Цеикс и Гальциона

Отрывок из Овидиевых «Превращений»

Цеикс, тревожимый ужасом тайных, чудесных видений,

Был готов испытать прорицанье Кларийского бога —

В Дельфы же путь заграждали Форбас и дружины флегиан.

Он приходит к своей Гальционе, верной супруге,

Ей сказать о разлуке… сказал… ужаснулась, и хладом

Грудь облилася, бледность ланиты покрыла, слезами

Очи затмились, трикраты ответ начинала — трикраты

Скованный горем язык изменял; наконец возопила,

Частым рыданием томно-печальную речь прерывая:

«Милый супруг мой, какою виной от себя удалила

Я твое сердце? Ужели не стало в нем прежней любови?

Ты равнодушно теперь покидаешь свою Гальциону;

Путь выбираешь дальнейший; я уж милей в отдаленье.

Странствуй ты по земле — тогда бы сердце не знало

Страха в печали; была бы тоска без заботы… но моря,

Моря страшусь; ужасает печальная мрачность пучины;

Волны — я зрела вчера — корабельны обломки носили;

Здесь не раз на гробницах пустых имена я читала.

Друг, не вверяйся надежде бесстрашного сердца; не льстися

Дружбой родителя, бога Эола, могущего силу

Ветров смирять и море по воле мутить и покоить.

Раз овладевши волнами, раскованны ветры не знают

Буйству границ; и земля и моря им покорны; сгоняют

Тучи на небо и страшным огнем зажигают их недра.

Ах! чем боле их знаю (а знать их должна; я младенцем

Часто в жилище отца их видала), тем боле страшусь их.

Если ж ни просьбы, ни слезы мои над тобою не властны,

Если уж в море далекое должно, должно пускаться,

Друг, возьми с собою меня: мы разделим судьбину;

Зная, чем стражду, менее буду страдать; что ни встретим,

Всё заодно; без разлуки неверным волнам предадимся».

Тронутый жалобной речью супруги, сын Люциферов

Долго безмолвствовал, в сердце тая глубокое горе.

Но, постоянный в желанье, он вверить своей Гальционы

Вместе с собой произволу опасного моря не смеет.

Хочет ее убедить ободрительным словом… напрасно!

Нет убежденья печальной душе. Наконец он сказал ей:

«Долго разлука и краткая длится; но я Люцифером

Светлым клянусь возвратиться, если допустит судьбина,

Прежде чем дважды луна в небесах совершиться успеет».

Сим обетом надежду на скорый возврат ожививши,

Он повелел спустить на волны ладью и, не медля,

Снасти устроить и всё изготовить к далекому бегу.

Видит ладью Гальциона и, вещей душой предузнавши

Будущий рок, содрогнулась, слезы ручьем полилися;

Нежно прижалась к супругу лицом безнадежно печальным;

Томно шепнула: «прости!» — и пала без чувства на бреге.

Медлит унылый супруг; но пловцы уж рядами взмахнули

Весла, прижав их к могучим грудям, и согласным ударом

Вспенили влагу. Тронулось судно. Она отворила

Влажные очи и видит его у кормы… Удаляясь,

Знаком прощальным руки он последний привет посылает;

Тем же знаком она отвечала. Дале и дале

Берег уходит, и очи лица распознать уж не могут;

Долго, долго преследует взором бегущее судно;

Но когда и оно в отдаленье пространства пропало,

Силится взором поймать на мачте играющий парус;

Скоро и парус пропал. И безмолвно в чертог опустелый

Тихо пошла Гальциона и пала на одр одинокий…

Ах! и чертог опустелый, и одр, и все раздражало

Грустное сердце, твердя о далекоплывущем супруге.

Судно бежит. Вдруг ветер шатнул неподвижные верви;

Праздные весла к бокам ладии прислонив, корабельщик

Волю дал парусам и пустил их свободно по мачте:

Полные ветром попутным, шумя, паруса натянулись.

