣй Иванычъ, замѣтивъ тѣнь недоумѣнія на челѣ у сына: -- какъ же, какое-то новое стихотвореніе тотъ ему посвятилъ "въ память пріятныхъ часовъ, проведенныхъ вмѣстѣ", какъ было напечатано. Ишь, какъ невинно!... Карлъ Фогтъ, Карлъ Фогтъ, извѣстный атеистъ, одинъ изъ столбовъ современнаго безбожія, матеріализма -- Карлъ Фогтъ, изволите ли видѣть, далъ лестный отзывъ о ихъ, володинькиныхъ, занятіяхъ... Онъ сдѣлалъ злую гримасу губами:-- у какой-то букашки стимулъ новый въ мозгу, какіе-то узлы, что ли, изволили открыть... Академія одобрила... Ну, и, конечно, министру (нельзя же было не подать руки. Le barbare будетъ, если не подастъ... А того и не хотятъ видѣть, что -- я голову даю на отсѣченіе -- если онъ не членъ какого-нибудь кружка всесвѣтныхъ революціонеровъ...

Тутъ Сергѣй Иванычъ, съ особенною горячностью, велерѣчиво распространился о духѣ неспокойства, жаждѣ личной корысти, духѣ честолюбія и о всемъ томъ, что обыкновенно ставится у людей, подобно ему озлобленныхъ и скудныхъ фантазіей,-- атрибутомъ, никому неизвѣстнаго, кромѣ ихъ самихъ, чина какого-то всесвѣтнаго революціонера, каковымъ, по мнѣнію Таврова, непремѣнно долженъ былъ обладать Суринскій открывъ, какіе-то "узлы въ мозгу букашки".

Даже сыну показалось это смѣшнымъ...

Черезъ нѣсколько минутъ Сергѣя Иваныча уже не было въ комнатѣ: онъ отправился спать. Но самъ Викторъ не могъ вытерпѣть -- его самолюбіе было сильно подстрекнуто угрозами Ольги на его счетъ, и онъ съ прежнею жадностью опять принялся отыскивать въ толстомъ дневникѣ мѣста, до него относившіяся.

Что онъ прочиталъ или, по крайней мѣрѣ, что онъ нашелъ тамъ относящагося до него, мы узнаемъ объ этомъ впослѣдствіи. Мы будемъ открывать это читателю понемногу...

IX.

Пока они спятъ, мы поговоримъ нѣсколько о нихъ. А propos, біографія Сергѣя Ивановича.

Самъ Сергѣй Ивановичъ въ молодости воспитывался въ какомъ-то благородномъ пансіонѣ въ Москвѣ, побывалъ въ университетѣ и вышелъ въ жизнь, какъ часто случается съ молодыми людьми, безъ всякой опредѣленной мысли о той дорогѣ, которую придется избрать въ жизни. Впрочемъ, времени впереди казалось довольно. Хотѣлось пожить. Родители не очень доѣзжали его побужденіями избрать что нибудь опредѣленное, благо жили хорошо, и большія траты сына не тяготили ихъ. То было время наивысшаго развитія крѣпостничества, когда дворяне, обладая избыткомъ средствъ къ жизни, не считали еще необходимымъ непремѣнно наряжаться въ казенный мундиръ, ища въ службѣ матеріальнаго подспорья. Тавровъ прожилъ безъ дѣла уже цѣлыхъ четыре или пять лѣтъ въ Москвѣ и прожилъ превесело. Онъ иплъ жизнь полною чашей, какую давала у насъ еще недавно молодость и избытокъ средствъ, и не засматривался впередъ. Это былъ тогда грудастый, здоровый, краснощокій, такъ что становилось даже завидно глядя на него -- рослый щ ловкій юноша. "Успѣю еще, думалъ онъ, вотъ съ годикъ пожуирую, а тамъ, если уже нужно будетъ поступить на службу, опредѣлюсь куда нибудь въ Петербургѣ. Вотъ кстати у папа есть кто-то родичь въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ. Вотъ бы куда нибудь этакъ... аташе недурно бы! Протекція есть... университетскій... верну потерянное".

Но случилось обстоятельство, толкнувшее его на дорогу, по которой, правду говоря, онъ всего менѣе преяще думалъ идти, а потомъ, попавъ на нее, свыкся и послѣ даже не имѣлъ причинъ сожалѣть. L'homme propose, Dieu dispose!

Въ половинѣ тридцатыхъ годовъ въ Москвѣ случилась исторія, надѣлавшая много шуму, подобно тому, какъ и впослѣдствіи было нѣсколько такихъ же примѣровъ. Сочинилась между -передовою молодежью пирушка. Кутили у кого-то изъ товарищей. Подпивъ, какія-то пѣсни пѣли, много говорили... Объ этомъ узнали. Время было строгое: іюльская революція была въ свѣжей памяти, съ польской только что у себя дома покончили; дѣло Фіески всѣхъ занимало. Смотрѣли въ оба. Молодежи впервые стали серьёзно недовѣрять; въ университетахъ опять принимались чрезвычайныя строгости, вспоминались времена Магницкаго: требовали, чтобы студенты всегда ходили по формѣ, отдавали на улицѣ честь военнымъ, навѣщали церковь по воскресеньямъ, изъ богословія предѣльный балъ на экзаменахъ возвышенъ. Видимо опасность была... Наконецъ добрались и до неслужащихъ. Приказано было требовать, чтобы молодые люди служили, внушать, какъ неприлично дворянину не служить. Moсковскій генерал-губернаторъ, встрѣчая Таврова на всѣхъ блестящихъ балахъ столицы, любуясь его дѣйствительно тогда красивою осанкой и зная его съ хорошей стороны черезъ различныхъ его тетушекъ (а ихъ у него- въ Москвѣ, какъ у каждаго порядочнаго джентльмена, было не мало), милостиво, но тонко и безобидно, раза два или три въ разговорѣ съ нимъ далъ ему понять, какъ необходимо было бы и ему исполнить волю высшаго правительства, избравъ что нибудь опредѣленное, даже любезно предложилъ ему числиться у него въ канцеляріи. Но Тавровъ жилъ тогда весело, онъ былъ на зенитѣ своихъ успѣховъ, влюбляя въ себя мазуркою поочередно чуть не весь московскій бомондъ, и потому не торопился исполнить намекъ градоправителя. Послѣдній не настаивалъ, такъ-какъ говорилъ это Таврову только такъ, болѣе изъ доброжелательства, между прочимъ, встрѣчая его на балахъ, и вслѣдъ затѣмъ за многотрудностью служебныхъ дѣлъ и слабостью памяти, тотчасъ же забывая и о самомъ существованіи Таврова до слѣдующаго какого нибудь большаго бала или вечера. А тутъ еще любовь замѣшалась: Тавровъ только что познакомился съ будущею своею невѣстой.

Не болѣе, какъ мѣсяца черезъ два послѣ послѣдняго подобнаго разговора на раутѣ, у извѣстной тогда въ Москвѣ писательницы и вѣтренницы графини Z., генерал-губернаторъ давалъ большой балъ у себя по случаю посѣщенія столицы очень высокою особою. На балѣ особа была очень въ духѣ и милостиво допустила, чтобы ей представили многихъ и неимѣвшихъ право на эту честь. Особа оставалась на балѣ долѣе обыкновеннаго. Тавровъ былъ замѣченъ въ мазуркѣ. Особа спросила его фамилію у градоначальника, ходившаго весь вечеръ за гостемъ съ огромною блестящею толпою генераловъ и адъютантовъ, справилась объ его службѣ, и узнавъ о томъ, что онъ нигдѣ не служитъ, потребовала его къ себѣ и милостиво, съ милой улыбкой, но и съ оттѣнкомъ строгости на своемъ дѣйствительно прекрасномъ, мужественномъ лицѣ, сказала ему, что танцуетъ онъ хорошо, но что "дворянину нужно служить и служить". Еще спросили его, родственникъ ли ему -- ской губернскій предводитель (это былъ его отецъ) и гдѣ онъ воспитывался и почему не служитъ. Тавровъ почтительно, съ замирающимъ сердцемъ, на послѣднее тихо отвѣтилъ, что не успѣлъ еще выбрать рода службы. Тогда ему сказали, что онъ съ виду "молодецъ, молодецъ"! и потому долженъ служить въ военной службѣ, въ гвардіи. Потомъ позволили ему идти. Это вообще было время, когда гражданская служба была, такъ-сказать, въ загонѣ, ее не считали о^епь полеоною для государства; ее, такъ-сказать, терпѣла только, и она мало представляла шансовъ для карьеры. Потому-то къ военной службѣ тогда привлекались самыя лучшія силы образованнаго общества, почти вся интеллигенція народа. Ну, и быть тогда офицеромъ -- было дѣйствительно хорошо.

Нужно было повиноваться. Тавровъ сталъ военнымъ. Вскорѣ онъ женился, черезъ годъ у него родился сынъ Викторъ, уже извѣстный намъ. Тавровъ очень счастливо въ нѣсколько лѣтъ выслужился, и по смерти отца, будучи еще молодымъ уланскимъ полковникомъ гвардіи, вышелъ въ отставку, чтобы заняться хозяйствомъ... Тутъ онъ овдовѣлъ... Тамъ началось его предводительство, почти безсмѣнное въ теченіе многихъ трехлѣтій.

Тавровъ и тутъ успѣлъ выдаться и хорошо поставить себя. Образованіемъ онъ дѣйствительно былъ выше другихъ (тогда университетскихъ вообще было еще мало), уже тогда выписывалъ гибель иностранныхъ журналовъ и газетъ, много читалъ, первый завелъ у себя молотилки и хозяйственныя улучшенныя машины, въ бытность въ Петербургѣ даже записался въ члены вольноэкономическаго общества и почитывалъ тамъ публично свои рефераты о трехпольномъ хозяйствѣ, разведеніи клевера, и проч.; словомъ, всѣмъ внушилъ къ себѣ, не совсѣмъ безъ основанія, то уваженіе, основанное на страхѣ, которымъ такъ легко даритъ у насъ въ провинціи бѣдный, недальній и необразованный помѣщикъ -- богатаго, повидимому, умнаго и сколько нибудь образованнаго собрата.

Подошла крестьянская реформа. Тавровъ, по званію предводителя, попалъ въ губернскій комитетъ. Больно было его сердцу помириться съ мыслію, что нужно разстаться со всѣмъ порядкомъ, посреди котораго такъ сладко жить. Тѣмъ не менѣе нужно было покориться неизбѣжности. Онъ понялъ, что подуло новымъ духомъ, и что тотъ менѣе потеряетъ, кто подчинится общему теченію и станетъ впереди. Въ комитетѣ онъ сказалъ такую рѣчь въ оправданіе необходимости отказаться отъ личнаго выкупа, что мелкихъ помѣщиковъ даже покоробило, когда они узнали. Прослылъ онъ краснымъ.... Но при дальнѣйшихъ занятіяхъ, при обсужденіи проекта крестьянскаго надѣла, началъ онъ тормозиться. Это уже было выше его силъ. Онъ пока только слегка старался оспоривать подобное право "въ принципѣ", говоря, что право на землю неоспоримо принадлежитъ помѣщику. Не послушались. Тѣмъ не менѣе, многимъ это пришлось по вкусу. Послала его въ столичный комитетъ -- а тамъ онъ наткнулся на людей, солидарныхъ съ нимъ по этому вопросу. Въ числѣ подававшихъ въ коммисіи особое мнѣніе, въ которомъ признавалось вреднымъ для государства и несправедливымъ по самому существу дѣла надѣленіе освобождаемыхъ землею, оказался и нашъ знакомецъ Тавровъ. По случаю разногласія своего въ этомъ взглядѣ съ правительствомъ, они просили увольненія ихъ отъ занятій въ коммисіи. Предсѣдатель обмѣнялся съ ними длиннымъ письмомъ, въ которомъ вѣжливо пожалѣлъ, что лишается такихъ "опытныхъ и полезныхъ" сотрудниковъ. Тѣмъ не менѣе ихъ, это "меньшинство", сбыли, по просту говоря. Многіе смирились. Тавровъ не угомонился. Вт Берлинѣ у Бэра, въ Лейпцигѣ у Брокгауза, время отъ времени, стали появляться анонимныя брошюрки, въ родѣ: Нѣчто о крестьянскихъ надѣлахъ, Замѣчаніе на труды редакціонной коммисіи по крестьянскому вопросу, а послѣ освобожденія крестьянъ: Будущность Россіи и русское дворянство, Мелкіе или крупные собственники? и наконецъ еще недавно: О пользѣ высокаго ценза, О вредѣ демократизаціи Россіи и т. д. Молва указывала на Таврова какъ на автора ихъ. Онъ дѣйствительно переписывался и ѣздилъ въ Петербургъ навѣщать коноводовъ самой копсерватпиной помѣщичьей партіи. Его встрѣчали съ радостію, ласкали и ссужали деньгами, видя въ немъ дѣятельнаго, неистощимаго и полезнаго для своихъ цѣлей человѣка. Во всѣхъ названныхъ брошюрахъ онъ постепенно, мало-по малу, проводилъ одну и ту же мысль. Его образъ мыслей и убѣжденій начиналъ принимать строго-опредѣленный оттѣнокъ Читатель уже знаетъ, какой это именно оттѣнокъ.

И сынъ удался. Сергѣй Ивановичъ былъ человѣкъ, какъ видитъ читатель, хотя и странный, но далеко недюжинный и хорошо образованный. На воспитаніе сына онъ тратился щедро. Понимая, что новое время требовало многаго, онъ подстрекалъ сына продолжать учиться и послѣ выхода изъ той военной школы, гдѣ воспитывалъ его и гдѣ только брали деньги и плохо учили, совѣтовалъ читать, пополнить свое образованіе При твердой волѣ все устроилось какъ нельзя лучше. На второй годъ службы, онъ далъ сыну возможность приготовиться въ какую-то академію, прослушать отлично курсъ, а потомъ побывать за границей. И старанія его не пропали даромъ. Сынъ значительно развился, у него явились кое-какія наклонности, своя спеціальность, любовь, даже страсть къ ней.

Молодой Тавровъ былъ теперь бѣлокурый, тонкій, красивый молодой человѣкъ. Кроткіе, изъ-сѣра голубые глаза и взбитые вверхъ пушистые усики придавали его лицу кроткую доброту и вмѣстѣ съ тѣмъ нѣкоторую дозу легкаго военнаго шика, такъ иногда идущаго молодому красивому лицу. Онъ свободно говорилъ по нѣмецки и по французски, держался непринужденно, но всегда съ какою-то самоуважающею важностью, точно будто хотѣлъ сказать: "я себѣ знаю цѣну", точно готовился по крайней мѣрѣ въ министры. Онъ и пошутитъ иногда, и посмѣется, и вольность позволитъ себѣ сдѣлать, а во всемъ этомъ такъ и видно, что до этого онъ нисходитъ только такъ, между прочимъ, а главное, главное все-таки при немъ, все-таки у него въ головѣ.

Въ министры, правда, онъ не мѣтилъ. У него былъ свой конекъ и онъ былъ въ своемъ родѣ личность топическая.

Изъ всякой складочки его щегольскаго, всегда брунстовскаго сюртука, такъ казалось и пахло военщиной. Это уже стало его жилкою Но, не думайте, это не былъ смрадный запахъ милитаризма стараго, казеннаго, помѣшаннаго только на шагистикѣ.

Нѣтъ, это была эссенція новая, какую еще только недавно сталъ выработывать нашъ прогрессъ -- утонченная, воспитанная на строгой методичности и глубокомысліи нѣмецкихъ стратегиковъ и вылощенная кровнымъ французскимъ, зуавскимъ шокомъ. Квартира его въ полку всегда была украшена портретами разныхъ Тюреней, Вобановъ, Сципіоновъ и Наполеоновъ. Полки библіотеки ломились подъ тяжестью фоліантовъ по военной исторіи. Одинъ военный журналъ седьмой уже мѣсяцъ печаталъ его глубокомысленное изслѣдованіе по части стратегіи у древнихъ и новыхъ народовъ, въ которомъ Тавровъ цитировалъ подлинники у Гомера да, да, не улыбайтесь, читатель!-- у Гомера, Ксенофонта, Плутарха, Цезаря, Дюрера, Маккіавели, Густафа-Адольфа, Монтекукули, Тюрнень-де-Кресси, Фридриха II, Суворова, эрцгерцога Карла, Наполеона, Клаузевица, Жомини, барона Медема, Данилевскаго, Базанкура и г. Лебедева. Какова эрудиція-то? Тавровъ билъ даже, между нами говоря, на профессуру. Когда нибудь Россія, вѣроятно, будетъ ему обязана рядомъ блестящихъ лекцій, или побѣдоносною кампаніею, если только какой нибудь военный Бисмаркъ не разстроитъ на первыхъ же порахъ всѣхъ его глубокомысленныхъ соображеній какимъ нибудь невѣжливымъ и преждевременнымъ шокомъ. Гдѣ, въ какой войнѣ, какая повозка прошла, гдѣ въ горной войнѣ оселъ какой прошелъ, а особенно, гдѣ такіе два осла встрѣтились, гдѣ кто, сколько, кого уложилъ въ какой войнѣ -- все это ему доподлинно было извѣстно. И это чуть не начиная съ драки библейскихъ Каина и Авеля и до нашихъ дней. Отецъ такъ и считалъ его будущимъ начальникомъ штаба, и съ затаеннымъ восторгомъ всегда разсказывалъ всѣмъ и каждому, какъ Викторъ, въ бытность въ Парижѣ, по окончаніи академіи, хлопоталъ быть представленнымъ русскимъ военнымъ агентомъ маршалу Мак-Магону, и какъ Мак-Маконъ подалъ его сыну руку, сказавъ, что "tous les militaires sont les confrères", и пригласилъ къ обѣду, и какъ Викторъ спорилъ съ нимъ за обѣдомъ о послѣдней итальянской кампаніи, критикуя наповалъ дѣйствія Гіулая подъ Маджентой и предупреждая, что "съ нимъ этого не случилось бы". Вѣроятно, отецъ не вралъ, потому что и самъ Викторъ Сергѣевичъ любилъ иногда, разсказывая что нибудь, начинать: "когда я разъ обѣдалъ у маршала" Впослѣдствіи, въ бытность въ Брюсселѣ, онъ почелъ долгомъ засвидѣтельствовать свое глубочайшее уваженіе Шарассу, какъ автору Кампаніи 1815 года (воображаю удивленіе честнаго Шарасса), и съ сожалѣніемъ вспоминалъ, что онъ не нашелъ въ немъ, какъ ожидалъ, и тѣни этого пылу, огня, этого furie militaire, какъ въ Мак-Магонѣ. "Точно онъ и не военный" добавлялъ онъ съ сокрушеніемъ.

