Две были и еще одна

День был ясен и тепел; к закату сходящее солнце

Ярко сияло на чистом лазоревом небе. Спокойно

Дедушка, солнцем согретый, сидел у ворот на скамейке;

Глядя на ласточек, быстро круживших в воздушном пространстве,

Вслед за ними пускал он дымок из маленькой трубки;

Легкими кольцами дым подымался и, с воздухом слившись,

В нем пропадал. Маргарита, Луиза и Лотта за пряжей

Чинно сидели кругом; самопрялки жужжали, и тонкой

Струйкой нити вилися; Фриц работал, а Энни,

Вечный ленивец, играл на траве с курчавою шавкой.

Все молчали: как будто ангел тихий провеял.

«Дедушка, — Лотта сказала, — что ты примолк? Расскажи нам

Сказку; вечер ясный такой; нам весело будет

Слушать». — «Сказку? — старик проворчал, высыпая из трубки

Пепел, — все бы вам сказки; не лучше ль послушать вам были?

Быль расскажу вам, и быль не одну, а две». Опроставши

Трубку и снова набив ее табаком, из мошонки

Дедушка вынул огниво и, трут на кремень положивши,

Крепко ударил сталью в кремень, посыпались искры,

Трут загорелся, и трубка опять задымилась. Собравшись

С мыслями, дедушка так рассказывать с важностью начал:

«Дети, смотрите, как все перед нами прекрасно; как солнце,

Медленно с неба спускаясь, все осыпает лучами;

Реин золотом льется; жатва как тихое море;

Холмы зеленые в свете вечернем горят; по дорогам

Шум и движенье; подняв паруса, нагруженные барки

Быстро бегут по водам; а наша приходская церковь…

Окна ее как огни меж темными липами блещут;

Вкруг мелькают кресты на кладбище, и в воздухе теплом

Птицы вьются, мошки блестящею пылью мелькают;

Весь он полон говором, пеньем, жужжаньем… прекрасен

Мир господень! сердцу так радостно, сладко и вольно!

Скажешь: где бы в этом прекрасном мире господнем

Быть несчастью? Ан нет! и не только несчастье  злодейство

Место находит в нем. Видите ль там, на высоком пригорке,

Замок в обломках? Теперь по стенам расцветает зеленый

Плющ, и солнце его золотит, и звонкую песню беспечно,

Сидя в траве, на рожке там играет пастух. А на Рейне

Видите ль вы небольшой островок? Молодая из кленов

Роща на нем расцвела; под тенью ее разостлавши

Сети, рыбак готовит свой ужин, и дым голубою

Струйкой вьется по зелени темной. Взглянуть, так прекрасный

Рай. Ну слушайте ж: очень недавно там, на пригорке,

Близко развалин замка, стояла гостиница — чистый,

Светлый, просторный дом, под вывеской Черного вепря.

В этой гостинице каждый прохожий в то время мог видеть

Бедную Эми. Подлинно бедная! дико потупив

Голову, в землю глаза неподвижно уставив, по целым

Дням сидела она перед дверью трактира на камне.

Плакать она не могла, но тяжко, тяжко вздыхала;

Жалоб никто от нее не слыхал, но, боже мой! всякий,

Раз поглядевши ей, бедной, в лицо, узнавал, что на свете

Все для нее миновалось: мертвою бледностью щеки

Были покрыты, глаза из глубоких впадин сверкали

Острым огнем; одежда была в беспорядке; как змеи,

Черные кудри по голым плечам раскиданы были.

Вечно молчала она и была тиха, как младенец;

Но порою, если случалось, что ветер просвищет,

Вдруг содрогалась, на что-то глаза упирала и, пальцем

Быстро туда указав, смеялась смехом безумным.

Бедная Эми! такою ль видали ее? Беззаботно

Жизнью, бывало, она веселилась, как вольная пташка.

Помню и я и старые гости Черного вепря,

Как нас радушной улыбкой и ласковым словом встречала

Эми, как весело шло угощенье. И все ей друзьями

Были в нашей округе. Кто веселость и живость

Всюду с собой приносил? Кого, как любимого гостя,

С криками вся молодежь встречала на праздниках? Эми.

