ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ЧЕТВЕРТАЯ.
Дверь отворилась -- и въ комнату вошелъ генералъ.
Караульные встали.
-- Идите,-- сказалъ генералъ.-- Мнѣ надо поговорить съ нимъ...
Тѣ вышли.
При звукахъ голоса генерала Голощаповъ очнулся вдругъ отъ задумчивости. Словно, толкнулъ его кто...
Сердце его спазматически сжалось -- и ему трудно стало дышать...
Онъ поднялъ голову -- и глаза ихъ встрѣтились...
-- Вы? Зачѣмъ вы пришли?-- хрипло сказалъ онъ.-- Если затѣмъ, чтобы пристрѣлить -- такъ скорѣй! Я бы даже просилъ васъ объ этомъ. Мнѣ противно сознавать, что я вотъ живу. Это -- нѣчто тошнотворное! А если не за этимъ,-- уйдите. Я не хотѣлъ-бы васъ видѣть. Намъ не надо быть вмѣстѣ...
-- Зачѣмъ ты это сдѣлалъ?-- тихо спросилъ генералъ, не замѣчая того, что онъ говоритъ съ нимъ "на-ты".
-- Я любилъ и надѣялся (я не сознавалъ этой надежды, но она была), что когда я окончу университетъ и выбьюсь изъ своего положенія (а я добился-бъ всего!),-- тогда я стану къ ней ближе... А потомъ, когда пріѣхалъ Кравцевъ, я понялъ, что ничего этого не будетъ. И примириться я съ этимъ не могъ: я слишкомъ любилъ ее!
-- И что-жъ ты рѣшилъ тогда?
(Глаза ихъ встрѣтились).
-- Что я рѣшилъ -- вы это знаете. А потомъ -- я рѣшилъ покончить съ собой. Въ ружьѣ у меня приготовлены два заряда картечи. Но мнѣ помѣшали. Связали вотъ руки... И еслибъ вы приказали меня развязать, я бы не сталъ медлить. Вы-бъ не дошли и до крыльца дома,-- скоро...
-- Это -- здѣсь. А тамъ? Тамъ ты рѣшилъ изнасиловать мою дочь? (Голощаповъ молчалъ). И я радъ, что ты успѣлъ ее только убить! Она умираетъ...
-- Да?-- встрепенулся вдругъ Голощаповъ.-- О, она теперь ничьей ужъ не будетъ! Радъ и я... Теперь мнѣ все-равно!-- ласково улыбнулся онъ.-- Только-бъ вотъ руки...
-- Мнѣ хочется думать, что ты просто помѣшанный,-- сказалъ генералъ, внимательно всматриваясь...
-- Помѣшанный? Что-жъ,-- разсѣянно усмѣхнулся Голощаповъ:-- вамъ только это и остается думать! Вы у насъ отняли все: и землю, и хлѣбъ, и образованіе, искусства, науки, и нашъ досугъ, и наше достоинство человѣка (все!),-- и вамъ все еще мало! Вы хотите отнять у насъ и наше право любить... И когда мы цѣпляемся за это послѣднее наше право, боремся за него,--тогда вамъ кажется, что мы сходимъ съ ума...
Голощаповъ усмѣхнулся, и продолжалъ говорить, какъ-бы забывая, что онъ не одинъ...
-- Да. Но вы не учли того, что, уступивъ вамъ свои куски хлѣба, мы будемъ здѣсь меньше податливы. Ваши "лиліи, которыя не прядутъ", слишкомъ красивы, и мы не уступимъ ихъ Кравцевымъ... Нѣтъ! Здѣсь мы заспоримъ. И пусть ужъ беретъ тотъ, кто переплыветъ Геллеспонтъ въ бурную ночь, кто положитъ къ ногамъ любимой женщины подвигъ, а не лѣса по Волгѣ, и не пензенскія и саратовскія имѣнія (у насъ-же награбленныя). Я вотъ -- къ ногамъ лиліи кладу свою жизнь. Развяжите мнѣ руки -- и я покажу вамъ, какъ это дѣлаютъ! А -- Кравцевъ? Онъ умретъ, схоронивъ свою лилію? Или пойдетъ къ другой лиліи, съ своими саратовскими и пензенскими имѣніями?..
Голощаповъ усмѣхнулся -- и чѣмъ-то демоническимъ повѣяло отъ этой гримасы смѣха...
-- Взвѣсьте нашу любовь, и скажите,-- хрипло проговорилъ онъ:-- чья перетянетъ? Рядомъ съ нимъ, въ своей блузѣ съ оттянутыми карманами и въ стоптанныхъ башмакахъ, я былъ, конечно, смѣшонъ. Но здѣсь, въ этомъ спорѣ, на этихъ вѣсахъ,-- здѣсь я бы съ нимъ потягался!-- гордо сказалъ онъ.
Генералъ угрюмо молчалъ.
Въ комнатѣ стало тихо.
-- Богъ мой!-- простоналъ генералъ.-- И какъ я могъ не разсмотрѣть этого раньше! Какъ я могъ быть настолько слѣпымъ, чтобы запустить къ себѣ въ домъ эту отрыжку революціи!
Голощаповъ вздрогнулъ.
-- Отрыжку революціи? Но отрыжка бываетъ у тѣхъ, кто много успѣлъ проглотить, кто переѣлъ. А Революція въ Россіи не пировала и ей рыгать нечѣмъ. Вотъ тѣ, кто проглотилъ лѣса по Волгѣ, пензенскія и саратовскія имѣнія,-- да, тѣ могутъ рыгать, несмотря на всю свою благовоспитанность...
-- Ну, и отнимайте у насъ эти лѣса и эти имѣнія!-- дрожащимъ голосомъ сказалъ генералъ.-- Но не смѣйте касаться вашими грязными лапами до нашихъ женщинъ! Все-равно, вѣдь, онѣ брезгливо отъ васъ отвернутся! И вы только можете убивать ихъ, или пытаться звѣрски насиловать... Да и зачѣмъ онѣ вамъ? Вѣдь, вы и ихъ обратите въ кухарокъ!
-- А вы! Вы не обращаете нашихъ женщинъ въ кухарокъ? Было время, когда вы ихъ продавали на базарахъ, и заставляли кормить грудью вашихъ щенятъ! А мы мечтаемъ только о томъ, чтобы "лиліи, которыя не прядутъ", взяли веретено въ руки...
Генералъ всталъ.
Онъ давно ужъ брезгливо не слушалъ...
-- Вы уходите?-- встрепенулся Голощаповъ.-- Прошу васъ: прикажите развязать мнѣ руки! Вѣдь, все-равно, меня будутъ судить вашимъ Военнымъ Судомъ и -- повѣсятъ. Я не противъ мотка (онъ лучше жизни). Но, когда это будетъ? Пройдутъ недѣли... А удовольствіе жить я предоставляю г. Кравцеву. Прикажите. Неужели вамъ такъ хочется, чтобы меня непремѣнно повѣсили? И потомъ: вся эта исторія будетъ волочиться по всѣмъ этимъ судамъ и допросамъ.. Вы, генералъ, слишкомъ умны, чтобы не признать полную умѣстность моей просьбы. Вѣдь, единственно, что могло-бы васъ удержать въ данномъ случаѣ, это -- мысль, что я помѣшанный. Но вы видите, что этого нѣтъ...
Генералъ колебался -- и отвѣтилъ не сразу:
-- Да, ты правъ...
Онъ отворилъ дверь и позвалъ караульныхъ.
-- Развяжите его!
-- Спасибо!-- сказалъ Голощаповъ, и глаза его сверкнули довольствомъ...