И любилъ же онъ свое дѣло горячо -- нужно правду сказать! Какихъ только проектовъ ни предлагалъ онъ. Совѣтовалъ пѣхоту учить въ мирное время дѣлать суворовскіе переходы по 100 верстъ въ сутки; утверждалъ, что на маневрахъ слѣдуетъ пѣхотѣ употреблять противъ кавалеріи боевые патроны, доказывая, что если и будетъ неудобство въ томъ, что окажутся убитые и искалеченные, то за то на вейнѣ-то сторицею вознаградится: наша конница не будетъ трусить огня пѣхотныхъ каре. Это уже называется дойти до зенита любви къ своему искусству! А методичность какова! Память его была напичкана преинтереснымъ матеріаломъ. Онъ зналъ исторію самаго ничтожнаго тринчика подъ сумой у солдата и могъ ежеминутно описать вамъ на память длину его, ширину и цвѣтъ сравнительно въ итальянской, испанской, бельгійской, австрійской, прусской, французской, шведской, персидской, и пожалуй, тунисской и японской арміяхъ. И все это, замѣтьте, съ любовью, съ чувствомъ, пожалуй, тоже съ пафосомъ. Презамѣчательные люди!.... Послѣ этого онъ имѣлъ полное право смотрѣть на весь остальной міръ нѣсколько свысока.

И по службѣ у него все шло хорошо. Старикъ Теленьевъ не даромъ, въ самомъ дѣлѣ, завидовалъ ему. Въ полку онъ слылъ за доку по части устава и службу тянулъ примѣрнѣйшимъ образомъ, даже шикуя педантизмомъ. Носокъ онъ вытягивалъ передъ взводомъ даже послѣ того, какъ уже всѣ оставили эту журавлиную методу маршированія; ни у кого каска не сидѣла такъ глубоко на ушахъ, какъ у него; фуражка его стояла какимъ-то уродливѣйшимъ, высокимъ разрубомъ, на манеръ стариннаго будочницкаго кивера. Извѣстно, что въ нѣкоторомъ военномъ кружку такой формы шапки считаются удивительнымъ шикомъ. Будущее свѣтилось Таирову самымъ пріятнымъ свѣтомъ. Начальники не могли нахвалиться имъ. Отецъ то и дѣло справлялся и не безъ основанія ожидалъ, что вотъ-ботъ, да отдадутъ Виктору, даже помимо старшихъ, шефскую роту, а вѣдь это -- годъ, два, да въ счастливую минуту, въ шефскій праздникъ -- и флигель-адъютантъ! "То-то будетъ молодецъ Викторъ?" думалось отцу.

Но старикъ Тавровъ на этомъ не останавливался. Правду сказать, онъ вообще только уступалъ сыну, когда не особенно спорилъ, замѣчая вдругъ обнаруживавшуюся въ немъ военную жилку. У Сергѣя Ивановича была своего рода гордость, своего рода традиціи -- что Таировы почти никогда не были просто фронтовыми служаками и только. Онъ полагалъ, что во фронтѣ сыну можно оставаться только теперь, пока онъ еще молодъ, пока не возьметъ всего, что только можно взять въ этомъ полку. На самомъ же дѣлѣ ему хотѣлось, какъ только станетъ подыматься въ чинахъ сынъ, перевести его куда нибудь въ штабъ, гдѣ бы онъ могъ, въ случаѣ надобности, свернуть на гражданскую дорожку, или на какое нибудь другое, болѣе видное поприще. "Военнымъ, доказывалъ онъ сыну, военнымъ -- тутъ ты видѣнъ только когда война. Ну, а какъ война не будетъ долго? со страхомъ задавалъ онъ вопросъ -- и сиди. Что ты тамъ мѣтишь въ профессоры или хоть въ начальники штаба? пустяки, никто тебя и знать не будетъ, кромѣ тѣснаго кружка своихъ. А тутъ ты дѣятель, тебя вся Россія видитъ,-- знаетъ... Тамъ ты рѣчь сказалъ, тутъ благодѣтельный проектъ предложилъ; вчера энергически распорядился въ чрезвычайномъ случаѣ; сегодня утеръ слезу вдовицы... Все это печатаютъ, все это извѣстно, всякое такое лыко въ строку идетъ и начальство на усъ мотаетъ."

Но сынъ, нужно впередъ предупредить читателя, плохо поддавался на всѣ эти резоны и гнулъ свое. Это очень сокрушало отца.

X.

На другой день утромъ, Марья Кириловна все еще охала послѣ вчерашняго приключенія, хотя къ утру и стало ей значительно легче. Лидочка все еще возилась около нея, а въ сарайчикѣ самъ Оглобинъ, насупившись, завязывалъ въ мѣшокъ кое-какіе пожитки, готовясь теперь исполнить немедленно свое вчерашнее рѣшеніе -- уйти окончательно изъ-подъ негостепріимнаго родительскаго крова. Въ боковой комнатѣ, служившей хозяевамъ и столовою, возилась, перебирая въ комодѣ различныя тряпки, "бабушка". Это была старуха ворчливая, злая, адъ дома. Сухощавая, сгорбленная, съ костылемъ, со впалыми, ястребиными глазами, всегда безъ чепчика, съ растрепанными сѣдыми косичками -- на ней лежалъ какой-то демонскій видъ. Вѣдьмы макбетовскія, должно быть, были таковы. Около нея важно похаживалъ, мурлыкая, котъ, ея любимецъ, съ вытянутымъ вверхъ хвостомъ, грѣясь на солнцѣ, заигрывая со старухою и нотираясь бокомъ о ея ногу; подъ окномъ кудахтали голодныя куры, собравшіяся къ старухѣ, которая ихъ всегда кормила въ это время сама; на столѣ чайныя чашки, чайники, булки; сквозь полурастворенную дверь слышался изъ сѣней шумъ самовара и возилась надъ нимъ Настасья... Часъ седьмой утра...

Бабушка задвинула комодъ, запахнула на груди воротъ распущеннаго, неряшливаго платья, поправила свои сѣдыя космы и, взявъ половичокъ изъ-подъ образа, стала на колѣни въ углу, чтобы молиться.

Среди этого занятія, изъ сѣней раздалось сильное шипѣніе кипѣвшаго самовара.

-- На-сть-ка, п-о-длая дѣвка! кривляя ротъ и скаля единственный, оставшійся у ней спереди зубъ, со злостью крикнула бабушка: -- самоваръ бѣжитъ, а ты и не слышишь! Мерзавка! О любезномъ дружкѣ своемъ, видно, все думаешь! Слышно было, какъ дѣвка бросилась къ самовару и потому старуха снова обратилась къ образу, и продолжала патетически свою молитву.

Она встала, и не переставая читать молитву, подошла къ столу, щипнула мякишу отъ булки и, отойдя къ окну, стала кормить куръ: -- кишь! крикнула она, махнувъ рукою въ окно, когда индюшки тоже бросились на кормъ, не для нихъ назначавшійся: -- отъ всякія избави напасти всѣхъ, читала бабушка, какъ-то варьируя голосомъ, на манеръ мурлыканья и воздыханья и опять перешла подъ образъ: -- и будущія изми муки тебѣ вопіющихъ: аллилуія!

Самоваръ былъ принесенъ... Лидочка вышла на цыпочкахъ изъ спальни и принесла запертую сахарницу, а потомъ сходила и принесла ключи изъ-подъ подушки Марьи Кириловны. Бабушка, не переставая бормотать молитву, заварила чай, а когда Лидочка опять бросилась въ комнату крикнувшей ее матери, старуха боязливо посмотрѣла на дверь и, торопливо схвативъ полную горсть сахару изъ ящика, сунула себѣ въ карманъ... А потомъ опять, какъ ни въ чемъ не бывало, зачитала свою молитву.

Лидочка вернулась и сказала работницѣ, что маменька приказала послать Мишу къ себѣ.

Явился Миша въ столовую, по вчерашнему сердитый, надутый...

-- Что, мерзавецъ, убить вчера хотѣлъ мать, ехидно напустилась бабушка: -- полюбуйся, полюбуйся...

Миша, не отвѣчая, сѣлъ къ столу и хотѣлъ налить себѣ чаю.

-- Трескать-то мы умѣемъ, упрекнула бабушка.

Миша посмотрѣлъ на нее изподлобья.

-- Ишь, буркулы-то пялитъ, сказала бабушка: -- разбойникъ! мужикъ... хамъ... подлецъ! Космы ея растрепались, воротъ опять распахнулся и выказалъ ея сморщенную, противную шею. Что-то страшное, демонское опять засвѣтилось во всей ея фигурѣ...

-- У, вѣдьма, не вытерпѣвъ, съ презрѣніемъ сказалъ Миша сквозь зубы и отвернулся.

Бабушка, однакожъ, несмотря на свою обычную глухоту, разслышала это, небось, отлично и тотчасъ перемѣнила маневръ.

-- Охъ, охъ! закричала она во все горло и грохнулась на полъ: -- убить хотѣлъ, убить и меня хотѣлъ! И она, что есть силы, забарабанила со злости головою и ногами объ полъ. Лидочка, работница, даже сама Марья Кириловна, на босую ногу, въ одной сорочкѣ и юбкѣ, выскочила къ дверямъ.

-- Убить хотѣлъ, убить хотѣлъ!... раздавалось по цѣлому двору: -- Вѣдьмой назвалъ!... Дайте мнѣ ножъ, дайте мнѣ ножъ, завывала старуха: -- хочу зарѣзаться, не хочу больше жить!

-- Это не домъ, а каторга, задыхаясь сказалъ Миша.

-- Ахъ, маменька, говоритъ съ досадой Марья Кириловна у двери, въ то время, какъ Лидочка и работница подымаютъ старуху съ полу: -- вы сами всегда виноваты.

-- Дайте мнѣ ножъ! кричала свое старуха. Мишу ужь это разсмѣшило.

-- Больно, бабушка, рѣзаться, смѣется онъ.

-- Пошелъ ты вонъ, разбойникъ! какъ-то визжитъ со злости старуха. И она пуще прежняго заколотила себя годовой объ полъ: -- разбойникъ!... хамъ!... воръ, подлецъ!... развратникъ!... безбожникъ, отцеубійца! Будь ты проклятъ! Да разрази его Господи! проситъ она у Бога.

Ее подняли и поправили платье, совсѣмъ пришедшее на ней въ безпорядокъ, причемъ, какъ тряхнула Лидочка полу, вдругъ изъ кармана разлетѣлся по всей комнатѣ сахаръ...

-- А вотъ, зачѣмъ вы сахаръ прячете въ карманы, смѣясь, говоритъ Миша и принимается подбирать...

-- Самъ ты воръ, кричитъ и рвется бабушка: -- воръ, воръ, воръ! и не въ состояніи будучи вырваться изъ рукъ Лидочки и Настасьи, она плюетъ со злости на внука: -- Вольтеръ проклятый, Вольтеръ проклятый! вся трясясь отъ злости, ругаетъ она: -- массонъ, мужикъ, ишь, руки-то какія мужицкія отъ работы! хамъ, хамъ, хамъ!

Всѣ, смѣясь, уводятъ старуху въ другую комнату.

-- Я хотѣла съ тобой еще поговорить, объявила сыну Оглобина и вернулась въ спальню, гдѣ опять легла въ постель. Сынъ послѣдовалъ за нею: -- ты не перемѣнишь своего намѣренія и все-таки не желаешь идти служить?

-- Нѣтъ-съ, сказалъ угрюмо сынъ, становясь у кровати, въ ногахъ.

-- Упрямецъ, весь въ отца, сказала мать.

-- Уйду, буду искать работы на сторонѣ, объяснилъ сынъ, когда она его спросила: что же онъ думаетъ теперь дѣлать?

-- Гдѣ же ты будешь искать работы? полюбопытствовала съ безпокойствомъ мать.

-- Гдѣ прійдется.

-- Здѣсь въ окружности?

-- Можетъ быть, и здѣсь.

Марья Кириловна задумалась и у ней опять навернулись слезы.

-- Ахъ, Миша, Миша!.... Никакого у васъ нѣтъ состраданія, ни капли любви къ родителямъ, добавила она, когда замѣтила, что сынъ ничего не сказалъ на ея замѣчаніе: -- я буду тебя просить объ одномъ, сдѣлай это хоть для меня.

Сынъ поднялъ на нее вопросительно глаза.

-- Ищи гдѣ-нибудь подальше... Уйди отсюда. Здѣсь насъ всѣ знаютъ. Ты видишь, какъ это мнѣ тяжело.

-- Первое время все равно прійдется здѣсь искать.

-- Я готова даже дать тебѣ денегъ на дорогу, продолжала, не слушая его, мать: -- уѣзжай куда-нибудь подальше, да и дѣлай что хочешь. Чтобы я по крайней-мѣрѣ не видѣла.

Миша стоялъ въ нерѣшительности...

-- Въ томъ, что меня здѣсь знаютъ, моя. выгода, замѣтилъ онъ нерѣшительно: -- скорѣе примутъ.

-- Ну, сдѣлай это для меня: это послѣдняя и единственная моя просьба. Кажется, не трудно.

-- Постараюсь, не даю, однакожь, слова.

Опять помолчали. Марья Кириловна лежа все плакала тихо въ платокъ, а Миша стоялъ передъ ней какимъ-то несчастнымъ, растеряннымъ, безсознательно водя рукой по деревянной спинкѣ кровати. Лидочка тоже, повѣса носъ, сидѣла на высокомъ, окованномъ желѣзомъ, сундукѣ.

-- Когда же ты отправляешься? спросила она брага.

Миша сказалъ, что сегодня, даже сейчасъ.

-- Зачѣмъ же такъ скоро? встрепенувшись, спрашиваетъ тревожно мать.

Близость непріятности, которую хотѣлось бы отдалить, уже пугаетъ ее, а близость разлуки съ сыномъ заставляетъ иначе говорить материнское сердце.-- Можно бы завтра, черезъ недѣлю или черезъ мѣсяцъ. Тебя никто не гонитъ. Ты забудь вчерашнюю сцену... Мало ли что говорится.

-- Чего медлить? твердо замѣчаетъ сынъ: -- дѣлать, такъ дѣлать скорѣе.

Никто ничего не замѣтилъ на это, только Марья Кириловна немного погода прибавила:

-- И денегъ у тебя нѣтъ...

-- Свѣтъ не безъ добрыхъ людей, равнодушно сказалъ Миша.

Еще нѣсколько часовъ провозился въ хлопотахъ Михаилъ Александрычъ. Марья Кириловна, несмотря на болѣзнь, встала и сама въ этотъ разъ налила ему чаю, приказала поскорѣе зажарить ему что-нибудь на дорогу, и завтракъ сдѣлать пораньше, а между тѣмъ все еще уговаривала его отложить отъѣздъ, и когда уже не было никакой надежды уговорить упрямца, повела его въ спальню. Тутъ, доставъ изъ желѣзнаго сундука послѣдніе оставшіеся у нея отъ третного пенсіона 8 рублей, приложила къ нимъ еще 17 рублей, занятые именно съ этою цѣлью, черезъ работницу, у цѣловальника на поселкѣ подъ залогъ ложекъ изъ лидочкинаго приданаго и своего обручальнаго кольца, которымъ дорожила едва-ли не болѣе всего на свѣтѣ,-- стала упрашивать его взять это на дорогу. Тотъ съ упрямствомъ отказывался, а она -- опять-таки настойчиво -- уговаривала, чтобы онъ взялъ эти 25 рублей. Сынъ остался при своемъ и Марья Кириловна оставила его въ покоѣ только потому, что сговорилась съ Лидочкою и работницею подняться на хитрость.

И долго еще въ домѣ всѣ хлопотали и бѣгали, какъ сумасшедшіе, собирали и увязывали въ Мишинъ узелокъ кое-какое бѣлье, вымытыя Настасьею портянки, которыми она такъ некстати вчера хвастнула, вязанные матерью носки, спеченныя наскоро булки и зажаренную индѣйку, одну изъ тѣхъ, съ которыми еще за часъ или два бабушка воевала у окна. Марья Кириловна хлопотала больше всѣхъ, забывая собственное нездоровье и не забывая только втихомолку всплакнуть и помолиться Николаю Угоднику. Одна бабушка не принимала ни въ чемъ участья и лежала попрежнему злою и ехидною.

Къ 11-ти часамъ все было готово... Молодой Оглобинъ, одѣтый по обыкновенію въ свою красную, русскую рубашку, которую носилъ зимою и лѣтомъ, съ узелкомъ за плечами, прощался въ сѣняхъ съ матерью, все его крестившей и, въ перемежку, плававшей. Лидочка тоже стояла съ красными глазами, доказывавшими, что и она заплатила-таки дапь въ этомъ отношеніи брату. Одинъ только онъ казался не то тупо равнодушнымъ, не то задумчивымъ, и, повидимому, твердымъ въ своей рѣшимости уидти.

-- Пусть Богъ тебя проститъ, какъ я во всемъ прощаю, говорила Марья Кириловна, далуя и крестя въ послѣдній разъ сына: -- не могли вмѣстѣ ужиться, можетъ быть, будемъ счастливѣе врозь. Что жь, когда ты такой упрямый! Да благословитъ тебя Богъ!

Оглобинъ пріотворилъ дверь въ комнату, гдѣ лежала Лизавета Ивановна: -- прощайте, бабушка, ухожу совсѣмъ, не поминайте лихомъ!