Кто всегда так опрятно и чинно одет был? Кого наш священник

Девушкам всем в образец поставлял? Кто, шумя как ребенок

Резвый на игрищах, был так набожно тих за молитвой?

Словом: кто бедным был друг, за больными ходил, с огорченным

Плакал, с детьми играл, как дитя? Все Эми, все Эми.

Господи боже! она ли не стоила счастья? А вышло

Все напротив. Она полюбила Бранда. Признаться,

Этот Бранд был молод, умен и красив; но худые

Слухи носились об нем: он с людьми недобрыми знался;

В церковь он не ходил; а в шинках, за картами, кто был

Первый? Бранд. Колдовством ли каким он понравился Эми,

Сам ли господь ей хотел послать на земле испытанье,

С тем, чтоб душа ее, здесь в страданьях очистившись, прямо

В рай перешла — не знаю, но Эми была уж невестой

Бранда, и все жалели об ней. Ну послушайте ж: вечер

Был осенний и бурный; в гостинице Черного вепря

Два сидели гостя; яркое пламя трещало в камине.

«Что за погода! — сказал один. — Не раздолье ль в такую

Бурю сидеть у огня и слушать, как ветер холодный

Рвется в оконницы?» — «Правда, — другой отвечал, — ни за что бы

Я теперь отсюда не вышел; ужас, не буря.

Месяц на́ небе есть, а ночь так темна, что хоть оба

Выколи гла́за; плохо тому, кто в дороге». — «Желал бы

Знать я, найдется ль такой удалец, чтоб теперь в тот старинный

Замок сходить? Он близко, шагов с три сотни, не боле;

Но, признаться, днем я не трус, а ночью в такое

Время пойти туда, где, быть может, в потемках

Гость из могилы встретит тебя, — извините; с живыми

Сладить можно, а с мертвым и смелость не в пользу; храбрися

Сколько угодно душе, а что ты сделаешь, если

Вдруг пред тобою длинный, бледный, сухой, с костяными

Пальцами станет, и два ужасные глаза упрутся

Дико в тебя, и ты ни с места, как камень? А в этом

Замке, все знают, нечисто; и в тихую ночь там не тихо;

Что же в бурю, когда и мертвец повернется в могиле?» —

«Страшно, правда; а я об заклад побьюся, что наша

Эми не струсит и в замок одна-одинешенька сходит». —

«Бейся, пробьешь». — «Изволь, по рукам! ты слышала, Эми?

Хочешь ли новую шляпку выиграть к свадьбе? Сходи же

В замок и ветку нам с клена, который между обломков

Там растет, принеси; я знаю, что ты не боишься

Мертвых и бредням не веришь. Согласна ли, Эми?» — «Согласна, —

Эми сказала с усмешкой. — Бояться тут нечего, разве

Бури; а против ночных привидений защитой молитва».

С этим словом Эми пошла. Развалины были

Близко; но ветер выл и ревел; темнота гробовая

Все покрывала, и тучи, как черные горы, задвинув

Небо, страшно ворочались. Эми знакомой тропинкой

Входит без всякого страха в средину развалин;

Клен недалеко; вдруг ветер утих на минуту; и Эми

Слышит, что кто-то идет живой, а не мертвый; ей стало

Страшно… слушает… ветер снова поднялся и снова

Стих, и снова послышалось ей, что идут; в испуге

К груде развалин прижалася Эми. В это мгновенье

Ветром раздвинуло тучи, и месяц очистился. Что же

Эми увидела? Два человека — две черные тени —

Крадутся между обломков и тащат мертвое тело.

Ветер ударил сильней; с головы одного сорвалася

Шляпа и к Эминым прямо ногам прикатилась; а месяц

В ту минуту пропал, и все опять потемнело.