Море браздя, половину пути уж ладья совершила;

Берег повсюду равно отдален, повсюду невидим.

Вдруг перед ночью надулися волны, море белеет;

Сильный порывистый ветер внезапно ударил от юга.

«Свить паруса!» — возопил ужаснувшийся кормщик… напрасно!

Ветра могучий порыв помешал повеленье исполнить;

Шумом ревущей волны заглушило невнятное слово.

Сами гребцы на работу бегут; один убирает

Весла, другой чини́т расколовшийся бок, тот исторгнуть

Силится парус у ветра; а тот, из ладьи выливая

В трещины бьющую воду, волны волнам возвращает.

Всё в беспорядке, а буря грозней и грозней; отовсюду

Ветры, слетаяся, бьются, и море, вздымаяся, воет;

Кормщик бодрость утратил, и сам, признавая опасность,

Где они, что им начать, от чего остеречься, не знает.

Властвует буря, ничтожны пред нею искусство и опыт;

Вихорь, вопли гребцов, скрыпенье снастей, непрерывный

Плеск отшибаемых волн и гром отовсюду… ужасно!

Воды буграми, и море то вдруг до самого неба

Рвется допрянуть и темные тучи волнами обрызгать;

То, подымая желтый песок из глубокия бездны,

Мутно желтеет; то вдруг чернее стигийския влаги;

То, опадая и пеной шипящей разбившись, белеет.

Мчится трахинское легкое судно игралищем бури;

Вдруг возлетит и как будто с утесистой горной стремнины

Смотрит в глубокий дол, в глубокую мглу Ахерона;

Вдруг с волной упадет и, кругом взгроможденному морю,

Видит как будто из адския бездны далекое небо.

Страшно гремит ладия, отшибая разящие волны:

Так раздаются удары в стене, тяжелым тараном

Глухо разимой иль брошенным тяжким обломком утеса.

Словно как пламенный лев свирепеет, теснимый ловцами,

Бешен встает на дыбы и грудью кидается в копья:

Так яримая ветром волна, бросаясь на мачты,

Судно грозится пожрать и ревет, над ним подымаясь.

Киль расшатался; утратив защиту смолы, раздалися

Бренные сшивы досо́к, и вторглась губящая влага;

Вдруг облака, расступившись, дождем зашумели; казалось,

Небо упало на море и море воздвиглося к небу.

Взмокли все паруса, смешались с водами пучины

Воды небес, и казалось, что звезды утратило небо.

Темную ночь густила темная буря; но часто

Молнии быстрым, излучистым блеском, летая по тучам,

Ярко сверкали, и бездна морская в громах загоралась.

Вдруг поднялся и бежит, раскачавшись, ударить на судно

Вал огромный. Подобно бойцу-великану, который

Дерзко не раз набегал на раскат осажденного града,

Сбитый, снова рвался, наконец, окрыляемый славой,

Силой взбежал на вершину стены один из дружины:

Так посреди стесненных валов, осаждающих судно,

Все перевыся главой, воздвигся страшный девятый;

Хлещет, бьет по скрыпучим бокам ладии утомленной,

Рвется, ворвался и вдруг овладел завоеванным судном.

Волны частью толпятся на приступ, частью вломились;

Все трепещет, как будто во граде, когда уж в проломы

Бросился враг и стена за стеною, гремя, упадает;

Тщетно искусство; мужество пало; мнится, что с каждой

Новой волною новая страшная смерть нападает.

Нет спасенья! тот плачет; тот цепенеет; тот мертвым

В гробе завидует; тот к богам посылает обеты;

Тот, напрасно руки подъемля к незримому небу,

Молит пощады; тот скорбит об отце, тот о брате,

Тот о супруге и чадах, каждый о том, что покинул;

Цеикс о милой своей Гальционе: одной Гальционы

Имя твердит он, тоскует по ней, но, тоскуя, утешен

Тем, что она далеко; хотел бы к домашнему брегу

Раз оглянуться, раз хотел бы лицом обратиться

К милому дому… но где же они? разъяренная буря

Все помутила; сугубою мглою черные тучи

Небо всё обложили, и ночь беспредельная всюду.