Старуха только сильно треснула ногою со злости по дивану, на которомъ лежала, и отвернулась къ стѣнкѣ.

Лидочка еще разъ обняла брата на крыльцѣ, куда всѣ вышли провожать уходившаго, и даже сдѣлала усиліе произнести: -- заѣзжай, Миша, если недалеко будешь. Вѣдь мы не ссорясь разстаемся, надѣюсь.

Но Марья Кириловна не могла далѣе выдерживать и ушла съ крыльца, едва завидѣла, что на дворѣ стали собираться сосѣдніе мужики, узнавшіе, что молодой Оглобинъ уходитъ и желавшіе теперь проститься съ немъ, такъ-какъ въ самомъ дѣлѣ душевно любили его за скромный и негордый нравъ и за то, что не брезгалъ никогда водиться съ низшими себя.

-- Не доживать бы мнѣ лучше до этой минуты, чѣмъ видѣть это, сказала, снова расплакавшись, мать, когда увидѣла, что Миша, дружески обнимаясь, пожимая каждому руку и, по три раза цалуясь въ щеки, прощался съ сосѣдями.

Твердою поступью, опираясь на сучковатую дубинку и стараясь казаться спокойнымъ, хотя сердце и сильно начинало ныть -- вышелъ Оглобинъ изъ воротъ родительскаго дома, самъ нехорошо сознавая, куда идетъ, гдѣ преклонитъ сегодня къ вечеру голову, чѣмъ займется... Нѣсколько мужиковъ, ихъ же бывшихъ крѣпостныхъ, а теперь сосѣдей и земляковъ, отправились его провожать. Долго еще виднѣлась ихъ группа, мелькая вдоль опушки лѣса...

Въ томъ мѣстѣ, гдѣ дорога дѣлаетъ поворотъ въ глубь лѣса, откуда вчера Тавровъ впервые могъ увидѣть огоньки бѣднаго поселка, Оглобинъ остановился и оглянулся, чтобы въ послѣдній разъ взглянуть на то мѣсто, гдѣ родился, откуда уже во второй разъ выходилъ въ жизнь, съ пустыми карманами, искать промежь чужихъ счастья, гдѣ жили -- что ни говори -- все же дорогіе люди... Убогій домикъ ихъ ничѣмъ не отличался отъ крестьянскихъ, только что бѣлѣе смотрѣлъ: такой же крохотный, старый, мизерненькій... При солнечномъ блескѣ и красотѣ теперь всей остальной природы -- эта бѣдность еще печальнѣе казалась, а кривизна завалившейся стѣнки, облупившаяся во многихъ мѣстахъ штукатурка и разметанный заборъ -- такъ и мозолили издали глазъ. Жалость при видѣ этого убожества еще сильнѣе давнула душу Оглобина.

На крылечкѣ все еще стояла неподвижная Лидочка, а въ черной пасти раскрытаго окна, бѣлѣла фигура Марьи Кириловны, которая, замѣтивъ, что сынъ смотритъ, отошла вглубь, но потомъ сейчасъ же опять показалась. Она съ самаго ухода Миши все плакала, все не хотѣла подходить къ окну, чтобы не видѣть болѣе сына, и все-таки не могла выдержать, и все-таки поминутно подходила. Невыразимая, въ первый разъ только теперь познанная, тоска охватила Оглобина. Все одиночество, безпомощность, бѣдность ихъ, все собственное бобыльство -- вдругъ представились ему ясно, какъ день, что-то мучительное сдавило ему грудь, конвульсивно отдалось въ горлѣ, и слезы самой неподдѣльной тоски, самаго неутѣшнаго, тяжелаго какъ свинецъ, всезаглушающаго горя хлынули у него изъ глазъ. Онъ сдѣлалъ еще нѣсколько шаговъ, и не могъ идти болѣе... Онъ опустился на землю и, закрывъ лицо руками, въ первый разъ въ жизни такъ искренно, такъ пеподдѣльно заплакалъ.

-- Плачетъ, тихо сказалъ кто-то изъ провожавшихъ его крестьянъ, и всѣ посторонились съ тою деликатною честностью, какая встрѣчается только въ простомъ человѣкѣ, который инстниктомъ понимаетъ, что есть такія минуты въ жизни, когда никто не имѣетъ права мѣшать человѣку выплакать горе или лѣзть съ безтактными, пустыми, неидущими къ дѣлу и дешевыми утѣшеніями. Всѣ отошли молча въ сторону...

Черезъ минуту, Оглобинъ всталъ, вытеръ слезы, еще разъ приподнялъ въ ту сторону, почти машинально, свой картузъ, попрощался съ земляками и пошелъ лѣскомъ...

Чуденъ былъ теперь лѣсъ! Ни листокъ не шелохнется, птицы щебечутъ на тысячи ладовъ, жуки, бабочки жужжатъ и вьются въ воздухѣ, бѣлка карабкается съ вѣтки на вѣтку, ящерица юлитъ въ травѣ... А вверху чистое, безоблачное небо и солнце такъ ярко, такъ тепло свѣтитъ; въ воздухѣ такъ здорово, пріятно пахнетъ смолкою ельника, развѣсившаго свои вѣтви на дорогу, точно великаны, которые хотятъ васъ поймать руками... А Оглобинъ идетъ и идетъ. Свѣжесть лѣсная и ходьба облегчили его грудь.

Вотъ сейчасъ будетъ лѣсная прогалина: это ихъ покосъ. Тутъ долженъ быть теперь Касьянъ. Вотъ и Васька, чалый, добрый меринъ, на которомъ столько разъ Мишѣ приходилось ѣздить и въ лѣсъ по дрова, и за сѣномъ, а то и Лидочку еще такъ недавно катать, къ невыразимой радости дикой институтки, всему удивлявшейся на первыхъ порахъ и отъ всего приходившей въ восторгъ. Стоитъ лошадка, ноги спутаны: пасется... Вотъ у телеги и Касьянъ сгребаетъ сѣно... Работникъ издали узналъ его и, бросивъ работу, пошелъ на встрѣчу.

-- Идеть-таки, Михайло Александрычъ?

-- Иду... сказалъ коротко тотъ.

-- Ну, дай Богъ счастья... Спасибо за все, что мы отъ тебя видѣли. Они присѣли на травѣ.-- Куда же пойдешь? полюбопытствовалъ работникъ: -- ты пойди къ калитанскому попу, посовѣтовалъ онъ внушительно, когда Миша сказалъ, что и самъ не знаетъ: -- потому что у попа какъ не быть работѣ. Опять маменьку твою знаетъ. И деньги у него есть, стало, помочь можетъ...

-- И я думаю, сказалъ въ раздумьѣ Оглобинъ: -- у него и сынъ хорошій, пойду... Денегъ у меня ни копейки нѣтъ, вотъ бѣда, сказалъ онъ: -- у тебя нѣтъ, Касьянъ? Онъ и не зналъ, что у него за спиною въ мѣшкѣ, на самомъ верху, лежали 25 рублей, завязанные тихонько матерью.

-- Есть, зелененькая да двѣ рублевыхъ... Возьми...

-- Давай двѣ рублевыхъ. Разживусь, отдамъ.

Касьянъ живо заголилъ ногу и развязалъ кожаный черезъ.

-- Возьми зелененькую, тебѣ нужнѣе, предложилъ онъ, подавая деньги: -- ты теперь дорожный человѣкъ.

-- Будетъ, сказалъ Оглобинъ, взявъ два рубля: -- спасибо... Ну, прощай, Касьянъ. Коли найду хорошее мѣсто, пріидешь и ты, а пока поживи у нихъ: бабы, нельзя безъ мужчины, объяснилъ онъ.

Онъ также дружески, какъ и съ прочими попрощался, съ Касьяномъ, который бросился теперь обнимать его, протянулъ губы къ поцалую, и выпучилъ на него глаза съ какою-то особенно-рьяною отчаянностью: точно онъ боялся, что тотъ улетитъ. Вѣрно у него это отъ полноты чувства случилось, отъ любви къ простому, нечванливому барину, каковъ былъ Оглобинъ.

Былъ уже полдень, солнце пекло жарко, надъ самою головою, когда Оглобинъ вышелъ изъ лѣсу и пошелъ по ровной, теперь не такой сыпучей, какъ въ лѣсу, набитой дорогѣ.

Впереди... впереди и въ жизни, какъ и по дорогѣ -- ничего вѣрнаго: ни друзей, ни пристанища, ни средствъ... Вся надежда на честное сердце, да мозолистыя руки... И два рубля въ карманѣ! И такъ выходить въ жизнь! Знаменательное это было время, замѣчательныя сердца и удивительные люди!

На шестой верстѣ отъ дому, Оглобинъ пріостановился и, сбросивъ съ плечъ мѣшокъ, прилегъ, чтобы вздохнуть маленько и переодѣть носокъ, который сильно теръ ногу. Пока онъ это дѣлалъ, послышалось отчаянное брянчанье бубенчиковъ, и изъ-за бугра показалась лихая тройка, въ хомутахъ, убранныхъ бляхами и цвѣтнымъ сукномъ... Тройка неслась что есть духу, подымая цѣлое облако пыли. Въ щегольскомъ тарантасѣ, сдѣланномъ на манеръ коляски, развалясь, сидѣлъ молодой Тавровъ. Онъ весело разговаривалъ теперь съ какимъ-то господиномъ, который, взобравшись на козлы, нарядивъ въ свою фуражку съ кокардою кучера, а самъ перерядившись въ ямщичью шляпу съ лентами, управлялъ лошадьми. Лихо катила тройка. Лошади неслись какъ птицы, понимая, что ими управляла мастерская рука. Управлявшій лошадьми только свистѣлъ, да подымалъ возжи, и кнута у него не было, только рукою поваживалъ, а лошади шли, какъ на бѣгу... Что-то бойкое, шутливое свѣти, лось во всей этой фигурѣ. Тарантасъ пронесся уже мимо Оглобина сажень на двадцать, когда правившій разглядѣлъ окончательно Оглобина.

-- Стопъ! сказалъ онъ, и придержалъ почти на мѣстѣ всю тройку. Точно она у него на мундштукѣ шла: -- Оглобинъ! крикнулъ онъ: -- это вы?

Оглобинъ издали, лежа, приподнялъ фуражку.

...Приблизься,

Нашъ милый другъ!

пародировалъ шутникъ Шекспира торжественнымъ тономъ. Оглобинъ взялъ узелокъ въ руки и подошелъ.

-- Куда, любезный другъ, стремишься?

-- Въ Калитяны надо.

-- Садитесь, подвезу. Что это вы такъ по походному?

Оглобинъ не объяснилъ толкомъ, а только сказалъ, что это "такъ".

-- А вы куда это, Николай Ѳедорычъ? освѣдомился въ свою очередь Оглобинъ.

-- Къ особѣ, батинька, къ особѣ, затораторилъ тотъ: -- сама пригласила. Понимаете, само оно изволило написать, снизошло, такъ-сказать! подымая палецъ вверхъ, объяснилъ шутникъ.-- Въ Петровское, къ Забуцкому; прислали: дочь умираетъ. Шутникъ былъ докторъ.

Онъ опять предложилъ Оглобину подвезти, но тотъ сталъ благодарить и отнѣкиваться, говоря, что хочетъ дойти.

-- Не церемоньтесь, вѣдь это мой тарантасъ... Можетъ, вы боитесь этого барина? безцеремонно вдругъ спросилъ докторъ, показывая на Таврова, который, въ самомъ дѣлѣ, не безъ любопытства и видимаго презрѣнія разсматривалъ теперь этого новаго спутника.-- Потѣсните-ка его хорошенько, Миша, предлагая мѣсто около Таврова, продолжалъ докторъ.-- Ныньче вѣдь всюду на свѣтѣ аристократамъ тѣсно становится отъ демократіи, засмѣялся онъ:-- а вы ему не подавайте руки, шутливо-серьёзнымъ тономъ совѣтовалъ онъ Виктору Сергѣичу: -- у него руки перемараны: онъ самъ землю пашетъ. Рекомендую.

Оглобина усадили, наконецъ. Ранецъ его привязали сзади экипажа.

-- Какъ я радъ васъ помучить, Тавровъ, сказалъ докторъ.

Тавровъ, предчувствуя новую насмѣшку, заранѣе постарался сдѣлать презрительную мину и прищуриться:

-- Чѣмъ-съ?

-- Какъ же, что будутъ говорить въ Петровскомъ, когда вы пріѣдете, сидя рядомъ съ такимъ пейзаномъ. Que dira le monde?

-- Ахъ, вы меня еще очень мало знаете, чтобы имѣть право такъ судить, уже обидѣвшись, сказалъ Тавровъ: -- я этимъ... я этимъ... И недоговорилъ по своему обыкновенію. Вѣроятно, онъ желалъ сказать, что этимъ пренебрегаетъ, или что этимъ онъ не стѣсняется.

-- Теперь я васъ не выпущу до самаго Петровскаго, такъ къ крыльцу съ нимъ и подкачу, пугнулъ его докторъ, указавъ на Оглобина, и тронулъ лошадьми: -- эхъ, вы, голубчики шестикрылые! кричитъ онъ на лошадей. И тройка снова несется птицей...

Вотъ и Петровское (Калитяны тоже), наконецъ, показалось... Посреди самой роскошной растительности, пестрѣя тысячами цвѣтовъ на клумбахъ правильно-разбитаго по косогору сада съ извилистыми красными дорожками, показался и громадный домъ Забуцкаго, "Петровское", какъ называли въ окружности. Множество красивенькихъ башенекъ виднѣлось надъ крышею, а посрединѣ высокій шпицъ съ бѣлымъ флагомъ, на которомъ былъ раскрашенъ хитрый фамильный гербъ владѣльца... Готическія, вверху съ цвѣтными, синими, желтыми, красными и лиловыми стеклами, окна -- отдавали на солнцѣ радужную игру цвѣтовъ... Колонки, обвитыя плющемъ, статуи, мостики, гроты, и среди сада псвуственный красиво-устроенный прудъ съ лебедями и кіоскомъ -- бѣлѣли издали, перемѣшиваясь съ зеленью и цвѣтами... Раскинутое по косогору, все это виднѣлось путнику, подъѣзжавшему съ поля, какъ на ладони. Внизу, какъ разбредшая стая цыплятъ одной матки, бѣлѣли тамъ и сямъ по долинѣ очень опрятные крестьянскіе домики. Отличной архитектуры такая стройная, бѣлая, новенькая, съ жестянымъ верхомъ церковь, стояла посреди села. Аркадія, да и только!

Оглобинъ былъ высаженъ, по его просьбѣ, передъ домомъ калитянскаго попа, докторъ тоже пересѣлъ въ экипажъ, и тарантасъ, уже управляемый кучеромъ шибко понесся въ гору, къ господскому дому.

XI.

Еслибы васъ, дорогіе читатели, не убѣдило еще мое велѣрѣчивое описаніе внѣшности дома Забуцкаго, которымъ я закончилъ прошлую главу, въ томъ, что мы съ вами попали въ жилище не простого смертнаго,-- еслибы на вашу честную, гордую, плебейскую душу, не подѣйствовали ни приличныя, такія красивыя, до приторности чисто-выскобленныя лица лакеевъ въ коричневыхъ штиблетахъ, которые попадались нашимъ пріѣзжимъ на каждомъ шагу въ комнатахъ, ни министерскій курьеръ съ краснымъ воротникомъ и черными жгутами на плечахъ, торчавшій въ передней, и неизвѣстно какъ попавшій въ уѣздное захолустье, ни даже почтенная физіономія господина, встрѣтившаго гостей въ залѣ, и одѣтаго въ самый изысканный, солидный сюртукъ и бѣлый галстухъ -- и который оказался всего только еще камердинеромъ графа,-- то уже навѣрно тотъ серьёзный видъ, какой приняло даже лицо спутника Таврова, вѣчно шутливое, веселое, и, какъ кажется, ни передъ кѣмъ нестѣсняющееся, когда онъ переступалъ порогъ дома,-- уже это одно должно было бы васъ окончательно убѣдить, что мы вблизи чего-то очень важнаго, необыкновеннаго.

Послѣ того, какъ, проведенные въ особую комнату, пріѣзжіе оправили свой костюмъ, пришедшій за дорогу въ безпорядокъ, а докторъ даже принуяденъ былъ преобразиться во фракъ,-- господинъ съ почтенною физіономіею повелъ гостей черезъ цѣлую анфиладу голубыхъ, желтыхъ, кофейныхъ и малиновыхъ комнатъ, уставленныхъ золоченою мебелью, обвѣшанныхъ дорогими картинами и расписанныхъ по потолку самою изящною лѣпною и акварельною работой. Въ концѣ этой анфилады, у стеклянной двери, выходившей на большую терассу, прилегавшую къ саду и покрытую теперь отъ солнца огромнымъ пологомъ краснаго, полосатаго тику, гости пріостановились. Уже по взгляду камердинера они поняли, что ихъ просятъ не входить, пока не доложатъ. Гости прошлись по комнатѣ. Докторъ заглянулъ налѣво въ растворенную дверь: это была библіотека. Узкая комната -- сажень въ семь длины -- вся была заставлена по обѣимъ сторонамъ красными шкафами съ сотнями, если не тысячами, книгъ. Видно, что наука здѣсь была "въ фаворѣ", какъ говорили у насъ въ прошломъ столѣтіи. Наконецъ дверь отворилась, и камердинеръ молча пропустилъ гостей на терассу.

Въ ту же минуту изъ-за стола, заваленнаго бумагами, показалась фигурка сѣденькаго бодраго старичка. Наклонивъ умильно головку слегка на бокъ, онъ торопливо шелъ гостямъ на встрѣчу, ласково улыбаясь и протягивая уже издали имъ обоимъ руки.

-- Докторъ Маркинсонъ, отрекомендовался пріѣзжій.

-- Очень радъ, очень радъ познакомиться, повторилъ ласково хозяинъ нѣсколько разъ, раскачиваясь всѣмъ туловищемъ и кланяясь Маркинсону чуть не въ поясъ, когда тотъ отрекомендовался:-- такъ много наслышанъ... Извините старика, что потревожилъ, и что такъ дурно написалъ, извинялся онъ, держа за руки доктора: -- я думаю, вы и не разобрали: я пишу, какъ курица. Старость, любезный докторъ, и семейное горе... Право, тутъ голову потеряешь!