«Стой! (послышался голос) шляпу ветром умчало». —

«После отыщешь, прежде окончим работу: зароем

Клад свой», — другой отвечал, и они удалились. Схвативши

Шляпу, стремглав пустилась к гостинице Эми. Бледнее

Смерти в двери вбежала она и долго промолвить

Слова не в силах была; отдохнув, наконец рассказала

То, что ей в замке привиделось. «Вот обличитель убийцам!» —

Шляпу поднявши, громко примолвила Эми; но тут же

В шляпу всмотрелась… «Ах!» и упала на пол без чувства:

Брандово имя стояло на шляпе. Мне нечего боле

Вам рассказывать. В этот миг помутился рассудок

Бедной Эми; господь милосердый недолго страдать ей

Дал на земле: ее отнесли на кладби́ще. Но долго

Видели столб с колесом на пригорке близ замка: прохожим

Он приводил на память и Бранда и бедную Эми.

Все исчезло теперь, и гостиницы нет; лишь могилка

Бедной Эми цветет, как цвела, и над нею спокойно».

Дедушка кончил и молча стал выколачивать трубку.

Внучки также молчали и с грустью смотрели на церковь:

Солнце играло на ней, и темные липы бросали

Тень на кладбище, где Эми давно покоилась в гробе.

«Вот вам другая быль, — сказал, опять раскуривши

Трубку, старик. — Каспар был беден. К буйной, развратной

Жизни привык он, и сердце в нем сделалось камнем. Но жадным

Оком смотрел на чужое богатство Каспар. На злодейство

Трудно ль решиться тому, кто шатается праздно, не помня

Бога? Так и случилось. Каспар на ночную добычу

Вышел. Вы видите остров на Рейне? Вдоль берега вьется

Против этого острова, мимо утеса, дорожка.

Там, у самой дорожки, под темным утесом, в ночное

Позднее время Каспар засел и ждал: не пройдет ли

Кто-нибудь мимо? Ночь прекрасна была; освещенный

Полной луной островок отражался в воде, и густые

Клены, глядяся в нее, стояли тихо, как черные тени;

Все покоилось… волны изредка в берег плескали,

В листьях журчало, и пел соловей. Но, злодейским

Замыслом полный, Каспар не слыхал ничего; он иное

Жадным подслушивал ухом. И вот напоследок он слышит:

Кто-то идет по дороге; то был одинокий прохожий.

Выскочил, словно как зверь из берлоги, Каспар; и недолго

Длилась борьба между ими: бедный путник с тяжелым

Стоном упал на землю, зарезанный. Мертвое тело

В воду стащил Каспар и вымыл кровавые руки;

Брызнули волны, раздавшись под трупом, и снова слилися

В гладкую зыбь; все стало по-прежнему тихо, и сладко

Петь продолжал соловей. Каспар беззаботно с добычей

В путь свой пошел; свидетелей не было; совесть молчала.

Скоро истратил разбойник добытое кровью, и скоро

Голым стал он по-прежнему. Годы прошли; об убийстве,

Кроме бога, никто не проведал; но слушайте дале.

Раз Каспар сидел за столом в гостинице. Входит

Старый знакомец его, арендарь Веньямин; он садится

Подле Каспара; он крепко, крепко задумчив; и вправду

Было о чем призадуматься: денно и ночно работал,

Честно жил Веньямин, а все понапрасну; тяжелый

Крест достался ему: семью имел он большую;

Всех одень, напой, накорми… а чем? И вдобавок

Новое горе постигло его: жена от тяжелой

Скорби слегла в постель, и деньги пошли за лекарство;

Бог помог ей; но с той поры все хуже да хуже; и часто

Нечего есть; жена молчит, но тает как свечка;

Дети криком кричат; наконец остальное помещик

В доме силою взял, в уплату за долг, и из дома

Выгнать грозился. Эта беда с Веньямином случилась

Утром, а вечером он Каспара в гостинице встретил.

Рядом с ним он сидел у стола; опершись на колено

Локтем, рукою закрывши глаза, молчал он, как мертвый.

«Что с тобой, Веньямин? — спросил Каспар. — Ты как будто

В воду опущен. Послушай, сосед, не распить ли нам вместе

Кружку вина? Веселее на сердце будет; отведай».