Вихорь вдруг налетел… затрещав, подломилась и пала

Мачта за край, и руль пополам. И, встав на добычу,

Грозен, жаден, смотрит из бездны вал-победитель.

Тяжкий, словно Афос, могучей рукою с подошвы

Сорванный, словно Пинд, обрушенный в бездну морскую,

Он повалился. Корабль, раздавленный падшей громадой,

Вдруг потонул. Одни из пловцов, захлебнувшись

В вихре пенных валов, не всплыли и разом погибли;

Часть за обломки ладьи ухватились. Цеикс руками,

Некогда скипетр носившими, стиснул отбитую доску;

В помощь отца, в помощь Эола, водою душимый,

Часто зовет он, но чаще зовет свою Гальциону;

С нею мысли и сердце; жаль ее, а не жизни;

Молит он волны: тело его до очей Гальционы

Милых донесть, чтоб родная рука его схоронила;

Он утопает, но только что волны дыханье отпустят,

Он Гальциону зовет, он шепчет водам: «Гальциона!»

Вдруг горой набежала волна, закипела и, лопнув,

Пала к нему на главу и его задавила паденьем…

Мраком задернувшись, в оную ночь был незрим и незнаем

Светлый Люци́фер: невластный покинуть вершины Олимпа,

Он в высоте облаками закрыл печальные очи.

Тою порою Эолова дочь, об утрате не зная,

Ночи свои в нетерпенье считает, готовит супругу

Платья, уборы готовит себе, чтоб и ей и ему нарядиться

В день возврата, ласкаясь уже невозможным свиданьем.

Всех богов призывая, пред всеми она зажигает

Жертвенный ладан, Юнону ж богиню усерднее молит,

Молит, увы! о погибшем, навек невозвратном супруге;

Молит, чтоб он был здоров, чтоб к ней возвратился, чтоб, верный,

Сердца не отдал другой… из стольких напрасных желаний

Только последнее слишком, слишком исполнено было.

Но мольбы Гальционы о мертвом тревожат Юнону:

Жертву и храм оскверняет рука, посвященная тени.

«Вестница воли богов (сказала Юнона Ириде),

Знаешь, где Сон обитает, безмолвный податель покоя.

К этому богу лети от меня повелеть, чтоб, не медля,

В образе мертвого Цеикса призрак послал Гальционе

Истину ей возвестить». Сказала… Ирида, в одежде

Яркостью красок блестящей, дугой в небесах отразившись,

Быстро порхнула к обители бога, в скалах сокровенной.

Есть в стороне киммериян пустая гора с каменистой

Мрачной пещерой; издавна там Сон обитает ленивый.

Там никогда — ни утром, ни в полдень, ни в пору заката —

Феб не сияет; лишь тонкий туман, от земли подымаясь,

Влажною стелется мглой, и сумрак сомнительный светит.

Там никогда будитель пернатых с пурпуровым гребнем

Дня не приветствует криком, ни пес — сторожитель молчанья

Лаем своим не смущает, ни говором гусь осторожный;

Там ни птицы, ни зверя, ни легкой ветки древесной

Шорох не слышен, и слова язык человечий не молвит;

Там живет безгласный Покой. Из-под камня сочася,

Медленной струйкой Летийский ручей, по хрящу пробираясь,

Слабым, чуть слышным журчанием сладко наводит дремоту;

Вход пещеры обсажен цветами роскошного мака

С множеством трав: из них усыпительный сок выжимая,

Влажная Ночь благодатно кропит им усталую землю.

В целом жилище нет ни одной скрыпучия двери,

Тяжко на петлях ходящей, нет на пороге и стража.

Одр из гебена стоит посредине чертога, задернут

Темной завесой; наполнены пухом упругим подушки.

Бог, разметавшись на ложе, там нежит расслабленны члены.