И пока это говорилось, пока нѣсколько растерявшійся и сконфуженный Маркинсонъ расшаркивался вправо и влѣво, не зная какъ и понимать такую любезность хозяина, старикъ уже самъ поспѣшно принесъ ему стулъ съ другого конца терассы и усадилъ. И Таврову хотѣлъ-было также вамъ принести, но тотъ успѣлъ его остановить и самъ бросился за стуломъ.

-- Papa просилъ передать, дядюшка, что онъ очень сожалѣетъ, что самъ не могъ быть и сегодня, началъ приторно-вѣжливо Тавровъ.

-- Спасибо, дружище, сказалъ старичокъ, и снова добродушно пожалъ руку Таврову.

-- Что кузина? спросилъ Тавровъ. И пошли разспросы Таирова и нарочито длинные разсказы старика о томъ, каково теперь кузинѣ и какъ все это случилось. Хозяинъ замѣтилъ сконфуженность доктора и нарочно давалъ ему время оправиться.

Маркинсонъ нѣсколько ободрился, сѣлъ на стулѣ посвободнѣе и принялся разсматривать тѣмъ временемъ хозяина.

Въ лицѣ старика ничего особеннаго не было, ни особенной красоты, ни особеннаго уродства: лобъ большой, на вискахъ прикрытый остаткомъ волосъ, зачесанныхъ съ затылка, что клало на лицо какое-то внушающее, почтенное выраженіе; да въ кроткихъ, сѣрыхъ глазахъ, вооруженныхъ большими, старомодными, золотыми очками, свѣтилась правдивая, добрая душа, способная, какъ кажется, на многое хорошее, ну, да пожалуй ввалившійся подбородокъ показывалъ, что онъ ужь очень старъ. Подъ тѣмъ сѣренькимъ, люстриновымъ пиджачкомъ, въ который онъ былъ теперь одѣтъ, никто не узналъ бы, конечно, еслибы не предпредить, сановнаго туза, получающаго десятки тысячъ въ годъ одного казеннаго жалованья и богача, имѣющаго 40 тысячъ годоваго дохода съ имѣній. Только тончайшая батистовая рубашка, бархатные сапоги на ногахъ (впрочемъ, это оттого, что онъ былъ немного подагрикъ), да запахъ двадцати-пяти рублевой сигары, которую теперь онъ опять принялся курить, или вѣрнѣе сосать губами -- только это подсказывало, что передъ нами Прочти кровный баричъ. Все вокругъ него было такъ пышно, богато, изысканно и все въ немъ самомъ было -- просто, скромно, безпретендательно, для всѣхъ безобидно, ко всѣмъ одинаково привѣтливо и внимательно. Повидимому, ни о какомъ превосходствѣ тутъ не могло быть и рѣчи. Казалось, онъ о себѣ думалъ менѣе всѣхъ. Въ томъ камердинерѣ, который встрѣтилъ гостей по пріѣздѣ и котораго теперь опять позвалъ хозяинъ, чтобы приказать предупредить больную о пріѣздѣ доктора, и даже въ томъ камердинерѣ, казалось, было болѣе гордости и сознанія о важности собственной лакейской персоны, чѣмъ въ этомъ скромномъ старичкѣ, ворочавшемъ зачастую судьбою милліоновъ людей. Маркинсонъ посмотрѣлъ на диванъ. Диванъ былъ заваленъ, какъ и столъ, кипами казенныхъ бумагъ. Сбоку было отодвинуто кресло, лежало перо на одномъ дѣлѣ, которое, повидимому, передъ приходомъ разсматривалось, а на чернильницѣ виднѣлась еще чья-то недокуренная сигара. Тутъ, видно, еще кто-то занимался, да ушелъ недавно.

Маркинсонъ опять сталъ смотрѣть на графа. Онъ чувствовалъ, что у него теперь окончательно отлегло на душѣ, послѣ того, какъ онъ разглядѣлъ простоту хозяина, а то съ самаго пріѣзда онъ чувствовалъ себя какъ-то неловкимъ -- будто жгло его что- нибудь на душѣ. Ужь какъ же ему не хотѣлось сознаться, что онъ робѣлъ, и какъ онъ еще за часъ хорохорился и увѣрялъ себя, что онъ ни передъ кѣмъ никогда не сробѣетъ!

Между тѣмъ, Тавровъ продолжалъ разсыпаться:

-- Мы всѣ такъ живо принимаемъ къ сердцу ваше горе, дядюшка -- вѣрьте этому, распинался онъ, когда графъ, заговоривъ снова о своемъ несчастьи, опять загрустилъ: -- и я, и papa, мы такъ помнимъ ваше родственное вниманіе къ намъ... (Онъ больше всего помнилъ вчерашній намекъ отца, когда ѣхали отъ Плещеевыхъ).

-- Спасибо, спасибо, опять сказалъ графъ:-- что же дѣлать? Отчаяваться все-таки не слѣдуетъ. Отчаяніе -- грѣхъ... Вотъ Богъ намъ посылаетъ доктора, стараясь улыбнуться, сказалъ онъ, и обратился опять къ Маркинсону: -- что, любезный докторъ, если вы не устали съ дороги, то я васъ буду покорнѣйше просить -- не откладывать...

Маркинсонъ всталъ и сказалъ, что онъ готовъ, и что медлить, дѣйствительно, не слѣдуетъ. И графъ поднялся.

-- Я васъ долженъ предупредить и ознакомить съ ея болѣзнью, сказалъ графъ, чамкая своими ввалившимися губами.

И, свѣтски извинившись передъ племянникомъ, что заставитъ его скучать, слушая такую, можетъ быть, невеселую повѣсть, онъ сталъ разсказывать доктору, что болѣзнь эта у дочери замѣчена еще въ Петербургѣ зимою, вскорѣ послѣ одного выѣзда, когда она немного простудилась, что онъ и самъ пробовалъ лечить ее гомеопатіею -- "я немного гомеопатъ, есть грѣхъ, каюсь", шутливо прибавилъ старикашка -- но что тамошнія знаменитости, разсказывалъ онъ, и Э., и З., и Ш. приписывали это исключительно петербургскому климату и образу столичной жизни, и совѣтовали увезти ее на время въ деревню и устроить ей образъ жизни по возможности самый простой. Что онъ такъ и дѣлалъ. Но что теперь, вотъ уже цѣлый мѣсяцъ, ей хуже, что она не можетъ выходить, что послѣдовалъ какой-то кризисъ, появились новые симптомы, прежде незамѣчавшіеся, и что онъ готовъ былъ везти ее назадъ въ Петербургъ, чтобы опять посовѣтоваться, или даже прямо отправить ее заграницу -- но не знаетъ, можно ли будетъ теперь ей тронуться съ мѣста.

-- Тутъ у меня есть свой докторъ изъ своей лечебницы -- вы, вѣрно, знаете, или, по крайней-мѣрѣ, слышали? прибавилъ онъ, и затыкалъ окурокъ сигары о чернильницу, чтобы погасить.-- Я за него схватился. Онъ говорилъ, что, придерживаясь мнѣнія петербургскихъ докторовъ, надѣется, по крайней-мѣрѣ, поставить ее такъ на ноги, что она въ состояніи будетъ пуститься въ дорогу. Ну, и сначала ничего, пошло-было. А теперь, вижу, совсѣмъ не то: хуже стало. Онъ же мнѣ самъ на васъ и указалъ, прося пригласить. А самъ этотъ проклятый нѣмчура ничего не понимаетъ, и сердясь, и добродушно улыбаясь въ то же время, сказалъ графъ.-- Ахъ, извините, спохватившись, прибавилъ онъ: -- какая память, что значитъ старость! Я и забылъ, что и вы нѣмецъ...

-- Изъ жидовъ, ваше сіятельство, отрекомендовался докторъ, не сморгнувъ: -- русскій, изъ жидовъ-съ, твердо пояснилъ онъ, прямо смотря на хозяина.

-- Ну, да, ну, да, все-таки лучше, поспѣшно сказалъ графъ, улыбнувшись на такую прямоту гостя.

Онъ взялъ доктора подъ руку и повелъ къ двери, но потомъ пріостановился на порогѣ и обратился къ Таврову:

-- Если тебѣ будетъ пока скучно, Викторъ, можешь поискать тамъ чѣмъ бы заняться, мой милый. И онъ показалъ глазами на бумаги: -- тамъ есть кое-что интересное... Прочти, какъ графу Патенбергу досталось. За что я извиняю этимъ господамъ, прибавилъ онъ, опять мотнувъ глазами на столъ: -- такъ это за то, что нѣмцамъ пощады не даютъ! Терпѣть не могу, какая-то антипатія у меня къ этимъ вѣковымъ заѣдаламъ русскаго человѣка, оговорился онъ.

И слабый, старческій его голосъ даже задрожалъ энергически при этомъ, какъ бываетъ это всегда съ нервными людьми, когда они натыкаются на непріятныя воспоминанія, органически уже вросшія въ ихъ сердце. Илья Борисычъ Забуцкій вообще былъ извѣстенъ и во "вліятельныхъ сферахъ", и въ высшемъ петербургскомъ обществѣ, какъ заклятый врагъ нѣмцевъ и ярый руссофилъ.

Они съ докторомъ вышли.

Тавровъ подошелъ къ столу и развернулъ папку, лежавшую на томъ мѣстѣ, гдѣ занимался графъ. Взглядъ его прямо упалъ на нумеръ одного русскаго заграничнаго журнала, запрещеннаго въ Россіи для публики, но получаемаго графомъ по праву члена высшаго государственнаго учрежденія, въ которомъ онъ числился.

XII.

Тавровы, а черезъ нихъ и Плещеевы, какъ уже отчасти было сказано въ одномъ мѣстѣ, были сродни Ильѣ Борисычу Забуцкому. Викторъ Тавровъ былъ роднымъ племянникомъ, да еще и крестникомъ графа: его мать была родная сестра Забуцкаго. Плещеевы же приходились просто, какъ говорится, десятою водою на киселѣ. Тѣмъ не менѣе, они очень упорно держались за это родство. Впрочемъ, всѣхъ фамилій, приплетавшихъ такъ или иначе графа въ свою родню, насчитывалось на Руси десятками: чѣмъ значительнѣй комета, тѣмъ всегда за ней длиннѣе хвостъ. Если Варвара Михайловна, говоря съ вами, доводила непремѣнно до свѣдѣнія, что "извѣстный цѣлой Россіи графъ Забуцкій" также ея другъ и родственникъ, то это было только изъ тщеславія. Болѣе въ этомъ ничего не было. Таировы же, приходясь старику довольно близкими сродни, имѣли тутъ въ виду кое-что, болѣе существенное. Старикъ былъ богатъ, вдовецъ, дочь почти умирала, сынъ дѣлалъ глупости, былъ въ опалѣ, и отецъ все грозился лишить его наслѣдства; Викторъ Тавровъ, въ такомъ случаѣ, могъ разсчитывать сдѣлаться наслѣдникомъ если не всего, то, по крайней-мѣрѣ, самой лакомой части состоянія графа. Старикъ Тавровъ вообще наблюдалъ, чтобы сынъ и въ Петербургѣ, и въ деревнѣ по возможности чаще бывалъ у дяди, всегда выказывалъ къ нему почтительность, какъ въ "фамильному Аврааму", и тѣмъ не давалъ бы старику права забывать о своемъ долгѣ въ отношеніи ближайшаго племянника. Зачѣмъ бы Викторъ или отецъ на бывали у старика, о чемъ бы ни говорили, а ужь такъ или иначе, прямо или косвенно -- а упомянутъ въ разговорѣ о своей родственной близости съ графомъ. Сергѣй Ивановичъ даже старался поддѣлываться къ старику и другими, невсегда благовидными, способами: тотъ дорогой портретъ въ золотой рамкѣ, что висѣлъ у него въ кабинетѣ надъ диваномъ, былъ портретомъ покойной жены, значитъ, сестры графа, и былъ повѣшенъ этотъ портретъ на такомъ видномъ мѣстѣ, именно съ той норы, какъ здоровье Лизы Забуцкой стало плошать, а сынъ надѣлалъ новыхъ шалостей.

Когда мы давича сказали, говоря о Забуцкомъ, что это былъ кровный баричъ, то мы оговорились, мы сказали: почти. Въ сущности Забуцкій не былъ аристократъ по рожденію. Но онъ не былъ тоже и изъ тѣхъ нерѣдко встрѣчающихся господчиковъ, которые, добравшись ранга IV-го класса, или переваливъ дальше, обзаведясь въ столицѣ каретою, или получивъ право на одинъ-два визита въ годъ, со стороны своего министра, тотчасъ же топорщатся, начинаютъ причислять себя къ "высшим!" и высшему обществу, болѣть ихъ муками и смотрѣть свысока на толпу, оставшуюся позади. Забуцкій былъ по рожденію почти плебей. Тѣмъ, что имѣлъ въ настоящее время, онъ былъ обязанъ почти во всемъ себѣ одному, и тѣмъ не менѣе онъ былъ простъ и неспѣсивъ примѣрнымъ образомъ. Сыну екатерининскаго секундъ-майора, а позднѣе александровскаго бригадира, бѣднаго дворянина, владѣвшаго всего 51-ю душенкою, въ одной изъ поволжскихъ губерній, Забуцкому какимъ-то образомъ въ дѣтствѣ посчастливилось наткнуться на Карамзина, въ одинъ изъ его пріѣздовъ въ провинцію. Онъ былъ имъ замѣченъ, какъ страшно золотушный, достойный потому сожалѣнія, но бойкій и умный мальчикъ, по его протекціи попалъ въ Петербургъ, учился въ одномъ изъ лучшихъ тамъ пансіоновъ и по выходѣ пристроенъ къ какой-то "коллегіи", какъ тогда называлось. На этомъ и кончается покровительство ему судьбы. Дальше онъ все бралъ самъ. Впослѣдствіи, въ славной плеядѣ дѣятелей Сперанскаго, онъ былъ отличенъ мѣткимъ умомъ "поповича", нежаловавшаго вообще "барчатъ" и однакожъ тоже сразу замѣтившаго въ молодомъ человѣкѣ и умъ и способности. Въ свое время поочередно, въ душѣ и адептъ модной г-жи Криднеръ и потихоньку дѣятельный массонъ, членъ библейскаго общества и авторъ какого-то Похвальнаго слова краснорѣчію, и О долгѣ гражданина -- двухъ произведеній, тогда высоко чтившихся между либералами, другъ и сверстникъ многихъ декабристовъ, Забуцкій однакожь умѣлъ какъ-то такъ провести свою ладью, что избѣгъ въ числѣ немногихъ общаго крушенія. Ярко и быстро подымалась его звѣзда. Усидчивый въ трудѣ, усердный безъ особеннаго униженія, съ обширною памятью, бойкій на словѣ и на письмѣ, очень честный, глубоко начитанный, а много потому, что и по французски говорилъ отлично, онъ вскорѣ былъ отличенъ и вверху и сверстники-товарищи, уже давно оставшіеся позади на служебномъ поприщѣ, и степняки-помѣщики, наѣзжавшіе въ Петербургъ, чтобы заложить или вымѣнять своихъ Мишекъ, Васекъ и Ѳедекъ, и знававшіе молодаго администратора еще въ курточкѣ, скоро долніны были окончательно признать, что звѣздѣ ихъ товарища и земляка суждено рано или поздно дойти до зенита, тогда какъ ихней не подняться выше и средней долготы. Самыя видныя мѣста занимались имъ: онъ уже сталъ непремѣннымъ членомъ, часто главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, во всякихъ законодательныхъ и административныхъ комиссіяхъ. Да и въ обществѣ онъ умѣлъ какъ-то такъ держаться, что всегда примыкалъ къ самой передовой видной фракціи. Молодой Пушкинъ и Кондратій Рылѣевъ писали къ нему потихоньку либеральныя посланія и слали гимны къ свободѣ; Жуковскій, Дашковъ и литературные "новаторы" того времени считали его своимъ; Каподистрія лично его зналъ, а позже незабвенный Мордвиновъ считалъ его другомъ и пророчилъ ему многое впереди; сверху на него сыпались милости и вниманіе. Съ тою удивительною гибкостью -- да простятъ намъ этотъ упрекъ соотечественники!-- которая позволяетъ русскому человѣку сегодня услужить доброму отцу, а завтра угодить и крутому отчиму, Забуцкій умудрился -- въ свободолюбивый вѣкъ Сперанскихъ и Карамзиныхъ быть либераломъ, съумѣлъ, не потерявъ реноме либеральнѣйшаго и честнѣйшаго человѣка, пригодиться для крутаго времени слѣдующихъ тридцати лѣтъ, а въ наши свѣтлые дни явился снова и прогрессистомъ и радикальнѣйшимъ реформаторомъ.

Разъ только, въ половинѣ тридцатыхъ годовъ, звѣзда его, до сихъ поръ свѣтившаяся такъ ярко, смигнула на мгновеніе. Былъ онъ тогда молодымъ сенаторомъ. Послали на ревизію. Отчетъ, представленный имъ, былъ блестящъ по полнотѣ содержаніи, мѣткости и многочисленности замѣченныхъ погрѣшностей. Его прочли съ любопытствомъ, но нахмурились зато, что позволилъ себѣ въ одномъ мѣстѣ коснуться крѣпостнаго права и коснуться отрицательнымъ образомъ. Это не входило въ программу его обязанностей, такъ-какъ вопросъ былъ общегосударственный, да и время, какъ уже знаетъ читатель, было крутое,-- нахмурились и послали либерала засѣдать въ московскіе департаменты, эти еще недавніе архивы человѣческой древности, на вратахъ которыхъ существовало всегда дантовское: оставь надежду навсегда, то-есть порусски: тутъ тебѣ, братъ, и могилка. (Вотъ въ это-то время Тавровъ и женился на младшей сестрѣ Забуцкаго). Дѣло казалось проиграннымъ окончательно. Однако, ничего. Черезъ годъ взяли опять въ Петербургъ, ибо увидѣли, что въ своемъ родѣ это незамѣнимый человѣкъ, да и въ Петербургѣ онъ уже сталъ непремѣннымъ членомъ и любимцемъ всего лучшаго общества. Вскорѣ онъ женился на извѣстной въ свое время богачкѣ, княгинѣ Дарьѣ Никитишнѣ Водициной -- и передъ нимъ раскрылись двери самыхъ разборчивыхъ и чопорныхъ аристократическихъ гостиныхъ.