Кружку взял Веньямин и выпил. «Тяжко приходит

Жить, — сказал он. — Жена умирает, и хилые кости

Не на чем ей успокоить: злодеи последнюю взяли

Нынче постелю. А дети — господи боже мой! лучше б

Им и мне в могилу. Помещик наш нынешней ночью

В замок свой пышный поедет и там на мягких подушках,

Вкусно поужинав, сладко заснет… а я, воротяся

В дом мой, где голые стены, что найду там? Бездушный!

Я ли Христом да богом его не молил? У него ли

Мало добра?.. Пускай же всевышний господь на судилище страшном

Так же с ним немилостив будет, как он был со мною!»

Слушал Каспар и в душе веселился, как злой искуситель;

В кружку соседу вина подливал он, и скоро зажег в нем

Кровь, и потом из гостиницы вышел с ним вместе. Уж было

Поздно. «Сосед, — Веньямину он тихо шепнул, — господин твой

Нынешней ночью один в свой замок поедет; дорога

Близко, она пуста; а мщенье, знаешь ты, сладко».

Речью такой был сражен Веньямин; но тяжкая бедность,

Горе семьи, досада, хмель, темнота, обольщенье

Слов коварных… довольно, чтоб слабое сердце опутать.

Так ли, не так ли, но вот пошел Веньямин за Каспаром;

Против знакомого острова сели они под утесом,

Близко дороги, и ждут; ни один ни слова; не смеют

Вслух дышать и слушают молча. Их окружала

Тихая, темная ночь; звезд не сверкало на небе,

Лист едва шевелился, без ропота волны лилися,

Все покоилось сладко, и пел соловей. Душа Веньямина

Вдруг согрелась: в ней совесть проснулась, и он содрогнулся.

«Нечего ждать, — он сказал, — уж поздно; уйдем, не придет он». —

«Будь терпелив, — злодей возразил, — пождем, и дождемся.

Доле зато дожидаться его возвращенья придется

В замке жене; да будет напрасно ее нетерпенье».

Сердце от этих слов повернулось в груди Веньямина;

Вспомнил свою он жену и сказал: «Теперь прояснилась

Совесть моя; не поздно еще, не хочу оставаться!» —

«Что ты? — воскликнул Каспар. — Послушался совести; бредит.

Ночь темна, река глубока, здесь место глухое;

Кто нас увидит?» Мороз подрал Веньямина по коже.

«Кто нас увидит? А разве нет свидетеля в небе?» —

«Сказки! здесь мы одни. В ночной темноте не приметит

Нас ни земной, ни небесный свидетель». Тут неоглядной

Прочь от него побежал Веньямин. И в это мгновенье

Темное небо ярким, страшным лучом раздвоилось;

Все кругом могильная мгла покрывала; на том лишь

Месте, где спрятаться думал Каспар, было как в ясный

Полдень светло. И вот пред глазами его повторилось

Все, что он некогда тут совершил во мраке глубокой

Ночи один: он услышал шум от упавшего в воду

Трупа; он черный труп на волнах освещенных увидел;

Волны раздвинулись, труп нырнул в них, и все потемнело…

Дети, долго с тех пор под этим утесом, как дикий

Зверь, гнездился Каспар сумасшедший. Не ведал он кровли;

Был безобразен: лицо как кора, глаза как два угля,

Волосы клочьями, ногти на пальцах как черные когти,

Вместо одежды гнилое тряпье; худой, изможденный,

Чахлый, все ребра наружу, он в страхе все жался к утесу,

Все как будто хотел в нем спрятаться и все озирался

Смутно кругом; но порою вдруг выбегал и, на небо

Дико уставил глаза, шептал: «Он видит, он видит».

Дедушка, быль досказав, посмотрел, усмехаясь, на внучек.