Ложе осыпав, Сны бестелесные, легкие Грезы

Тихо лежат в беспорядке, несчетны, как нивные класы,

Листья дубрав иль песок, на бреге набросанный морем.

Входит в пещеру младая богиня, раздвинув рукою

Вход заслонявшие Сны. Сиянье небесной одежды

Быстро темный чертог облеснуло. Встревоженный блеском,

Бог медлительно поднял очи и снова закрыл их;

Силится встать, но слабость голову сонную клонит;

Нехотя он приподнялся; шатаясь, оперся на руку;

Встал. «Зачем ты?» — спросил он богиню. Ирида сказала:

«Сон, живущих покой! о Сон, божество благодати!

Мир души, усладитель забот, усталого сердца

Нежный по тяжких трудах и печалях дневных оживитель,

Сон! повели, чтоб Мечта, подражатель обманчивый правде,

В город Ираклов Трахины под видом царя полетела

Там сновиденьем погибель супруга явить Гальционе.

Так повелела Юнона». Окончив, Ирида младая

Бога покинуть спешит: невольно ее покоряла

Сонная сила, и тихо кралось в нее усыпленье.

Снова лазурью по радуге светлой она полетела.

Бог из несметного роя им порожденных видений

Выбрал искусника, всех принимателя видов Морфея:

Выдумщик хитрый, по воле во всех он является лицах,

Всё выражает: и поступь, и телодвиженья, и голос,

Даже все виды одежд и каждому свойственны речи;

Но способен он брать лишь один человеческий образ.

Есть другой — тот является птицей, зверем, шипящим

Змеем, слывет на Олимпе Икелос, а в людях Фоветор.

Третий, мечтательный Фа́нтазос, дивным своим дарованьем

В камни, волны, пригорки, пни, во все, что бездушно,

С легкостью быстрой влетает. Они царям и владыкам

Чудятся ночью; другие ж народ и гражда́н посещают.

Бог, миновав их, из легкого сонмища вызвал Морфея

Волю Ириды свершить; потом, обессилен дремотой,

Голову томно склонил и в мягкий пух погрузился.

Тихо Морфей на воздушных, без шороха веющих крыльях

Мраком летит; он, скоро полет соверша, очутился

В граде Гемонском, и крылья сложил, и Цеиксов образ

Принял: бледен, подобно бездушному, наг, безобразен,

Он подошел к одру Гальционы; струею лилася

Влага с его бороды; с волос бежали потоки.

К ложу тихо склонившись лицом, облитым слезами,

Он сказал: «Я Цеикс; узнала ль меня, Гальциона?

Смерть ужель изменила меня? — Всмотрися — узнаешь;

Или хоть призрак супруга вместо супруга обнимешь.

Тщетны были моленья твои, Гальциона: погиб я.

В море Эгейском южный порывистый ветер настигнул

Нашу ладью, и долго бросал по волнам, и разрушил.

Мне в уста, напрасно твое призывавшие имя,

Влага морская влилась. Не гонец пред тобой, Гальциона,

С вестью неверной; не слуху неверному ныне ты внемлешь:

Сам я, в море погибший, тебе повествую погибель.

Встань же, вдова; дай слез мне, оденься в одежду печали.

О! да не буду я в Тартаре темном бродить неоплакан!»

Так говорил Морфей, и голос его был подобен

Голосу Цеикса; очи его непритворно слезами

Плакали; даже и руки свои простирал он как Цеикс.

Тяжко во сне Гальциона рыдала; сквозь сон протянула

Руки; ловит его, но лишь воздух пустой обнимает.

«Стой! — она возопила. — Помедли, я за тобою».

Собственный голос и призрак ее пробудили; вскочила

В страхе; ищет, очами кругом озираясь, тут ли

Виденный друг?.. На крик ее прибежавший невольник

Подал светильник — напрасно! нигде его не находит.

С горя бьет себя по лицу, раздирает одежду,

Перси терзает и рвет на главе неразвитые кудри.