И хорошо ему теперь живется. Теперь онъ жалованный графъ, нетолько членъ, но и козырный тузъ въ томъ высшемъ учрежденіи, гдѣ засѣдаетъ. Титуловъ его и всякихъ орденовъ и не перечтешь. Всякій разъ, когда его нужно наградить, не вдругъ придумаютъ, что ему еще дать: все уже имѣетъ. Порученія его всегда самыя почетныя, видныя; его даже разъ съ дипломатическимъ порученіемъ посылали къ кому-то, не то къ турецкому султану, не то къ папѣ римскому. Не знаю, право, навѣрно къ кому именно, по вѣрно то, что къ одной изъ этихъ двухъ крайностей человѣческой нелѣпицы. Домъ его теперь полная чаша. У него собирается самый высшій петербургскій свѣтъ, не тотъ вѣтреный, служилый fine fleur, который недавно такъ мастерски былъ описанъ нашимъ "несравненнымъ" художникомъ, а extra-fiue fleur, состоящій изъ благотворительныхъ, часто "свѣтлѣйшихъ" старушекъ-фрейлинъ, ихъ внуковъ, блестящихъ офицеровъ бѣлофуражниковъ, все непремѣнно съ громкими титулами, да ворчливыхъ старичковъ, оставленныхъ позади быстрымъ ходомъ событій новаго времени, на словахъ поддакивающихъ прогрессу, а въ душѣ клянущихъ и этотъ прогрессъ и эту эманципацію и всѣ эти нововведенія и все вздыхающихъ и шепчущихъ о счастьѣ былыхъ временъ. Но и не одни эти лица у него бываютъ. Этихъ онъ только терпитъ. Иностранные туристы и посланники считаютъ за честь быть ему представленными; посовѣтоваться съ нимъ въ дѣлахъ находятъ необходимымъ самоновѣйшіе либералы-администраторы; прочитать ему новую монографію и выслушать его мнѣніе добиваются старѣйшіе изъ русскихъ академиковъ. Онъ членъ всевозможныхъ ученыхъ собраній и нѣкія ученыя общества считаютъ за честь собираться иногда подъ его почетнымъ предсѣдательствомъ. У него есть замѣчательные мемуары, назначенные къ опубликованію послѣ его смерти. Говорятъ, они должны очень хорошо охарактеризовать общество и правительство трехъ послѣднихъ царствованіи, въ теченіе которыхъ онъ дѣйствовалъ. Извѣстно, что онъ и отличный богословъ: теологическіе споры, напримѣръ, тюбингенской школы протестантскихъ богослововъ ему извѣстны доподлинно. Одинъ извѣстный русскій архипастырь и витія переписывается съ нимъ и шлетъ ему всегда со своими молитвами и благословеніями и тетради своихъ проповѣдей на просмотръ. Это не мѣшаетъ однакожь графу вмѣстѣ со старушками вѣрить немного въ спиритизмъ и Аллана Кардека, а съ современнымъ литераторомъ, у себя на вечерѣ, съ уваженіемъ отзываться объ ученой эрудиціи сочиненія Штрауса и соглашаться, что Ренанъ многое позаимствовалъ у этого талантливаго нѣмца. Ляйэлль своими изысканіями, по его мнѣнію, "поколебалъ до основанія тьму старыхъ предразсудковъ"; новѣйшая теорія дарвинизма, несмотря на свою новизну, ему также извѣстна, какъ и вамъ, любознательный читатель; а біологическіе труды младшаго Жоффруа Сентъ-Иллера онъ признаетъ за "подвиги человѣческаго ума". Въ то же время, всякое воскресенье его можно встрѣтить въ одной домашней, аристократической церкви усердно молящимся, а дочь мнойе дни въ году просиживаетъ за вышиваньемъ то ковриковъ, то ленты къ лампадкѣ, то поручей для священническаго облаченія той же аристократической церкви, или для своей -- деревенской, выстроенной тоже благочестіемъ графа.

Но напрасно онъ такъ горячо молится. За нимъ и то вѣрно нѣтъ тяжкихъ прегрѣшеній, да если они и есть, то вѣроятно уже давно ему прощены на небѣ за его простое, негордое поведеніе въ отношеніи къ низшимъ, за десятки вспомоществованій, которыя онъ, незримо для всѣхъ, расточаетъ ежегодно на бѣдныхъ, за тѣхъ трехъ сиротъ, которыхъ онъ, потихоньку даже отъ своихъ домашнихъ, воспитываетъ на свой счетъ въ одномъ заведеніи, за лечебницу, которая имъ же выстроена для своихъ и окрестныхъ крестьянъ въ деревнѣ, за ихъ опрятныя избы, которыя онъ же научилъ ихъ строить, за легкую барщину и за дочь-пріемыша, которую онъ любитъ, какъ свое собственное дитя. (Вѣдь всѣ знаютъ, что это не его дочь, а только усыновленная имъ внука одного несчастнаго товарища-декабриста, умершаго въ Сибири). Но особенно много ему простится за то, что онъ такъ честно, такъ благородно велъ себя въ роковомъ присутствіи того учрежденія, гдѣ засѣдалъ, когда тамъ окончательно рѣшался вопросъ нашихъ крѣпостныхъ. Весь проникнувшись правотою идеи, которую всегда защищалъ, напрягая всѣ остатки своихъ слабыхъ, старческихъ силишекъ, задыхаясь отъ волненія и со слезами на глазахъ говорилъ онъ въ теченіе цѣлыхъ четырехъ часовъ, отстаивая непреложность права освобождаемыхъ на землю и доказывая невозможность для власти долѣе медлить и колебаться въ такомъ вопросѣ. Ну, и говорилъ онъ, по сознанію всѣхъ, блестяще, жгуче, юношески страстно, почти до обморока. За него была небольшая, по просвѣщеннѣйшая часть собранія; противъ -- цѣлая клика жадныхъ, застарѣлыхъ эгоистовъ. Все, говорятъ, при этомъ было забыто этими послѣдними: приличіе, сановная и родовая гордость, важность мѣста и даже святость минуты. Съ пѣной у рта и чуть не поднимая кулаки, нападали они на графа и его сторонниковъ, выбиваясь изъ силъ, чтобы по крайней-мѣрѣ, хоть парализировать чѣмъ-нибудь готовившееся воскресеніе несчастныхъ, хоть что-нибудь еще выторговать. За это мало, если ему снова отпустятся грѣхи всей жизни, или что ему на другой день сдѣлало визитъ все, что было честнаго и благороднаго въ высшемъ обществѣ Петербурга,-- за это можно было бы даже и канонизировать.

И вотъ теперь, довольный успѣхомъ дѣла, которому сочувствовать впервые научилось его сердце еще въ средѣ массонства двадцатыхъ годовъ, спокойный за будущее и только омрачаемый несчастьемъ съ любимой дочерью -- живетъ онъ у себя въ деревнѣ, отчасти отдыхая и самъ тѣлесно, ухаживая за больною и готовясь устроивать бытъ своихъ крестьянъ на новый ладъ.

XIII.

Между тѣмъ, графъ и докторъ давно уже были у больной: темень, почти полусумракъ отъ спущенныхъ шторъ, духота, кислый запахъ лекарствъ...

На высокой желѣзной кровати, выдвинутой посреди комнаты, лежала больная... Какое-то равнодушіе уже свѣтилось во всей ея фигурѣ, во всякомъ движеніи. Она взглянула на вошедшихъ, съ минуту слушала ихъ, отвѣтила слабымъ голосомъ на то, о чемъ спросили, и опять отвернула голову и закрыла глаза... Но что-то покорное и доброе виднѣлось во всѣхъ этихъ простыхъ, ровныхъ и смуглыхъ чертахъ лица. Разсыпавшіяся по подушкѣ пряди черныхъ богатыхъ волосъ, выбившихся изъ-подъ чепчика, дѣлали ее даже интересною въ эту минуту: цыганское, дикое, сильное виднѣлось. Только сыпь въ нѣкоторыхъ мѣстахъ лица портила... Повременамъ она кашляла...

Доктора стояли по бокамъ... Маркинсонъ держалъ больную за руку и считалъ пульсъ: пульсъ лихорадочный: -- что за дьявольщина? и сыпи эти на лицѣ? Онъ со вниманіемъ пересчиталъ въ третій разъ меморій петербургскихъ "знаменитостей".

Обслѣдовали тщательно грудь больной сначала просто руками.

-- Воспаленіе въ легкихъ есть и но моему, но атрофированія -- ни малѣйшего, замѣтилъ Маркинсонъ нѣмцу доктору полатыни: -- и кости широкія... сложеніе сильное... Съ такою грудью только бы жить, барыня, объявилъ уже порусски Маркинсонъ больной, замѣтивъ, что она смотритъ на него. (Онъ любилъ съ аристократами и съ женщинами нарочно обращаться иногда мужиковато).

Маркинсонъ спросилъ графскаго доктора, какъ онъ объясняетъ эти сыпи на лицѣ. Тотъ сказалъ. Маркинсонъ прямо расхохотался

Маркинсонъ былъ въ самомъ дѣлѣ хорошій докторъ. Онъ не могъ не замѣтить сразу же, что кашель и боли въ груди являлись теперь только остатками той же простуды, о которой разсказывалъ ему уже графъ. Сыпь подсказывала что-то другое, серьёзности чего графскій докторъ нетолько повидимому не понималъ, но о существованіи чего онъ, кажется, и не догадывался. Маркинсонъ тѣмъ болѣе находилъ это опаснымъ, что комплекція больной въ сущности была лимфатическая -- сильная, страстная. Если не принять тотчасъ же мѣръ, то реагированіе застоявшейся крови, уже начавшее проявляться сыпями, повсемѣстнымъ развитіемъ жара и, можетъ, даже самымъ воспаленіемъ легкихъ, шибко и гибельно могло бы подѣйствовать на весь организмъ, а въ частности дѣйствительно могло кинуться на. грудь уже серьёзнымъ образомъ.

Графъ стоялъ облокотившись на изголовье больной и съ безпокойствомъ слѣдилъ за каждымъ выраженіемъ лица говорившихъ. Онъ почти ничего не понималъ изъ того, о чемъ они говорили, также какъ и больнаа, но все-таки смекнулъ, что они въ чемъ-то съ самаго начала не согласились. Маркинсонъ говорилъ, по обыкновенію, энергически и отчаянно жестикулировалъ. Взялись за стетоскопъ. Снова заворочали больную, снова стучали, и опять Маркинсонъ при каждомъ ударѣ молотка взглядывалъ на противника, какъ-бы спрашивая глазами: слышите? Осматривали они руки больной, открывали плечи, сняли чулки и ноги посмотрѣли... Когда нѣмецъ что-нибудь начиналъ говорить, показывая на грудь, Маркинсонъ энергически шлепалъ руками, сердился и все указывалъ сыпи на лицѣ. Возраженія нѣмца все, однакожъ, замѣтно слабѣли, дѣлались рѣже -- графъ это видѣлъ -- нѣмецъ только тыкалъ Маркинсону подъ носъ меморіи, а тотъ трясъ головою, какъ-бы говоря, что онъ не согласенъ.

-- Я вполнѣ убѣжденъ, что тутъ болѣзнь легкихъ только явленіе, осложняющее другую, болѣе важную болѣзнь, рѣшительно сказалъ онъ порусски и предложилъ доктору что-то, уже опять полатыни. Противникъ пожалъ плечами, какъ-бы желая сказать: "пожалуй" и они вышли изъ комнаты. За дверью они стали обстоятельно разспрашивать Катерину Францовну, степенную нѣмку въ чепчикѣ съ лиловыми лентами, бывшую при дочери Забуцкаго за нянюшку и камер-фрау. Та глупо конфузилась и безъ позволенія графа не рѣшалась отвѣчать, несмотря ни на какія настоянія докторовъ. Вызвали Забуцкаго, который строго приказалъ нѣмкѣ на все отвѣчать докторамъ.

Консультанты вернулись... Нѣмецъ почему-то былъ сконфуженъ; а Маркписонъ -- напротивъ -- сіялъ: видно, новыя свѣдѣнія потвершдали его догадку. Онъ опять предложилъ графскому доктору повѣрить пульсъ.

-- И жаръ есть, напомнилъ онъ ему: -- не было ли истерикъ? спросилъ онъ у отца.

-- Нѣтъ, не было.

-- Ну, такъ обмороки были и тошнота? увѣренно спросилъ онъ.

-- Были обмороки и тошнота, дѣйствительно, была. Маркинсонъ улыбнулся.

-- И голова болитъ? спросилъ онъ, также увѣренно, уже больную.

-- Да, сказала та.

Маркинсонъ улыбнулся удовольствіемъ человѣка, начинающаго разгадывать окончательно интересующее его явленіе, и объявилъ, что имѣетъ надобность одинъ поговорить и подробно осмотрѣть больную и, не ожидая согласія, снялъ фракъ и сталь засучивать обшлага рубашки, извинившись и объявивъ, что "докторъ тоже имѣетъ свои права".

Графъ сейчасъ же согласился, поцаловалъ у больной руку, потомъ лобъ и попросилъ ее пофранцузски быть умницей и дѣлать, что потребуетъ докторъ: что это для ея же пользы дѣлается,

-- Вы вѣдь женаты, любезный докторъ? спросилъ отецъ, выходя.

Маркинсонъ смекнулъ, откуда это шло, и не задумался долго:

-- Какже, графъ, акушеру нельзя не быть женатымъ, объяснилъ онъ, не сморгнувъ.

Илья Борисычъ опять отправился на терассу къ гостю...

Тамъ завтракало и болтали, Тавровъ и еще какой-то господинъ, чрезвычайно благообразный съ виду. Прямой носъ и славные, такіе мягкіе свѣтлые бакенбарды, въ формѣ котлетъ, да еще при отсутствіи усовъ, дѣлали собесѣдника Таирова чрезвычайно красивымъ. У него было такія изящныя манеры, такой пріятный, слегка картавливый, выговоръ... Шикозная, бѣлая жакетка подсказывала окончательно, что это столичная "штучка". Это г. Кошинъ. Кошинъ былъ молодой человѣкъ, служившій подъ начальствомъ графа, любимецъ, кліентъ по службѣ и почти домашній у нихъ человѣкъ. Теперь онъ гостилъ у Забуцкаго въ деревнѣ. Ходили слухи, что дочь Забуцкаго влюблена поуши въ его молодого друга. Многіе находили несомнѣннымъ признакомъ ума, что Кошинъ умѣлъ такъ крѣпко привязать "свой утлый челнъ къ кормѣ большаго корабля" и шибко говорили о блестящей карьерѣ, ожидающей его въ будущемъ. Очень можетъ случаться, Кошинъ былъ не безъ способностей и стоялъ на хорошей, набитой дорогѣ, а плохъ ужь конь, который на набитой колеѣ да не вывезетъ! Несмотря на свою молодость, на свои двадцать-семь лѣтъ, Кошинъ ужь занималъ видное мѣсто и смотрѣлъ въ генеральскіе ранги, скакнувъ такъ высоко чуть не прямо со скамьи одного высшаго училища, откуда другіе и не такъ еще скачутъ, благодаря извѣстному самоновѣйпіе-либеральному взгляду нашего закона, хитро измыслившему, будто сидѣть въ курточкѣ на школьной скамейкѣ и прилежно слѣдить за чужою указкой -- то же, что и нашивать чахотку, слѣпоту и дрязги на дѣйствительной службѣ.

Едва завидѣли разговаривавшіе графа, какъ пошли къ нему на встрѣчу. Тавровъ впрочемъ смотрѣлъ просто, только съ понятнымъ нетерпѣніемъ узнать поскорѣе, что нашелъ докторъ, но лицо Кошина изобличало худо-скрытое безпокойство, подъ которымъ, въ самомъ дѣлѣ, сквозило что-то болѣе серьёзное, такъ что догадка сплетниковъ какъ будто находила тутъ себѣ оправданіе.

-- Подождать еще нужно, объяснилъ графъ, замѣтивъ ихъ нетерпѣніе узнать что-нибудь: -- докторъ еще тамъ остался... Моего нѣмца совсѣмъ загонялъ, сказалъ грустно-шутливымъ тономъ графъ, понизивъ голосъ, чтобы не было слышно въ библіотекѣ. гдѣ расхаживалъ графскій докторъ, въ ожиданіи, пока Маркинсонъ осмотритъ больную: -- но дѣло, кажется, знаетъ...

-- Большой чудакъ только, высказался Тавровъ.

-- Да, да. Прямо такъ и рекомендуется, что изъ жидовъ, объяснилъ графъ, относясь къ Кошину, и слегка усмѣхнулся.

Заговорили о постороннемъ...

-- А что я не вижу Анатолія, дядюшка? полюбопытствовалъ Тавровъ.

-- А, онъ великій грѣшникъ, и сидитъ теперь въ своей комнатѣ, объяснилъ графъ, стараясь добродушно улыбнуться, подъ арестомъ, шутливо добавилъ онъ: -- тебѣ развѣ отецъ ничего не говорилъ?

Тавровъ опять удивленно двинулъ своими ровными, красивыми бровями, Это ужь у него стало обычнымъ знакомъ удивленія.

-- Нѣтъ-съ.