«Что же вы так присмирели? — спросил он. — Видно, рассказ мой

Был не на шутку печален? Постойте ж, я кое-что вспомнил,

Что рассмешит вас и вместо научит. Слушайте. Часто

Мы на свою негодуем судьбу; а если рассудишь,

Как все на свете неверно, то сердцем смиришься и станешь

Бога за участь свою прославлять. Иному труднее

Опыт такой достается, иному легче. И вот как

Раз до премудрости этой, не умствуя много, а просто

Случаем странным, одною забавной ошибкой добрался

Бедный немецкий ремесленник. Был по какому-то делу

Он в Амстердаме, голландском городе; город богатый,

Пышный, зданья огромные, тьма кораблей; загляделся

Бедный мой немец, глаза разбежались; вдруг он увидел

Дом, какого не снилось ему и во сне: до десятка

Труб, три жилья, зеркальные окна, ворота

С добрый сарай — удивленье! С смиренным поклоном спросил он

Первого встречного: «Чей это дом, в котором так много

В окнах тюльпанов, нарциссов и роз?» Но, видно, прохожий

Или был занят, или столько же знал по-немецки,

Сколько тот по-голландски, то есть не знал ни полслова;

Как бы то ни было, Каннитферштан! отвечал он. А это

Каннитферштан есть голландское слово, иль, лучше, четыре

Слова, и значит оно: не могу вас понять. Простодушный

Немец, напротив, вздумал, что так назывался владелец

Дома, о коем он спрашивал. «Видно, богат не на шутку

Этот Каннитферштан», — сказал про себя он, любуясь

Домом. Потом отправился дале. Приходит на пристань —

Новое диво: там кораблей числа нет; их мачты

Словно как лес. Закружилась его голова, и сначала

Он не видал ничего, так много он разом увидел.

Но наконец на огромный корабль обратил он вниманье.

Этот корабль недавно пришел из Ост-Индии; много

Вкруг суетилось людей: его выгружали. Как горы,

Были навалены тюки товаров: множество бочек

С сахаром, кофе, перцем, пшеном сарацинским. Разинув

Рот, с удивленьем глядел на товары наш немец; и сведать

Крепко ему захотелось, чьи были они. У матроса,

Несшего тюк огромный, спросил он: «Как назывался

Тот господин, которому море столько сокровищ

Разом прислало?» Нахмурясь, матрос проворчал мимоходом:

Каннитферштан. «Опять! смотри пожалуй! Какой же

Этот Каннитферштан молодец! Мудрено ли построить

Дом с богатством таким и расставить в горшках золоченых

Столько тюльпанов, нарциссов и роз по окошкам?» Пошел он

Медленным шагом назад и задумался; горе

Взяло его, когда он размыслил, сколько богатых

В свете и как он беден. Но только что начал с собою

Он рассуждать, какое было бы счастье, когда б он

Сам был Каннитферштан, как вдруг перед ним — погребенье.

Видит: четыре лошади в черных длинных попонах

Гроб на дрогах везут и тихо ступают, как будто

Зная, что мертвого с гробом в могилу навеки отвозят;

Вслед за гробом родные, друзья и знакомые молча

В трауре и́дут; вдали одиноко звонит погребальный

Колокол. Грустно стало ему, как всякой смиренной

Доброй душе, при виде мертвого тела; и, снявши

Набожно шляпу, молитву творя, проводил он глазами

Ход погребальный; потом подошел к одному из последних

Шедших за гробом, который в эту минуту был занят

Важным делом: рассчитывал, сколько прибыли чистой

Будет ему от продажи корицы и перцу; тихонько

Дернув его за кафтан, он спросил: «Конечно, покойник

Был вам добрый приятель, что так вы задумались? Кто он?»

Каннитферштан! был короткий ответ. Покатилися слезы

Градом из глаз у честного немца; сделалось тяжко

Сердцу его, а потом и легко; и, вздохнувши, сказал он:

«Бедный, бедный Каннитферштан! от такого богатства

Что осталось тебе? Не то же ль, что рано иль поздно

Мне от моей останется бедности? Саван и тесный

Гроб». И в мыслях таких побрел он за телом, как будто

Сам был роднею покойнику; в церковь вошел за другими;

Там голландскую проповедь, в коей не понял ни слова,

Выслушал с чувством глубоким; потом, когда опустили

Каннитферштана в землю, заплакал; потом с облегченным

Сердцем пошел своею дорогой. И с тех пор, как скоро

Грусть посещала его и ему становилось досадно

Видеть счастье богатых людей, он всегда утешался,

Вспомнив о Каннитферштане, его несметном богатстве,

Пышном доме, большом корабле и тесной могиле».