ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ПЯТАЯ.
Генералъ вышелъ.
И то-же погожее утро (которое вдругъ окружило его) настойчиво продолжало жить своей ко всему равнодушной, спокойной и обособленной жизнью. Нѣжно дрожали серебристыя гривы высокихъ тополей, унося свои заостренныя макушки къ влажному, ясному небу...
Генералъ вздохнулъ и зашагалъ къ дому.
Къ нему подошелъ управляющій и что-то сталъ говорить ему. Но онъ ничего не слышалъ и понуро шагалъ. Они уже подходили къ крыльцу, какъ сзади нихъ глухо грянулъ выстрѣлъ...
Генералъ вздрогнулъ и снялъ фуражку...
-- Застрѣлился!-- сказалъ онъ, и, дойдя до крыльца, грузно сѣлъ.-- Идите и посмотрите -- что тамъ, и вернитесь сказать...
Управляющій побѣжалъ къ флигелю, а генералъ угрюмо потупился и все еще не покрывалъ головы. И недавнее чувство омерзенія и брезгливости къ "этому человѣку", которое дыбилось въ груди генерала, смѣнилось вдругъ чувствомъ жалости и виноватости передъ этимъ, недавно еще говорившимъ съ нимъ юношей, съ мученическимъ, блѣднымъ лицомъ и связанными руками...
..."Зачѣмъ я сказалъ развязать ему руки?"...
-- Ну, что?-- спросилъ онъ у подходившаго къ нему управляющаго, лицо котораго нервно подергивалось...
-- Застрѣлился... Это -- ужасно! Онъ выстрѣлилъ въ голову -- и выстрѣлъ разнесъ ему черепъ... Вотъ,-- протянулъ онъ дрожащей рукой генералу листокъ.-- Это лежало у него на столѣ...
Генералъ взялъ этотъ листокъ и прочелъ:
"Я прошу одной милости. Похоронить меня -- не рядомъ (объ этомъ я и просить не смѣю), а у ногъ той, которую я любилъ больше жизни. Если г. Кравцевъ изъявитъ желаніе занять это мѣсто (онъ, вѣроятно, любитъ не меньше меня),-- тогда я беру свою просьбу назадъ. Голощаповъ".
Слезы застлали глаза генерала...
-- Такъ это и будетъ!-- сказалъ онъ.-- Я не откажу ему въ его послѣдней просьбѣ, и онъ имѣетъ право на это...
Порывъ вѣтра заколыхалъ вдругъ листокъ въ рукѣ генерала, и старику показалось, что исписанный дрожащими каракулями листокъ слышалъ только-что сказанное -- и шепчетъ ему свою благодарность...