-- Какъ же, какъ же... Изволишь ли видѣть, мой милый... Да вотъ тебѣ Александръ Николаевичъ разскажетъ, сказалъ онъ, и опять пошелъ въ больной: графъ вообще поминутно отрывался, онъ былъ разсѣянъ, и все выходилъ и навѣдывался къ двери той комнаты, гдѣ лежала больная; а Кошинъ съ легкой ироніей и немного негодуя, разсказалъ тѣмъ временемъ Виктору Сергѣичу, что они тутъ съ крестьянами возятся, уговариваются, хлопочутъ, хотятъ поскорѣе покончить съ уставной грамотой, для пользы же самихъ крестьянъ, а тутъ никакъ не клеится. Сегодня бьются-бьются, сойдутся въ какомъ-нибудь пунктѣ,-- хлопъ! завтра все вверхъ дномъ: "раздумали", говорятъ крестьяне. Начинай снова. Сговорятся черезъ день-два,-- та же исторія. Всѣ головы ломаютъ, не придумаютъ, что это значитъ, а это Анатолій Ильичъ изволитъ стараться. Просто бунтуетъ противъ отца же родного. На охоту повадился ходить съ однимъ мужикомъ. Никто ничего и не подозрѣваетъ, а этотъ мужикъ и есть первый бунтовщикъ. Черезъ него Толя подговариваетъ крестьянъ не подписывать грамоты. Разумѣется, мужики глупы, вѣрятъ. Самъ молодой графъ, говорятъ, такъ приказываетъ.

-- Но вы все-таки простите Толю, дядюшка, и позвольте ему сюда придти, попросилъ онъ, когда графъ вернулся.

-- Нѣтъ, нѣтъ, не проси, Викторъ, твердо сказалъ графъ:-- нужно же показать твердость. Тамъ въ университетѣ -- эти исторіи, того и гляди, что худо было бы, насилу увезъ его сюда, а тутъ вонъ что! А изъ-за его глупостей отправили теперь этого мужика въ острогъ, да пересѣкли людей.

Тавровъ пожалѣлъ, но воздержался отъ дальнѣйшихъ просьбъ за кузена.

-- Ну, что, любезный докторъ? съ понятнымъ нетерпѣніемъ, еще издали, спрашивалъ Илья Борисычъ, спѣша на встрѣчу Маркписону, едва завидѣвъ его шибко вышедшимъ изъ комнаты дочери.

-- Опасность есть, но по моему, незначительная.

-- Кабы вашими устами, да медъ пить.

-- И совсѣмъ съ другой стороны, какъ я и ожидалъ, объявилъ докторъ. И отведя графа и доктора въ сторону, отъ подошедшихъ Таврова и Кошина, Маркинсонъ сталъ вполголоса объяснять графу болѣзнь дочери по своему. Графъ удивился сначала, но прослушавъ доктора со вниманіемъ, перебирая только лихорадочно пальцами по переплету стеклянной двери въ библіотеку, къ которой они отошли...

-- Что же Катерина Францовна мнѣ ничего не говорила! Ахъ, какіе люди! съ досадой сказалъ графъ, когда выслушалъ весь разсказъ доктора.

-- Ничего-съ, еще не поздно, увѣренно объявилъ докторъ:-- но для будущаго состоянія здоровья паціентки понадобится, можетъ быть, радикальнаго измѣненія самаго образа жизни -- комплекція такая, графъ, и теперешнее средство въ этомъ отношеніи будетъ только палліативно, я васъ долженъ предупредить, графъ, оговорился онъ.

Забуцкій задумался, а Маркинсонъ обратился къ доктору:

-- Suppressio mensium acuta, объяснилъ онъ доктору.

Тотъ подумалъ, но потомъ все-таки упрямо не согласился съ Маркинсономъ: ему все еще не хотѣлось сознаться въ промахѣ, какой онъ сдѣлалъ, не разгадавъ столько времени, можно-сказать, пустяка...

-- Такъ-какъ я просилъ пригласить доктора, сказалъ онъ графу: -- то я буду просить ваше сіятельство поручить лучше ему леченіе: я слагаю съ себя всякую отвѣтственность. Обида звучала тутъ.

Маркинсонъ вспыхнулъ.

-- А я принимаю въ такомъ случаѣ, взбѣшенно сказалъ онъ:-- пустяки, очень часто вообще встрѣчающаяся вещь у женщинъ, объяснялъ онъ Забуцкому, желая вмѣстѣ съ тѣмъ и успокоить бѣднаго отца: -- правда, нехорошо, что запущено было долго, но я беру на себя отвѣтственность за благопріятный исходъ.

-- Я тутъ, господа, само собой, ничего не понимаю. Я только вижу, что она очень пхоха. Дѣлайте что хотите, сжимая руку Маркинсона, объявилъ графъ тѣмъ тономъ, какимъ говоритъ человѣкъ, рѣшающійся на все: -- спасите только. Я такъ привыкъ къ ней... Тысячъ, кажется, не пожалѣлъ бы тому, кто возвратитъ мнѣ ее опять здоровою, говорилъ онъ дрожащимъ голосомъ.

-- Зачѣмъ-съ тутъ тысячи! Это всего, въ случаѣ успѣха, будетъ вамъ стоить сто рублей, безъ обиняковъ и нисколько не стѣсняясь, объявилъ Маркинсонъ.

-- Мало-мало, уже со слезами говоритъ старикъ, не слушая предупрежденія доктора и продолжая свою мысль: -- что тутъ деньги! Я буду считать себя вѣкъ обязаннымъ... Вы не знаете, докторъ, что за ангелъ эта дѣвушка: эта почти моя гордость...

Консультація кончилась... Доктора приглашены были къ завтраку. Нѣсколько погодя, Тавровъ уѣхалъ домой на лошадяхъ дяди, а въ домѣ у Забуцкихъ опять поднялась суета. Больную переводили въ другую комнату; готовили теплыя ванны; въ аптекѣ, бывшей при лечебницѣ, терли новыя лекарства... На кашель и лихорадку рѣшено было дѣйствовать общими терапевтическими средствами. Главное же положено было скорѣе добиться ножными ваннами того, что было всего необходимѣе, послѣ открытія Маркинсона.

Въ тотъ же день, вечеромъ, докторъ и Кошинъ, уже нѣсколько познакомившіеся за день, ходили по терассѣ...

-- Итакъ, вы вполнѣ убѣждены, докторъ, что нѣтъ серьёзной опасности въ положеніи Лизаветы Ильинишны? освѣдомился робко Кошинъ, сдѣлавъ передъ тѣмъ нѣсколько концовъ по терассѣ въ молчаніи.

Докторъ не отвѣтилъ прямо.

-- Дѣло-съ поправимое, сказалъ онъ: -- но я не скрываю, оговорился поспѣшно доторъ: -- опасность есть.

-- По крайней-мѣрѣ, вы обнадеживаете, насъ, что это не чахотка? спросилъ, послѣ нѣкотораго раздумья, Кошинъ.

-- Какая-съ чахотка, простодушно засмѣялся Маркинсонъ: -- съ такою ли комплекціею бываетъ чахотка! Дѣвка стѣну можетъ переворотить, мужиковато объяснилъ онъ.

Благоприличнаго Кошина даже покоробило отъ этой вульгарности, и онъ, насупившись, счелъ нужнымъ поскорѣе свернуть разговоръ на что-нибудь другое или даже вовсе замолчать.

-- Замужъ нужно, высказался Маркинсонъ, и взглянулъ на Кошина, какъ-то подозрительно, искоса улыбнувшись.

XIV.

Болѣзнь однако туго поддавалась леченію. Только на шестой день можно было успокоиться: все стало входить въ норму, жаръ спадалъ; сыпь сразу исчезла, больная видимо стала крѣпчать, явился сонъ и кашли какъ будто поубавились.

Все въ домѣ вздохнуло свободнѣе: отъ горничныхъ ужь не требовалось той бѣготни и хлопотъ, какъ прежде; Катерина Францовна могла смѣлѣе смотрѣть на графа, а то она все никакъ не въ состояніи была забыть упрековъ, которые наговорилъ ей Илья Борисычъ послѣ первой консультаціи Маркинсона.

И въ господахъ перемѣна -- солнышко въ лицахъ проглянуло.

Кошинъ, всѣ эти дни немного дувшійся на Маркинсона за вульгарность выраженій, которыя тотъ употребилъ тогда на счетъ графини, повеселѣлъ, раздобрился и опять сталъ чаще заговаривать съ докторомъ. О самомъ графѣ нечего и говорить: онъ весь сіялъ теперь самою искреннею, самою святою отеческою радостью. Маркинсонъ теперь у него въ большой чести, и ему ужь почти не приходится сидѣть въ своей комнатѣ, какъ было въ первое время, такъ что докторъ сталъ отчаяваться, удастся ли ему окончить одну пространную записку, которую онъ началъ-было здѣсь, разсчитывая на свободное время. Теперь ему приходится сидѣть все у графа, и добрый старикъ не знаетъ, какъ и посадить его, чѣмъ и угощать... И постороннимъ теперь хорошо: на радостяхъ графъ простилъ всѣхъ крестьянъ, замѣшанныхъ въ послѣдней исторіи, и собственноручно написалъ посреднику и Таврову, прося воротить взятаго въ острогъ; даже сына простилъ, и согласился дозволить ему снова бывать въ комнатахъ; даже разъ, когда въ разговорѣ Кошинъ позволилъ себѣ замѣтить всю безтактность и неблагоразуміе поведенія молодого графа, неумѣвшаго воздержаться въ университетѣ отъ того, чтобы не вмѣшиваться въ эти "проклятыя" исторіи, графъ, согласившись, что это нехорошо, и отозвавшись даже, "что каждый сверчокъ долженъ знать свой шестокъ" и что дѣти должны учиться, а не вмѣшиваться въ то, "чего они еще и понимать не могутъ", замѣтилъ однакожъ Кошину, что тотъ истинно блаженъ "кто съ молоду былъ молодъ". Онъ съ жаромъ сознался, что не любитъ "въ дѣтяхъ" этого благоразумія, этой ранней серьёзности, разсчитанности, что это неестественно, что молодости приличествуетъ движеніе, хотя бы и ошибочное, что это ея удѣлъ, что дѣти безъ этого -- не дѣти даже, а "un monstre moral, рано старящіеся уроды", и что раннюю сдержанность въ такомъ случаѣ слѣдуетъ скорѣе приписать отсутствію въ воспитаніи человѣка такого важнаго условія, каково понятіе о товариществѣ, о чести, что это даже, пожалуй, можно объяснить трусостью, и что Толѣ, строго говоря, нельзя было отстать, что это было бы "не нобельно".

Онъ курилъ, когда это говорилось... Теперь онъ опустилъ сигару и уставился пристально на Кошина.

-- И кто, скажите, не увлекался въ молодости? живо спросилъ онъ.-- Правда, Толя меня часто огорчаетъ, я часто на него сержусь, я не люблю другихъ его шалостей, но именно въ томъ случаѣ, о которомъ вы упомянули, признаюсь вамъ, Александръ Николаевичъ, мнѣ въ тысячу разъ было бы горше услышать, что сынъ мой, Забуцкій, одинъ не участвовалъ въ этомъ.-- Кошинъ молчалъ и графъ началъ-было опять сосать свою сигару, но потомъ поспѣшно отдернулъ ее, и продолжалъ, опять оживляясь тою же мыслію: -- Онъ долженъ былъ помнить, что Забуцкіе, можетъ быть, во многомъ грѣшны, но изъ нихъ никогда не было измѣнниковъ своимъ, перебѣжчиковъ... И вы знаете, напомнилъ онъ Кошину на какое-то обстоятельство: -- вы знаете, что я говорилъ, и говорилъ открыто!... когда вздумали-было поощрять одобреніемъ тѣхъ изъ ихъ товарищей, которые умѣли держаться въ сторонѣ отъ этого вихря, не участвовать... Я не побоялся тогда назвать настоящимъ именемъ такое средство и доказалъ, какъ неблаговидно поощрять это въ дѣтяхъ, что мы этимъ готовимъ изъ нихъ въ жизни...

Кошинъ долженъ былъ послѣ этого окончательно замолчать, а Маркинсонъ, который присутствовалъ при этомъ разговорѣ, сталъ съ этой минуты еще болѣе уважать графа, хотя онъ еще и не зналъ хорошенько, на какой именно случай намекалъ Кошину Илья Борисычъ.

Здѣсь кстати будетъ сказать поподробнѣе о Маркинсонѣ. Онъ стоитъ того.

Онъ былъ русскій; но его дѣдъ еще по сю пору проживалъ гдѣ-то на югѣ, въ Одессѣ, что ли, евреемъ, неперекрещенымъ, и Маркинсонъ, какъ уже мы видѣли разъ, не скрывалъ что его "хфамилія", какъ онъ передразнивалъ кого-то, и теперь еще пребываетъ въ іудействѣ, живетъ строго по Талмуду, ѣсть каширную говядину и носитъ длинные, уродливые лапсердаги. Сейчасъ, бывало, и наскажетъ вамъ кучу анекдотовъ про то, какъ онъ ѣздилъ, по выходѣ изъ университета, навѣщать свою "фамилію" и такъ мастерски передразнитъ всѣ еврейскія замашки и кривлянье, что вы просто животы надорвете со смѣху.

Учился онъ въ Москвѣ, въ университетѣ, куда попалъ, бѣжавъ для этого отъ родителей, нежелавшихъ, чтобы онъ шелъ дальше гимназіи, и учился, нужно правду сказать, отлично. На на какомъ курсѣ онъ не застрявалъ ни разу и двадцати-четырехъ лѣтъ былъ уже докторомъ медицины. Способности его были удивительны на все: былъ онъ, въ самомъ дѣлѣ, отличный занимающійся докторъ, славился уже въ цѣлой губерніи, какъ акушеръ, игралъ на скрипкѣ, на фортепіано, пѣлъ, актерничалъ въ благородныхъ спектакляхъ, точилъ отлично разныя бездѣлки изъ кости и дерева, занимался гальванопластикою и мастерски управлялъ призовыми тройками на бѣгахъ въ губернскомъ городѣ, переодѣваясь ямщикомъ; имѣлъ удивительную способность къ лингвистикѣ и зналъ чуть ли не шесть или семь языковъ; кромѣ того, былъ мастеръ на карикатуры, такъ что не безъ основанія приводилъ въ трепетъ всѣхъ уѣздныхъ уродозъ; писалъ стихи по заказу и духомъ, на какую угодно тему, какимъ угодно размѣромъ и въ какое хотите время. И ко всему этому шутникъ, болтунъ и аферистъ первой руки. (Въ послѣднемъ вѣрно ужь порода сказывалась!), Шутить съ нимъ и обращаться запанибрата позволялось всѣмъ и каждому и какимъ-угодно манеромъ, съ тѣмъ, однакожь, условіемъ, что и онъ можетъ устроивать надъ всѣми и свои шутки. Правда, эти шутки съ его стороны не всегда были невиннаго свойства. Такъ, въ Тинбирскѣ, гдѣ онъ былъ прежде на службѣ, разъ даже сожгли публично черезъ палача его анонимные стихи Балъ звѣрей, въ которыхъ мѣстная аристократія города, по избытку безтактности, открыто признала свои портреты. Были и слабости у него: не прочь былъ прихвастнуть на счетъ успѣховъ своихъ въ средѣ женщинъ, и воображалъ, что всѣ встрѣчныя женщины непремѣнно должны влюбляться въ него по уши отъ одного его взгляда, и оттого позволялъ себѣ и не заниматься своею внѣшностью, вѣчно чумазый, нечесаный, одѣтый неряшливо... Но все это были пустяки, которые всякій долженъ былъ извинить, когда узнавалъ его лучше. За этими мелочами, за всею кажущеюся вѣтренностью и легкостью, едва вы узнавали его ближе, сейчасъ же виднѣлась глубокая, даровитая, истинно честная, прямая и въ высшей степени энергическая натура. Всякой глупости, всякой низости онъ, безъ обиняковъ, смѣялся прямо въ лицо. Онъ ежедневно наскакивалъ на скандалы, и своею прямотою возстановлялъ противъ себя многихъ съ перваго же знакомства. Всякая подлость и неправда возмущали его всегда до глубины души и заставляли ратовать противъ этого со всею энергіею, какая только была ему сродна. А ея у него была порядочная доза. Тавровъ былъ совершенно правъ, когда разъ впослѣдствіи сравнилъ его въ шутку съ Титомъ. Дѣйствительно, всякая возможность устроить загвоздку, подставить ножку, доѣхать, допечь взяточника, подлеца, ретрограда -- доставляла Маркинсону искреннее и неисчерпаемое наслажденіе. Въ этомъ отношеніи у него дѣло доходило даже до черствости: какое ему дѣло до того, что станетъ съ врагомъ... Онъ служилъ всего лѣтъ восемь-десять, а ужь успѣлъ перебывать на службѣ и нивѣсть въ сколькихъ губерніяхъ и положительно хвасталъ, что ведетъ семь большихъ и малыхъ слѣдственныхъ и судебныхъ дѣлъ. И все это было начато по его же иниціативѣ, и во всѣхъ этихъ дѣлахъ онъ является преслѣдователемъ разныхъ неправдъ, несправедливостей и грабежей, было ли то частное лицо и дѣло было частное, или должностное лицо и при этомъ страдалъ интересъ только казны. Самъ онъ выводилъ во всѣхъ расходахъ, отпускаемыхъ ему суммъ, такія умѣренныя цѣны, что ставилъ своихъ сослуживцевъ въ рѣшительную невозможность грабить и не быть замѣченными. Не проходило мѣсяца, чтобы не случалось исторіи изъ-за худой говядины въ больницахъ, дорогихъ медикаментовъ, или затхлой муки въ провіантскихъ магазинахъ. И все у него въ такомъ случаѣ шло въ дѣло: протесты и особыя мнѣнія на актахъ и протоколахъ, явныя жалобы на ревизіяхъ, открытыя донесенія въ министерства, обличительныя статьи въ столичныхъ газетахъ, всѣмъ понятная карикатура въ сатирическихъ листкахъ и ученыя статьи въ медицинскихъ журналахъ, снабженныя учеными ссылками, изслѣдованіями и доказательствами. Окъ любилъ подобную войну, какъ артистъ-партизанъ любитъ свое дѣло. Онъ отчасти жилъ, дышалъ этимъ.

