ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТЪ ШЕСТАЯ.
А въ шесть часовъ вечера того-же дня, въ домѣ генерала Талызина, служилась первая панихида о "ново-представленной боляринѣ Еленѣ". Стройная фигура мертвой поражала своей красотой и величаво-просто лежала на своемъ бѣломъ, усыпанномъ цвѣтами, ложѣ.
Запахъ ладона, который курчавымъ дымкомъ выходилъ изъ кадила; фигуры священнослужителей, въ ихъ золоченыхъ, вычурныхъ ризахъ, и стройный хоръ дѣтскихъ голосовъ (не было только съ ними ихъ регента),-- все это было такъ необычно въ огромномъ залѣ генеральскаго дома. Казалось, что фигуры картинъ испуганно и удивленно высматривали изъ своихъ наклоненныхъ массивныхъ рамъ; а эффектная композиція "Мѣднаго Всадника", готова была вотъвотъ ожить и тяжелымъ галопомъ стальныхъ копытъ задыбившагося коня унести своего молчаливаго и гордо отвернувшагося всадника, который такъ не любилъ всѣ эти обряды. Въ отворенныя двери сосѣднихъ комнатъ видно было, какъ съ портрета смѣется мефистофельское лицо Вольтера; а -- рядомъ стоящія съ нимъ -- голыя Нимфы почувствовали вдругъ наготу свою и испуганно кутались въ свои покрывала. Одной только Венерѣ нечѣмъ было прикрыться, помимо своихъ божественныхъ рукъ,-- и она отвернулась отъ этого мрачнаго и чуждаго ей обряда Смерти, которая никогда не посмѣетъ коснуться костлявой рукой холоднаго мрамора этой безсмертной..
Не по-себѣ было и "батюшкѣ", который всякій разъ, какъ обращался къ своей "паствѣ", недовольно обозрѣвалъ непривычную обстановку огромнаго зала, и ему все казалось, что онъ съ своимъ "причтомъ" здѣсь не у мѣста....
..."Языческая кумирня!" -- недовольно хмурился онъ, и отвернувшись -- взывалъ къ своему Богу...
Генералъ стоялъ, угрюмо потупившись. Юношески-стройная фигура его говорила о томъ, что онъ не сдается и, какъ старый солдатъ, стоически выноситъ удары судьбы. Но въ черныхъ и все еще красивыхъ глазахъ его свѣтилось недоумѣніе и даже протестъ...
..."Зачѣмъ? и кому это нужно!" -- безъ словъ вопрошало это лицо, угрюмо сдвинувъ властныя брови. А ярко-горящія свѣчи высокихъ Черновыхъ подсвѣчниковъ чадили, текли, и такъ-же безъ словъ отвѣчали ему, что все, что существуетъ, -- горитъ, погасаетъ и замѣняется новымъ. Все течетъ и безпрерывно мѣняется и уносится въ гераклитовскомъ потокѣ необходимости...
..."Но -- зачѣмъ? и -- кому это нужно?" -- упорно вопрошало лицо старика.
И ему хотѣлось раздвинуть эту ненужную необходимость вѣчно текущей смѣны вещей и задержать этотъ потокъ, въ которомъ тонула и эта, неподвижно лежащая, стройная дѣвушка, вчера еще живая и веселая, а сейчасъ -- окостенѣлая въ объятіяхъ смерти. Смерть эта дерзко вошла въ его домъ, со всѣми своими похоронными гимнами, попами, обрядами, ненавистными запахами, и неустранимо царитъ здѣсь...
Катя стояла сбоку Елены -- и въ темныхъ глазахъ дѣвушки притаились ужасъ и сдержанный крикъ... И она тоже хотѣла-бы вырвать Елену изъ ледяныхъ объятій смерти,-- она хотѣла-бъ разжать эти сомкнутыя руки, заставить открыться эти глаза, и -- поднявъ ее съ страшнаго ложа -- увести въ поле и въ лѣсъ, къ свѣту солнца и нѣжно-лазурному небу, которое недавно еще (вчера!) отражалось въ голубыхъ глазахъ ея сестры и трепетало въ ея нѣжной улыбкѣ... А непреклонно-холодная воля "чего-то" (того, чего нельзя было видѣть, и что она не умѣла назвать) толкало въ грудь эти порывы и леденило ихъ короткимъ и властнымъ словомъ: нельзя...
Шлаковъ не спускалъ съ Кати глазъ,-- онъ сторожилъ ее и боялся ея сосредоточенности и притихшаго ея настроенія. Онъ предпочелъ-бы слезы и крики, т.-е.-- открытое горе, которое рвется наружу, а не остается внутри и не вьетъ себѣ въ сердцѣ гнѣзда... Къ нему на грудь вылилось ея первое горе. Это было послѣ того, какъ онъ, соскочивъ у крыльца съ своей загнанной тройки, вбѣжалъ въ домъ -- и Катя рванулась къ нему съ воплемъ: "Докторъ, докторъ! Лена умретъ"... Она рыдала и билась у него на груди. Онъ утѣшалъ и ласкалъ ее, какъ ребенка. Онъ разглаживалъ ея ароматные, вспутанные волосы. Онъ цѣловалъ даже ихъ. И не одно только горе и жалость говорили у Шлакова,-- онъ былъ и счастливъ этою неожиданною близостью, и стыдился того, что не могъ заглушить въ себѣ тихой мелодіи чувства, которое пѣло ему не о смерти и горѣ этой довѣрчиво льнущей къ нему милой дѣвушки, а о чемъ-то другомъ... И вспоминая объ этомъ, Шлаковъ страдальчески морщился: онъ не хотѣлъ этой контрабанды случайной ласки, этого аромата волосъ, этихъ наивно-довѣрчивыхъ дѣтскихъ объятій...
..."Какъ все это гадко и подло!" -- искренно возмущался онъ, стараясь солгать самъ себѣ и быть только докторомъ...