«Что с тобой, Гальциона?» — спросила кормилица в страхе.

«Нет Гальционы, — она возопила, — нет Гальционы!

С Цеиксом вместе она умерла; оставь утешенье;

Он погиб: я видела образ его и узнала.

Руки простерла его удержать, напрасно — то было

Тень; но тень знакомая, подлинный Цеиксов образ.

Правда, почудилось мне, что в милом лице выражалось

Что-то чужое, не прежнее: прелести не было прежней.

Бледен, наг, утомлен, с волосами, струящими влагу,

Мне привиделся Цеикс, и там стоял он, печальный!

Вот то место… (и мутно глаза привиденья искали).

Друг! Не того ли страшилося вещее сердце, когда я

Так молила тебя остаться и ветрам не верить?

К смерти навстречу спешил ты… почто ж Гальциону

Здесь ты покинул? Вместе нам все бы спасением было.

Ах! тогда ни минуты бы жизни розно с тобою

Я не утратила: смерть постигла бы нас неразлучных.

Ныне ж в отсутствии гибну твоею погибелью; море

Все мое лучшее, всю мою жизнь в тебе погубило.

Буду безжалостней самого моря, если останусь

Тяжкую жизнь влачить, терпя нестерпимое горе.

Нет! не хочу ни терпеть, ни тебя отрекаться, о милый,

Бедный супруг мой; все разделим; пускай нас в могиле

Если не урна одна, то хоть надпись одна сочетает;

Розно прахом, будем хотя именами не розно».

Тут умолкла: печаль оковала язык, и рыданье

Дух занимало, и стоны рвалися из ноющей груди. —

Было утро; она повлеклася на тихое взморье,

К месту тому, откуда вслед за плывущим смотрела.

Там стояла долго: «Отсюда ладья побежала;

Здесь мы последним лобзаньем простились». Так повторяя

Прошлое думою, взор помраченный она устремляла

В даль морскую. Вдали, на волнах колыхаясь, мелькает

Что-то, как труп, — но что? Для печального взора не ясно.

Ближе и ближе, видней и видней; уже Гальциона

Может вдали распознать плывущее мертвое тело.

Кто бы ни был погибший, но бурей погиб он; и горько

Плача об нем, как бы о чужом, она возопила:

«Горе, бедный, тебе! и горе жене овдовевшей!»

Тело плывет, а сердце в ней боле и боле мутится.

Вот уж у брега; вот и черты различает уж око.

Смотрит… Кто ж? Цеикс. «Он! — возопила терзая

Перси, волосы, платье. С берега трепетны руки

К телу простерла. — Так ли, мой милый, так ли, несчастный,

Ты возвратился ко мне?..» В том месте плотина из камня

Брег заслоняла высокой стеной от приливного моря,

В бурю же ярость и силу напорной волны утомляла.

С той высокой стены в пучину стремглав Гальциона

Бросилась… Что же? о чудо! она взвилась, и над морем,

Воздух свистящий внезапно-расцветшим крылом разбивая,

Вдоль по зыбучим волнам полетела печальною птицей.

Жалобно в грустном полете, как будто кого прикликая,

Звонким щелкая носом, она протяжно стенала;

Прямо на труп охладелый и бледный она опустилась;

Нежно безгласного юным крылом обняла и как будто

Силилась душу его пробудить безответным лобзаньем.

Был ли чувствителен Цеикс, волны ль ему, колыхаясь,

Подняли голову, — что бы то ни было — он приподнялся.

Скоро, над их одиночеством сжалясь, бессмертные боги

В птиц обратили обоих; одна им судьба; и поныне

Верны бывалой любви; и поныне их брак не разорван.

Поздней зимней порою семь дней безбурных и ясных

Мирно, без слета сидит на плавучем гнезде Гальциона;

Море тогда безопасно; Эол, заботясь о внуках,

Ветры смиряет, пловца бережет, и воды спокойны.