Естественно, что враговъ у него гибель. Люди, нечистые на руку, боялись его, какъ огня, приписывали все это его кляузническимъ наклонностямъ, а изподтишка клеветали, старались ловить его, хотя бы на неисправностяхъ и, не видя успѣха, пускали въ дѣло самыя непозволительныя средства: тайные доносы и небезопасныя аттестаціи. Въ секретныхъ аттестаціяхъ двухъ послѣднихъ его начальниковъ уже значились въ графахъ особыхъ замѣчаній, что онъ "крайне безпокойнаго характера" и что еще лучше, что онъ "склоненъ къ либеральному образу мыслей".

А онъ все-таки смѣялся надъ всѣмъ этимъ и дѣлалъ свое дѣло.

-- Если всѣ такъ будутъ поступать, обыкновенно доказывалъ онъ:-- то мы скоро сживемъ ихъ со свѣту. Подъ словомъ ихъ онъ подразумѣвалъ разную "нечисть", какъ говорилъ онъ.

И дѣйствительно, не пробылъ онъ, со времени поступленія на службу, и года въ одной губерніи, перевели въ другую. А мѣщанское и купеческое общества его города подавали губернатору колективное прошеніе объ оставленіи его у нихъ и въ прошеніи буквально называли его "благодѣтелемъ бѣдныхъ". Всѣ податныя сословія сплошь,-- не разбирая, богатый или бѣдный,-- онъ лечилъ всегда даромъ, имѣя на это "свои резоны", о которыхъ мы узнаемъ ниже. Не приняли этого прошенія во вниманіе, перевели все-таки, но за то и начальникъ его, отчаянный взяточникъ, слетѣлъ съ мѣста черезъ него. Побылъ онъ въ другой губерніи -- городоваго врача въ Вороновѣ отдали подъ судъ и онъ зарѣзался, какъ говорили всѣ, именно черезъ это. Перевели ужь Маркинсона на другой конецъ Россіи, въ третью губернію. Тутъ ужь за него взялись серьёзно, отнесли все это къ его безпокойному характеру. Мѣстный начальникъ врачебной части въ губерніи потребовалъ его для личныхъ объясненій. На этомъ личномъ объясненіи ему сначала косвенно дали понять, а потомъ открыто потребовали, чтобы онъ добровольно убирался со службы; а онъ въ лицо смѣялся, отшучивался и подъ конецъ рѣзко объявилъ, что и самъ знаетъ, когда ему время убираться въ отставку и что, во его мнѣнію, это время еще не пришло, а придетъ, когда ему удастся упечь подъ судъ все губернское правленіе съ самимъ вице-губернаторомъ, за скверное дѣло по ложному освидѣтельствованію одного помѣшаннаго, неправильно подвергнутаго опекѣ. Задумали тогда косвеннымъ образомъ принудить его оставить службу, да и начали переводить съ мѣста на мѣсто, съ одного конца Россіи на другой, каждые полгода -- умаять хотѣли. Онъ хохоталъ, разъѣзжая на казенный счетъ по цѣлой Россіи, и не особенно сокрушался, благо у него и свои кое-какія деньжата водились, и все-таки не поддавался. Ужь онъ такъ, бывало, ничего громоздкаго пятый годъ нигдѣ и не заводилъ, объявляя, что онъ здѣсь только "гоститъ"! И куда, бывало, онъ ни пріѣзжалъ, всюду всѣ сколько нибудь порядочные люди скоро его полюбливали отъ всего сердца, всюду онъ вскорѣ являлся душою и потѣшникомъ уѣзднаго общества и заживалъ припѣваючи, имѣя всегда въ уѣздѣ самую прибыльную практику... Къ тому же ему такъ немного нужно было для жизни... Въ тѣхъ мѣстахъ, гдѣ происходитъ описываемое дѣйствіе, онъ появился года съ полтора тому назадъ, вскорѣ со многими передружился и зажилъ не горюючи. "Засидѣлся я у васъ что-то долгонько, говорилъ онъ въ шутку:-- нигдѣ такъ долго не оставался. Вѣрно, пора начинать еще что нибудь..." Ну, вотъ въ настоящее время и затѣвалъ что-то.

Таковъ-то былъ Маркинсонъ, на котораго мы наткнулись у Забуцкаго.

XV.

Когда больная стала ужь поправляться, все семейство собиралось по вечерамъ въ ея комнату...

Разъ, послѣ чаю, именно кажется на седьмой день, Кошинъ сидѣлъ въ комнатѣ больной. Старикъ графъ и Толя тоже были недавно здѣсь, но только что вышли на минуту... Кошинъ сидѣлъ на стулѣ, приставленномъ къ самой кровати, какъ разъ противъ больной и читалъ ей что-то вслухъ, остальные слушали... Плохо читалось: Кошинъ часто ошибался, былъ разсѣянъ и жаловался все на головную боль. Онъ дѣйствительно все это время былъ страшно разсѣянъ и безпокоенъ, хотя и старался бороться и не показывать этого. Теперь, какъ только посторонніе вышли, онъ опустилъ книгу на колѣни и поднялъ на больную грустный, измученный взглядъ...

Больная постаралась усиленно улыбнуться ему въ отвѣтъ и, можетъ быть, желая ободрить его и увѣрить, что ей лучше, протянула ему ьа встрѣчу руки...

-- Тебѣ было жаль меня, ты измучился, мой милый? произнесла она любяще...

Тотъ молча взялъ простертыя къ нему руки, ноднесъ ихъ ладонями къ своему лицу, положилъ на себя и безумно, почти не отрываясь губами, судорожно сталъ цаловать эти исхудалые теперь, тонкіе пальцы...

Дѣвушка почувствовала влажность на рукахъ отъ его слезъ. Она хотѣла его утѣшить, что-то ему сказать, но въ это время вдругъ раздались поснѣшные шаги подъ самою дверью. Кошинъ едва успѣлъ выпустить руки дѣвушки и выпрямиться на стулѣ...

Вошенъ поспѣшно Маркинсонъ.

-- Ну, барыня, прощайте, объявилъ онъ:-- зашелъ проститься. Завтра чуть свѣтъ ѣду.

Та стала выражать сожалѣніе и удивилась, что онъ такъ скоро ѣдетъ.

-- Позвольте, Маркинсонъ, вотъ сейчасъ papa вернется, засуетилась она.

Маркинсонъ сѣлъ. Черезъ минуту больная, какъ ни въ чемъ не бывало, уже шутила по своему обыкновенію съ нимъ: она вмѣстѣ со всѣми давно успѣла полюбить его -- какъ онъ смѣшилъ и развлекалъ ее разсказами въ послѣдніе дни про жидовъ, хохловъ и нѣмцевъ, какой неисчерпаемый запасъ и какая непринужденность, жизнь, энергія проглядывали въ каждомъ словѣ простяка! Это даже занимало ее: она такъ не привыкла ничего подобнаго видѣть въ той средѣ, гдѣ жила. Между ними даже появилась та интимность, родъ той легкой дружбы, какая почти всегда устанавливается между женщиной и "своимъ" докторомъ.

Скоро графъ вернулся въ комнату. За ними явился и Толя. Толя оказался юношей еще очень молодымъ, лѣтъ девятнадцати, съ рѣшительнымъ взглядомъ и длинными модными волосами, которые онъ поминутно живописно старался расчесывать всею пятернею руки и которыми, видимо, щеголялъ...

Оказалось, что старому графу уже извѣстно объ отъѣздѣ доктора... Онъ объявилъ дочери, что Маркинсонъ находитъ возможнымъ, чтобы нѣмецъ продолжалъ теперь леченіе, что они уже уговорились и что доктору и по служебнымъ дѣламъ нельзя долѣе оставаться. Больная опять высказала сожалѣніе, что придется такъ скоро разстаться.

-- Ничего, утѣшилъ графъ: -- мы надѣемся, что докторъ сдѣлаетъ намъ честь -- позволитъ считать его въ числѣ нашихъ добрыхъ знакомыхъ и будетъ заѣзжать, если случится быть неподалеку.

И графъ обнялъ доктора при этихъ словахъ за талью, какъ-бы желая показать ему этою маленькою фамильярностію, что въ самомъ дѣлѣ хотятъ считать его близкимъ.

-- Да, да, сказала радостно графиня, протягивая Маркинсону руку: -- мы будемъ очень сердиться, Маркинсонъ, если все это знакомство только этимъ визитомъ и кончится. Мы всѣ такъ полюбили васъ... Маркинсонъ только кланялся, да ерошилъ свои космы.-- Вы позволите, Маркинсонъ, сдѣлать вамъ на память маленькій подарокъ? Тутъ въ деревнѣ ничего достать нельзя было, оговорилась она: -- мы вотъ съ papa согласились... одну бездѣлушку... И она приказала Катеринѣ Францовнѣ принести.

Бездѣлушка уже по самой величинѣ своей оказалась не бездѣлушкой, потому что нѣмка только съ помощью лакея могла ее принести: внесли простой, досчатый ящикъ. Изъ него вынули что-то бережно завернутое въ бумагу, бумагу оборвали и тогда глазамъ всѣхъ явилась прелестнѣйшая вещица, когда-либо выходившая изъ рукъ парижскихъ затѣйниковъ-ювелировъ: блестящій, массивной бронзы трехногій столикъ съ малахитовою доскою, выложенною по серединѣ дорогою мозаиковою звѣздою.

-- Это вашей женѣ отъ меня, сказала Лиза Забуцкая.

-- Полноте, Лизавета Ильинишна, разсмѣялся докторъ и бросился бѣжать къ дверямъ, но графъ загородилъ ему дорогу и, смѣясь, удержалъ бѣглеца за руку.

-- Нельзя, нельзя, дѣвица предлагаетъ.

-- Да помилуйте, за что-съ?

-- Точно вы не знаете, чѣмъ и она, и мы всѣ вамъ обязаны, упрекаетъ Илья Борисычъ.

-- Не возьму, ни за что не возьму. Да это меня знакомые на смѣхъ подымутъ, говоритъ весь переконфузившійся Маркинсонъ:-- у меня канура, хлѣвъ... Помилуйте, куда мнѣ это!... еще мужчинѣ!

-- Это и не вамъ, Маркинсонъ, возражаетъ больная: -- это вашей женѣ: это дамская вещь.

-- Помилуйте, графиня, у меня и жены-то никакой нѣтъ, ха-ха-ха!

-- Вы же говорили papa?

-- Обманулъ-съ. И онъ еще пуще хохочетъ.

-- Фи! какой срамъ, шутитъ дѣвушка, въ шутку закрывая лицо руками: -- солгали.

-- За то вы теперь будете здоровы.

-- Все-таки, все-таки, фуй! цѣлями не оправдываются.

-- Не оправдываются, за то и не всегда вылечиваются женатыми акушерами. Я не виноватъ.

Всѣ продолжаютъ смѣяться вмѣстѣ съ нимъ и уговаривать упрямца принять подарокъ. Графиня даже обидѣлась этимъ отказомъ. Долго не могли добиться даже того, чтобы Маркинсонъ объяснилъ, что "главное" заставляетъ, его отказываться... Наконецъ онъ началъ что-то объяснять, полусбиваясь, нехотя, и видимо конфузясь говорить... Это показалась всѣмъ очень страннымъ, особенно въ немъ. Онъ все что-то налегалъ на то, что подарокъ слишкомъ цѣненъ, что это увеличило бы его докторскій гонораръ, что у него есть "свои резоны".

Графъ все успокоивалъ его, увѣрялъ, что это идетъ у нихъ отъ чистаго сердца, что онъ наконецъ увлекается, что это излишній ригоризмъ. Онъ жалъ ему руку и улыбаясь замѣтилъ, что этакъ у него, пожалуй, найдется какая-нибудь оригинальная отговорка и тогда, когда онъ, графъ, будетъ съ нимъ разсчитываться за леченіе.

-- Этого ложнаго классицизма (онъ въ шутку употребилъ тутъ это выраженіе) не имѣется, не грѣшны, засмѣялся Маркинсонъ.

-- Почему же?

-- Тутъ уже можетъ существовать право.

-- Какое?

-- Право гонорара, вознагражденія за трудъ.

Забуцкій какъ-то уже свысока, снисходительно улыбнулся на это, какъ будто считалъ послѣднее выраженіе доктора только пышною фразою. Онъ снялъ очки и сталъ, не торопясь, въ раздумьи, протирать стекла платкомъ.

Но Кошинъ не вытерпѣлъ, завидѣвъ возможность пустить въ ходъ своего научнаго конька. Онъ не даромъ слылъ на службѣ за финансиста и принадлежалъ въ Петербургѣ къ какому-то кружку "любителей политической экономіи" и въ этомъ еще кружку, только что тогда сформировавшемся, выставлялся фритредеромъ.

-- Позвольте, докторъ, вмѣшался онъ: -- позвольте, вы изволили употребить выраженіе: право гонорара, право вознагражденія за трудъ... Вы, конечно, знаете, что въ наукѣ именно то, что вы называете правомъ на какое-либо вознагражденіе, едва-ли не самый сбивчивый вопросъ.

Маркинсонъ посмотрѣлъ на него удивленно. Ему вовсе не желалось научно смотрѣть на этотъ вопросъ.

-- По этому вопросу существуетъ дѣлая самостоятельная литература, продолжалъ Кошинъ: -- и, къ сожалѣнію, до сихъ поръ нечего не уяснено... Всѣ признаютъ, такъ-сказать, только инстинктивно, что оно существуетъ и никакъ не могутъ уловить, изъ какихъ ингредіентовъ всегда слагается онъ.

-- Отчего же-съ?

-- Отчего? Онъ красиво пожалъ плечами: -- есть такія вещи въ природѣ.

-- Да, да, напримѣръ, какъ божество, вставилъ поспѣшно и не совсѣмъ кстати Илья Борисычъ: -- какъ Богъ, котораго мы всѣ чувствуемъ -- онъ поднялъ даже и руку вверхъ -- но что это такое, какая это сила, каковы ея размѣры -- это ускользаетъ отъ насъ.

-- Консерваторы-экономисты, между тѣмъ не унимался молодой политико-экономъ, выставляютъ, вы знаете, главнымъ образомъ, права капитала; радикалисты -- вѣдь и въ наукѣ всегда существуютъ всѣ эти цвѣта -- радикалисты признаютъ право капитала, по приравниваютъ къ нему и право труда; и, наконецъ, соціалисты выше всего ставятъ право труда, а право капитала почти ни во грошъ не ставятъ... Кто же правъ?

-- Ну, да тутъ, словомъ, не мѣсто разсуждать, это научный вопросъ, сказалъ графъ.

Но Кошинъ уже слишкомъ зарвался въ споръ, чтобы сразу остановиться.

-- Тѣмъ не менѣе, сколько ни спорили, продолжалъ онъ: -- сколько ни писали, вопросъ этотъ врядъ-ли не такъ же далекъ отъ удовлетворительнаго разрѣшенія, какъ и въ началѣ спора, и такимъ образомъ все-таки вы должны признать, что наукой не открыто еще такихъ реактивовъ, которые во всякомъ данномъ случаѣ могли бы показать намъ безошибочно, какіе элементы входятъ въ ту... спецію, улыбнувшись, объяснилъ онъ: -- которую мы согласились называть -- правомъ и въ какомъ размѣрѣ каждый. А безъ этого, согласитесь, невозможно пытаться опредѣлить самаго размѣра гонорара... Вѣдь вы вѣрно за науку?

Маркинсонъ все это прослушалъ со вниманіемъ, нѣсколько только насмѣшливо пощипывая подбородокъ: ему, впрочемъ, не нравилось только то, что Кошинъ такъ ужь научно повелъ рѣчь.

-- Все, что вы изволили сказать, совершенно справедливо, сказалъ онъ Кошину спокойно: -- но это-то и подтверждаетъ мою правоту. И такъ, право признается?...

-- Признается, признается...

-- Только размѣры его не могутъ быть опредѣлены, такъ-какъ эта сторона не поддается до сихъ поръ нашимъ усиліямъ?...

-- До сихъ поръ эта сторона вопроса только неясный абстрактъ нашего ума, объяснилъ нѣсколько уже фуфырно ученый чиновникъ.

-- Въ такомъ случаѣ, какъ и всюду, доктору остается одно -- брать подачку. Такъ и поступаютъ всѣ наши собратья.

-- Ну, зачѣмъ же, зачѣмъ такъ крайне выражаться? возстали всѣ, хотя внутренно и соглашались, что выводъ былъ вѣрно сдѣланъ докторомъ. Люди стараго покроя всего больше боятся называть вещи ихъ настоящими именами.

-- Мнѣ же кажется, что пока наука не поможетъ намъ здѣсь чѣмъ нибудь, добросовѣстнѣе было бы придержаться вѣковаго правила во всѣхъ человѣческихъ сдѣлкахъ -- правила договора.

-- Какъ это, какъ это?

-- Торговаться.

Всѣ стали въ тупикъ.

-- Конечно, конечно, поспѣшно сказалъ графъ послѣ нѣкотораго раздумья: -- это будетъ самое логическое, самое справедливое.-- И посмотрѣлъ вопросительно на Кошина.

-- Я вамъ впередъ и сказалъ, въ первый же день, что это будетъ стоить, напомнилъ графу Маркинсонъ, улыбаясь.

Графъ только теперь понялъ, какое важное значеніе имѣло тогдашнее предупрежденіе доктора...

Все это было такъ оригинально, такъ неожиданно, что всѣ не могли не прійдти на минуту въ недоумѣніе... Но насмѣшки не было замѣтно... Всѣ понимали, что каково бы ни было личное мнѣніе каждаго о такой системѣ, а смѣяться не надъ чѣмъ: такъ ярко, послѣдовательно являлась здѣсь честность и вѣрность вывода оригинала. А у Толи Забуцкаго -- у того даже глаза разгорѣлись, духъ захватило...

-- Вы, докторъ, большой идеалистъ, сжимая руку Маркинсона, сказалъ только графъ. И улыбнулся добродушно.

Помолчали, подумали еще...

-- И вы держитесь этому и въ своей практикѣ? спросилъ немного погодя Кошинъ.

-- Пытаюсь по крайней-мѣрѣ.

-- И вамъ не приходится спотыкаться? по правдѣ скажите.

-- Почти... И въ денежномъ отношеніи концы съ концами свожу вотъ уже сколько лѣтъ.

-- Ничего не могу возразить противъ этого, сказалъ противникъ и замолчалъ, хотя и зачесалъ при этомъ недовѣрчиво подбородокъ.

Опять общее раздумье.

-- Да, все тутъ зависитъ отъ характера, сказалъ графъ, но вотъ что, вдумываясь продолжалъ говорить онъ, все еще не будучи въ состояніи освободиться отъ впечатлѣнія, навѣяннаго оригинальностью доктора, вотъ что -- это имѣетъ и свои дурныя стороны, вѣдь это щекотливый вопросъ -- ваше докторское дѣло, съ такою теоріею въ немъ -- одинъ шагъ до черствости. Въ другомъ дѣлѣ -- не сошлись -- и ничего, а тутъ ужасно! Что вы дѣлаете, если бѣдный попадается, немогущій заплатить сколько вы запросили?

Онъ опять надѣлъ очки, сдвинулъ ихъ на лобъ и уставился пристально на Маркинсона.

-- Я, графъ, не безъ гордости хотя и слегка покраснѣвъ, объяснилъ докторъ: -- съ самаго начала моей службы, съ тѣхъ поръ какъ обезпеченъ такимъ образомъ въ необходимомъ, лечу всѣ податныя сословія и всѣхъ бѣдныхъ даромъ, и ни съ одного еще ни копейки не взялъ... За нихъ у меня богатые расплачиваются, смѣясь, поспѣшно прибавилъ онъ: -- это въ нѣкоторомъ родѣ у меня l'impôt sur la richesse.

"Чудакъ, несомнѣнно чудакъ", насмѣшливо вертѣлось у всѣхъ на умѣ.

-- Только на какомъ же это правѣ можно заставить одного платить за другого? замѣчаетъ Кошинъ.

Докторъ пожалъ плечами.

-- На какомъ въ Англіи легально существуетъ poor-tax? въ свою очередь спросилъ онъ.

Кошинъ хотѣлъ доказать несостоятельность съ научной точки зрѣнія всего, что носитъ филантропическую подкладку, но графъ послѣ нѣкотораго раздумья вмѣшался горячо, призналъ, что строгой, юридической или, если Кошинъ желаетъ, экономической основы это за себя не имѣетъ, но мораль, человѣческое и христіанское чувство за это, и что потому онъ за доктора и лично самъ всегда съ охотой заилагилъ бы въ три-дорога медику, еслибы зналъ, что это избавитъ трехъ бѣдняковъ отъ платы.

Такъ-таки въ этотъ разъ и не уговорили его взять столикъ. Онъ все отшучивался, ухватился за обыкновенную въ подобныхъ случаяхъ штуку -- попросилъ у графини портретъ, отсмѣялся и отдѣлался таки... Онъ далъ больной послѣднее наставленіе, какъ беречься, и посовѣтовалъ графу, какъ только станетъ окончательно крѣпчать больная, держать ее болѣе на воздухѣ,-- даже садовничать, копать совѣтывалъ, ѣздить верхомъ, развлекаться находилъ полезнымъ, и выѣзжать больше, не сидѣть дома.

Докторъ дружески со всѣми распрощался и ушелъ въ сопровожденіи графа, который пригласилъ его въ кабинетъ.

У себя въ кабинетѣ графъ снова повторилъ Маркинсону, даже съ нѣкоторою торжественностію, увѣренія, что никогда не забудетъ оказанной имъ услуги и, дружески пожимая ему руку, по оросилъ его взять безъ церемоніи пять радужныхъ на первый разъ. Къ немалому удивленію графа, оказалось новое непредвидѣнное препятствіе: Маркинсонъ рѣшительно отказывался принять деньги, отговариваясь, что у него правило не брать ничего, пока паціентъ не выздоровѣетъ, и что онъ, во всякомъ случаѣ, не возьметъ столько, а возьметъ, какъ сказалъ, сто рублей.

-- Что тутъ прикажете дѣлать? въ отчаяніи, и уже немного сердясь, сказалъ графъ, шлепая себя но колѣну.

-- Я, въ этомъ случаѣ, поступаю, какъ адвокатъ, объяснилъ Маркинсонъ: -- приносятъ ему дѣло, надѣется выиграть, хватаетъ у него знаній и силъ -- онъ договаривается и начинаетъ. Проигралъ -- ничего не получаетъ, по своей же винѣ; выигралъ -- твое, что выторговалъ.

-- Утопія, любезный докторъ, прекрасная, честная, благородная, но все-таки утопія, перебилъ графъ, беря его за руки: -- и не болѣе.

Маркинсонъ уже обидѣлся.

-- Позвольте вамъ замѣтить, графъ, сухо сказалъ онъ на эти насмѣшки: -- что вамъ ничто не даетъ права смѣяться и называть утопіею то, приложимость чего я уже нѣсколько лѣтъ на практикѣ испытываю съ успѣхомъ, и смѣяться такъ, какъ вы не смѣетесь вѣрно надъ шарлатанствомъ прочихъ моихъ собратій.

-- Я беру свое слово назадъ и извиняюсь, благородно сказалъ графъ: -- я не такъ выразился.-- И онъ жметъ руки доктора.

-- Моя система, продолжалъ, не слушая извиненій, Маркинсонъ, ужь потому заслуживаетъ не насмѣшки, что она могила для невѣждъ... Это не мало!... Теперь что?-- шулерство, чистѣйшее шулерство, всегда направо падаетъ, всегда выигрываетъ. Ни самолюбія, ни гордости! Одна мерзкая, хищная страсть поживы! Ткнулъ носъ въ дверь -- и рубль, ткнулъ въ другую -- другой. Есть ли польза больному, нѣтъ ли, докторъ все-таки свое возьметъ... По нашему же такъ: человѣкъ говоритъ, что животъ у него болитъ, голова или глазъ. Вольно? спрашиваю.-- Больно, говоритъ.-- Давай, говорю я, смотря по трудности болѣзни, рубль, пять рублей, десять, или двадцать-пять... Ужь тамъ мое дѣло, въ день ли я тебя вылечу или въ мѣсяцъ -- все равно пять, десять или двадцать-пять рублей получу. Не вылечу -- при тебѣ хоть твои деньги останутся... Предоставляю вамъ, графъ, самому рѣшить, гдѣ болѣе честности и въ чемъ менѣе черствости, предложилъ докторъ.

-- Спору нѣтъ, спору нѣтъ, любезнѣйшій Николай Ѳедоровичъ, горячо говорилъ графъ, держа его за обѣ руки: -- спору нѣтъ, что это прекрасно, что это благородно. Но свѣта не передѣлаете -- и все-таки -- утопія, я скажу, хоть сердитесь, хоть нѣтъ.

-- Однако, она мнѣ служитъ нѣсколько лѣтъ, и не измѣняетъ. А до другихъ мнѣ нѣтъ дѣла.

Илья Борисычъ пожалъ плечами...

-- Но теперь, улыбаясь добродушно, опять началъ онъ: -- но теперь, вы сдѣлаете мнѣ исключеніе на этотъ разъ, не станете отравлять моего семейнаго счастья настоящей минуты и возьмете... Неправда ли?

И онъ опять протянулъ руку съ деньгами.

Маркинсонъ попятился.

-- Просите, графъ, что нибудь другое... Исключеніемъ я васъ обидѣлъ бы.

И онъ снова пустился объяснять, что если, черезъ мѣсяцъ или два, не явятся симптомы этой же болѣзни у больной и все войдетъ въ правильную норму, то это будетъ значить, что леченіе было вѣрно и теперь окончено.

-- Тогда я самъ пришлю графу счетъ за леченіе, предупредилъ онъ, безъ всякой ложной церемоніи.

-- Да, да. Ну, и по крайней-мѣрѣ, вы тогда не обидите меня, старика, который, опять повторю вамъ, считаетъ себя многимъ вамъ обязаннымъ по настоящему случаю...

-- Очень немногимъ, графъ. Это вамъ такъ кажется. Пустячное было дѣло.

-- Да, да, это скромность... И возьмете, продолжалъ графъ, и возьмете не какіе нибудь несчастные сто рублей, а тѣ деньги, которыя я вамъ дружески предложу, оговорилъ онъ.

-- При всемъ моемъ уваженіи и къ вамъ и ко всему, что я у васъ здѣсь встрѣтилъ, сказалъ съ чувствомъ докторъ:-- я и тутъ вамъ не могу сдѣлать исключеніе.

-- Это просто обида, докторъ, печально говоритъ Забуцкій: -- я, кажется, не заслужилъ этого.

-- Я могу, если угодно, вотъ что вмѣсто того попросить у графа... У меня есть дѣло, даже не одно, а нѣсколько. Если позволите, я разскажу въ короткихъ словахъ.

Графъ сейчасъ же охотно согласился, страшно засуетился, самъ опять подалъ ему стулъ, усадилъ передъ собою и самъ усѣлся противъ, такъ что колѣнки ихъ даже сталкивались.

Маркинсонъ началъ передавать ему поочередно сущность всѣхъ своихъ слѣдственныхъ дѣлъ, съ которыми возился столько лѣтъ. И теперешнее со врачебною управой передалъ. Это послѣднее у него только что начиналось.

-- Можетъ ли это быть? воскликнулъ графъ, когда выслушалъ весь разсказъ доктора.

-- Я вамъ ручаюсь... И никакого движенія, никакого хода не даютъ, такъ и умерло, такъ и не слышно... Положатъ подъ сукно -- и баста... Терпѣніе испытываютъ... Съ одного мѣста на другое переводятъ нарочно почаще, чтобы замаять, чтобы заставить выйдти въ отставку. Не лучше ли прямо выгнать? Вѣдь это іезуитизмъ, графъ, согласитесь?

-- Совершенно съ вами согласенъ, сказалъ Забуцкій, вставая:-- и очень вамъ даже благодаренъ, что вы мнѣ это сказали. Теперь мой долгъ не скрывать этого... Я васъ попрошу составить мнѣ обо всемъ этомъ, нѣчто въ родѣ памятной записки,-- я препровожу куда слѣдуетъ, при своемъ письмѣ, да и въ Петербургѣ, увидѣвшись, передамъ директору медицинскаго департамента. Тамъ, вѣроятно, ничего этого не знаютъ... И еще могу вамъ вотъ что сдѣлать: дамъ вамъ письмо къ вашему губернатору. Онъ человѣкъ хорошій, молодой, либеральный, съ нимъ мы много работали вмѣстѣ по крестьянскому вопросу. Одъ, вѣроятно, для меня сдѣлаетъ. Вамъ будетъ оказана всевозможная помощь къ раскрытію этихъ злоупотребленій. Ручаюсь вамъ.

Графъ проводилъ доктора черезъ всѣ длинные аппартаменты своего дворца до дверей комнаты, отведенной доктору, дружески простился, обѣщалъ завтра рано утромъ прислать обѣщанное письмо на имя либеральнаго губернатора, а потомъ опять вернулся въ комнату дочери (гдѣ опять засталъ всю компанію), чтобы передать своимъ, отчасти съ ироніею, а болѣе съ сочувствіемъ, новыя открытія на счетъ эксцентричности доктора.

Дочь прослушала все это съ любопытствомъ, Кошинъ съ capкастическою улыбкою, а Толя... Толя съ краской затаеннаго восторга на лицѣ, съ текущими слюнками, если можно такъ выразиться.

-- Рисовка, замѣтилъ Кошинъ, элегантно запуская свои тонкіе пальцы въ бакенбарды.

Графъ даже разсердился; слегка, впрочемъ.

-- Прекрасная рисовка, сказалъ онъ: -- пятьсотъ рублей для бѣднаго человѣка деньги не малыя, согласитесь?

-- И идеализація... Идеалистъ, какъ вы же нашли давича, графъ, добавилъ насмѣшливо Кошинъ:-- кого они удивить хотятъ?

Графъ уже вспыхнулъ.

-- Что же, что идеалистъ?... И святые, и герои, и поэты всегда бываютъ идеалисты au fond... Значитъ ли изъ этого, что нѣтъ святыхъ или не было поэтовъ и героевъ, или что это нехорошо? Это не возраженіе.

А Толя по своему это же выразилъ:

-- Вотъ это такъ люди, сказалъ онъ, когда отецъ, сдѣлавъ послѣднее возраженіе Кошину и, оставшись нѣсколько недоволенъ скептицизмомъ своего молодого друга, вышелъ изъ комнаты: -- вотъ это такъ люди! (Это относилось къ доктору), а мы что?-- Аристократы!-- И ушелъ изъ комнаты, хлопнувъ дверью.

Кошинъ даже принялъ это на свой счетъ.

Толя же до перваго часу не ложился, и все ходилъ взволнованный по комнатѣ, погладывая попрежнему съ текущими слюнками на дверь, откуда снизу свѣтился огонекъ у доктора. (Это докторъ оканчивалъ свою записку, надъ которою трудился всѣ эти дни). Толѣ все хотѣлось войти къ доктору и онъ все не рѣшался...

Наконецъ, безконечное шаганіе обратило вниманіе Маркинсона и онъ выглянулъ въ дверь, передъ тѣмъ, какъ совсѣмъ уже готовился лечь въ постель.

Толя подошелъ къ нему... Тотъ удивленно посмотрѣлъ на безпокойное лицо молодого графа.

-- Я... я въ отчаянномъ положеніи, задыхаясь, выговорилъ Толя: -- я... я окруженъ аристократами... Маркинсонъ чуть не фыркнулъ -- такъ это было неожиданно, некстати, и глупо.

-- Покойной ночи, графъ, сказалъ онъ и затворилъ дверь у него подъ носомъ.

-- Я васъ глубоко уважаю, добавилъ-было поспѣшно Толя, но Маркинсонъ этого ужь не слышалъ.

У юноши даже лицо вытянулось, даже слезы выступили.

Утромъ докторъ уѣхалъ изъ Петровскаго, отправивъ записку, которую писалъ всѣ эти дни, въ частную медицинскую газету, издававшуюся въ губернскомъ городѣ.

Такъ въ Петровскомъ и осталась по немъ слава, что хорошій человѣкъ, но... "большой идеалистъ".

Послѣдуемте теперь во вторую часть романа.

Частъ вторая.

НА СВѢЖЕМЪ ВОЗДУХѢ.

I.

Маркинсонъ выѣхалъ изъ Петровскаго очень рано, такъ-какъ Петровское было на самомъ концѣ уѣзда, а городъ на другомъ; значитъ до дому было далеко, а ему хотѣлось поспѣть къ вечеру домой, чтобы въ состояніи быть, отдохнувъ и справивъ кое-какія запущенныя казенныя бумаги и дѣла по больницѣ, дня черезъ два пуститься въ Сейминскъ, на что онъ уже и прежде имѣлъ разрѣшеніе отъ своего начальства... (Сейминскъ былъ ихъ губернскій городъ). Предстоящее со врачебной управой дѣло, по поводу котораго было теперь припасено у него письмо графа къ "либеральному" губернатору; записка, которую онъ послалъ изъ Петровскаго въ медицинскую газету и которая, какъ разсчитывалъ онъ, хотя и поспѣла бы такимъ путемъ скорѣе въ редакцію, но не могла бы появиться, по всей вѣроятности, въ газетѣ безъ личныхъ переговоровъ съ редакціею -- о чемъ онъ и самъ писалъ туда, предупреждая о скоромъ своемъ пріѣздѣ; возможность теперь, кромѣ того, лично ее подать губернатору, въ отдѣльной запискѣ, наконецъ, закупки и другія дѣла -- все это заставляло его непремѣнно предпринять эту поѣздку.

Веселымъ ѣхалъ онъ теперь домой... Такъ же бойко, какъ и тогда, когда мы въ первый разъ на него наткнулись, бѣжала его тройка, поотдохнувши изрядно въ Петровскомъ... Правая пристяжная, вообще конь норовитый, пошаливала, подлягивая поминутно и порываясь нести, такъ что Маркинсонъ, сначала приказывавшій кучеру подстегивать шалуна, теперь крикнулъ,чтобы тотъ не распускалъ лошадей и держалъ крѣпко на возжахъ.

-- Отъѣлись, подлыя... Лафа была, замѣтилъ сквозь зубы кучеръ. А лошадей все-таки не сдерживалъ.

Все шло однакожъ пока хорошо... Только за версту или даже менѣе до Волковскихъ Выселковъ, откуда Маркинсонъ разсчитывалъ завернуть къ Таврову, чтобы дать лошадямъ минутку перевести духъ, послѣ двадцати-пятиверстнаго пути, и захватить кое-какія свои вещи, оставленныя тамъ тогда на пути въ Петровское -- только тутъ случилась непріятность, разстроившая разсчеты нашего героя: тройка, несдерживаемая кучеромъ, расшалилась окончательно, въ узкомъ мѣстѣ испугалась двухъ мальчишекъ, кинувшихся у околицы съ огорода къ плетню, чтобы посмотрѣть проѣзжихъ, бросилась въ сторону, хватила на пень, колесо съ осью остались на мѣстѣ, тарантасъ присѣлъ бокомъ на землю, кучеръ полетѣлъ съ козелъ, одна изъ дрогъ лопнула и Маркинсонъ тоже вылетѣлъ, такъ-какъ фартукъ у тарантаса былъ не застегнутъ, но успѣлъ-тики удержаться на крылѣ, вскочить снова въ тарантасъ и съ трудомъ, съ помощью подоспѣвшихъ съ огорода бабъ и проѣзжаго мужика, загородившаго на счастье узкую дорогу, успѣлъ-таки остановить лошадей.

Никто однакожъ не ушибся, слава-Богу, и пришлось отдѣлаться испугомъ...

Пришлось выйдти изъ экипажа, посердиться на кучера, даже обругать мальчишекъ, но тѣмъ не менѣе, по осмотрѣ, прознать невозможнымъ ѣхать дальше въ такомъ тарантасѣ: ось была сломана и задъ весь исковерканъ...